# Майя: Листопад Оорта

Всеволод Рудашевский

Герои, уже знакомые нам по предыдущей книге, попадают в другой мир, где у них появляется уникальная возможность построить общество, основанное на принципах симпатии, открытости, искренности.

# Майя. Том 6: Листопад Оорта


Глава 01.


Начато: март 2014, Антарктида

Окончено: май 2014, Непал


- Я понимаю творчество не так, как ты. Совсем не так.

Он сидел, облокотившись на спинку стула и сложив руки на груди, словно подчеркивая этим, фиксируя, утверждая дистанцию между нами. Ну… дистанция и в самом деле между нами есть, и немалая. И это непривычно и вызывает смутные завихрения то ли беспокойства, то ли какой-то неуютности, неустроенности – словно открытая форточка во время ливня и сильного ветра – вроде немного некомфортно, когда ливневые брызги влетают в комнату, а с другой стороны как будто соприкасаешься с живым, ярким и таинственным. Конечно, и раньше такое было, что я чувствовал себя менее глубоким, менее опытным и умным - и во время общения с Фрицем, и с Эмили, но тут… тут совсем другое, и к этому непросто привыкнуть.

- Для тебя творчество, это всегда деятельность, созидание чего-то материального, ощутимого. Трудно представить себе творчество, которое не является творческой деятельностью, да? Невозможно.

Я кивнул, пожав плечами.

Он говорил медленно, иногда делая довольно большие паузы между фразами, и это тоже непривычно. Вообще-то, это довольно непросто и, я бы сказал, ответственно – говорить вот в таком стиле, с разрывами, паузами. Это надо быть очень уверенным в себе человеком. Ну и надо быть уверенным, что тот, с кем ты говоришь, не дурак – это утешает... Ведь если в паузах собеседнику будет попросту скучно и не о чем задуматься, то он начнет воспринимать тебя напыщенным дураком, а значит, если ты не хочешь, чтобы так и случилось, то все, что ты говоришь, должно быть наполнено смыслом в такой степени неожиданным и свежим, чтобы это в самом деле потребовало бы некоторого времени для переваривания, осмысления. Ну… ему пока что это всегда удавалось…

- Творчество – это всегда деятельность, - так же неторопливо продолжал он, - это всегда созидание, разумеется… и это несомненно только до того момента, пока у тебя вдруг не окажется достаточно энергии, чтобы получить опыт, который научит, что это совершенно не так. Что настоящее творчество – это то, что происходит с тобой, что ты переживаешь, а не то – как именно ты выражаешь это, и выражаешь ли вообще.

Снова пауза и тяжелый взгляд, который ощущаешь почти физически. Мысль меня задела. Интересно – иногда мысли пролетают, а иногда – останавливаются и останавливают время, захватывают, порождают пространство чистой ясности. Ведь бывает же ясность, которая пока еще не выражена мыслью и вполне может даже обойтись без этого, не теряя своей сути, а иногда даже очищаясь, становясь пронзительней именно в силу этой невыраженности, отсутствия четких дефиниций, границ, оттенков. Творчество – то же самое. Сейчас я переживаю именно это – творчество. Оно ничем не выражено – ни словом, ни жестом, но оно есть прямо сейчас – вот то же самое обостренное чувство творчества, которое мне знакомо.

За стеклом, отделяющим ресторан от внешнего мира, два мальчика лет семи-восьми. Один сидит на ступеньке, вытянув босые лапы, второй стоит и смотрит на дорогу. Я мог бы тысячу раз пройти мимо и обратить внимание только на босые лапки обоих пацанов, испытать всплеск нежности и желания прикоснуться, обласкать, обнять, и все бы ограничилось именно этим – безусловно приятным, конечно. Но этим бы и ограничилось. А сейчас я смотрю и… нежность создает общий фон, а главное – вот этот взгляд мальчика. Понятно, что если бы мне сейчас было дано прочесть его мысли или испытать то, что он испытывает, то в этом бы не было совершенно ничего интересного, это очень простой мальчик с простой пупсовой мордочкой. Нет совершенно ничего, что выделяло бы эту ситуацию из других, ничего совершенно! И все же… как будто весь окружающий мир плоский, а этот мальчик – выпуклый. Что-то есть в этой ситуации, что делает ее уникальной, особенной. И я переживаю ту же пронзительную открытость таинственному, что от ветра и ливня, и он прав – это и есть творчество, творчество простого переживания удивительно глубокого и удивительно простого момента. Я могу это описать словами, мог бы нарисовать или выразить музыкой, но это вторично и сейчас кажется совершенно несущественным. Главное – чтобы подольше продлилось это распахнутое чувство, чтобы не схлопнулось это первобытное, свежее пространство в груди. Много что откликается. Вот эта девушка, что идет мимо, совсем кстати не пупсовая, а очень даже обычная – но и она почему-то «выпуклая», и ее созерцание усиливает, поддерживает это молчаливое творчество.

Это переживается как открытие, мощное, торжественное открытие – того, что есть вот эта основа творческого состояния, что я переживаю это и теперь знаю, что это есть. И конечно хрен кому это объяснишь, отнесутся как к зауми, херне. Для них это и есть херня. Человеку, лишенному энергии, можно сказать о самой великой вещи на свете, а для него это будет просто бред и словоблудие.

Я перевел взгляд и остановил его на его лице. Все такой же плотный, тяжелый взгляд, который, впрочем, совершенно не напрягает, а даже наоборот, словно подпитывает.

Это слово всплыло не случайно. Это то, что я чувствую.

- Может ли само твое присутствие давать энергию, приводить к открытиям?

Я не думал, что он ответит. Он и не ответил. Отодвинул чашку, все так же неторопливо встал и ушел.

Значит на сегодня все.

На сегодня и в самом деле для меня достаточно, и он это наверняка почувствовал. Говорить о чем-то еще – значит переливать через край. В общем, я вполне себе представляю, что это можно почувствовать, глядя на человека. В этом как раз нет ничего очень уж необычного, наверное и я смог бы без особого труда это почувствовать, глядя на кого-то.

Я расплатился и вышел. Было облачно и стал накрапывать мелкий дождик, и я физически чувствовал, просто на самом деле, по-настоящему - чувствовал, что каждый момент созерцания дождя, мокрой дороги, встречных людей, черного винограда на лотке уличного торговца – каждый этот момент накапливается, наполняя изнутри. Каким-то образом я безошибочно определял – какой фрагмент окружающего мира «выпуклый» и наполняет меня, а какой безразличен. Это было совершенно очевидно, бесспорно, вне всяких сомнений, и это было так поразительно, что я чисто автоматически покачал головой от удивления и что-то пробормотал, совершенно бессмысленное, но восторженное. Хотя… почему я говорю, что «определял»? Ничего я не определял. Просто что-то усиливало наполненность, а что-то нет, вот и все. И было совершенно ясно, вот этой самой разлитой, мерцающей ясностью – ясно, что нет никакого смысла искать какие-то закономерности. Их попросту нет. Во всяком случае – их нет там, где я мог бы начать искать, а где их еще можно было бы выслеживать, я не имел никаких идей.

Всем окружающим глубоко на меня наплевать – какой-то турист, такой же мудак как и все остальные туристы. Мир просто тек мимо меня и позволял брать от себя столько, сколько я мог унести, впитать, пережить. Иногда затапливает чувством сладкого переполнения в груди, и небольшие сгустки наслаждения хаотично возникают и мягко затухают длинным нежным хвостом в совершенно произвольных местах – в паху, запястье, шее…


Вечером я смотрю сериалы. Один за другим. Практически все равно, ну просто совершенно пофиг – что там в них. Детектив или комедия, боевик или прочая хрень – какая разница. Я могу посмотреть четыре, пять серий подряд, и мне интересно. Интересно не от того, что происходит на экране моего ноутбука, а от того, что все это время происходит во мне, глубоко внутри, словно побулькивает и переливается, роняя смыслы, брызгаясь интересными вопросами или ответами. Просмотр сериалов очень подходит для этой деятельности… впрочем, какая же это «деятельность»… словно внешние, самые беспокойные контуры сознания прихватываются сюжетом, каким бы простым он ни был, и не мешают просто быть в это время. Когда выплескивается что-то особенно интересное, я ставлю на паузу и живу этим – минуту, другую, иногда могу сделать запись, а потом снова возвращаюсь к сериалам. В этом смысле просмотр фильмов ничем не отличается от прогулки.

Утром у меня теннис. Не слишком рано - чтобы не было прохладно и не рисковать растяжениями, да и высыпаться я люблю. Но и не слишком поздно, чтобы не было слишком жарко. Активная беготня и удары по мячу приносят сильное удовольствие телу, особенно когда хорошо получается. И это работает в унисон с сериалами, просто по-другому. Полное сосредоточение на процессе игры – сконцентрированность на точном подходе к мячу, на гармоничном развороте тела и замахе, на резком ударе ракеткой, быстрое просчитывание вариантов развития событий, мгновенные ускорения и взрывные пробежки – рассудок полностью успокоен на всем этом, тело полностью вовлечено и тоже каким-то образом «успокоено» прямо в процессе игры, и в какой-то момент вновь словно внутри открывается форточка, в которую задувает свежий брызгающийся ветер, и опять приходит творчество.

Я не имею ни малейшего понимания – сколько все это будет длиться и к чему приведет. Просто я следую нашему соглашению. Ну у меня и выбора нет. А если бы и был, я все равно выбрал бы именно это. Эмили привела информатора – в который уже раз она играет ключевую роль в моей жизни. Он поговорил с Фрицем и «выкупил» меня у него при условии, что мы будем встречаться через день и беседовать, и я так до сих пор и не понимаю, какой смысл он вкладывал в это слово. Значит ли это, что Фриц разыгрывал какую-то драму со своими целями, не обязательно даже плоско-корыстными? Не похоже, во всяком случае. Значит ли это, что информатор дает мне какой-то аванс и ждет отдачи спустя какое-то время? Ну, самое главное для меня тут, пожалуй, то, что кризис разрешился и моя жизнь вне опасности.

Интересно, почему вообще возникли сложности там, где их никто не ожидал, включая Фрица? Почему ежедневное вытаскивание меня путем «переигрывания истории» стало требовать все больше усилий и оставлять все меньше шансов на благополучный исход? И почему все-таки «выкупил»? Означает ли это, что Фриц поначалу нарочно поддерживал мою полную зависимость от него для того, чтобы я помог ему с работой по ту сторону стены, а потом все пошло не так?


Тут, в Филиппинах, я полностью предоставлен сам себе все то время, когда я не был на встречах с информатором, и конечно первым делом я залез на сайт знакомств. Многие филиппинские девочки как раз попадают в мой фетишный типаж: мелкие, ростом сто сорок – сто пятьдесят, с красивыми лапками и пупсовыми мордочками. В ответ на мои прямые письма с предложением пожить вместе в моем отеле, заниматься сексом, примерно пять процентов отвечает с ненавистью, семьдесят – вежливо отказываются, остальные более или менее осторожно соглашаются. При этом оказалось, что те, кто вежливо отказывается, почти всегда соглашается встретиться и подумать о сексе, если я им пишу, что секс для меня не главное, что конечно я понимаю, что прежде чем решить – хотят они со мной трахаться или нет, нам надо увидеться. По мере того, как разовых встреч с тем или иным сексуальным продолжением становилось все больше, мне все больше хотелось найти девушку с очень возбуждающей мордочкой и телом, которая так влюбилась бы в меня или, как минимум, привязалась бы ко мне, чтобы в этом появилась бы нежность, а не только сексуальная страсть. Поэтому я продолжал заходить на сайт и договариваться с новыми девчонками.

Еще бы найти умную девочку… но это вряд ли. В головах у них обычный догматический бред, туда даже залезать неохота. Люди способны придумать миллионы идиотских утверждений, и заниматься их опровержением – значит просрать свою жизнь. Иногда, особенно с пупсовой девочкой, по-прежнему возникают спазматические импульсы – прокомментировать очередной бред, разъяснить ей что-то, но до реализации эти всплески уже давно не доходят – неохота тратить время своей жизни на это. Сами должны разбираться, задумываться. А именно этого они и не хотят.


Иногда снимаю местных мальчиков. Иногда сильно возбуждает трахать такую филиппинскую обезьянку, если делать это не слишком часто:) У магазина сидел парень, на вид лет четырнадцать, значит на самом деле не меньше восемнадцати. Улыбнулся во весь рот, встретившись со мной взглядом. Сел рядом с ним, поговорил три минуты о какой-то ерунде, словно невзначай потискал его за ляжку, приобнял, посмотрел на его реакцию и позвал к себе в отель. Пупсовые податливые мальчики возбуждают. Привязал его к кровати, одев на него девчачьи трусики, вылизывал лапки, попку, животик, яички. К хую специально пока не прикасаюсь, так возбуждает – дразнить его. Он так и лежит с непрерывно стоящим хуем, попискивает. Потом развязал его, дал ему делать с собой все, что он хочет, теперь иногда притрагиваюсь к его хую, сжимаю, потискиваю его. Он очень страстно сосет, вылизывает лапы и яйца, и самое возбуждающее было, когда я засунул ему хуй полностью в попку, задрав его ножки и вылизывая их, и трахал его так, пока он не кончил. Второй раз он кончил мне в рот. Возбуждает покорность, с которой он подчиняется, и страстность, с какой он сам набрасывается на мои хуй, лапы, яйца. Возбуждает обращаться с ним как с девочкой – гладить, целовать спинку, попку, плечи, прижимать его к себе, целовать в пухлые отзывчивые губки. Договорились, что и завтра придет. Дал ему немного денег, хотя он и не просил – пусть будет дополнительный стимул прийти еще раз.


Руки еще словно чувствуют упругую попку. Очень приятно, потрахав пупсового мальчика, побыв почти час на грани оргазма, неторопливо гулять по парку. Здесь почти нет людей, и это здорово.

Всю жизнь я принимал «не могу» за «не хочу», с чем и связано огромное количество заблуждений в отношении разных людей. Людей, жизнь которых раздавлена глубинным отвращением к жизни, которое довлеет над ними. Глубинный страх перед жизнью и полное нежелание что-то в этом менять. Мне никогда не понять всех этих людей, которые мирно и медленно угасают, в которых попросту нет желания биться за свою свободу, за свою жизнь, за озаренные восприятия. Это хуже смерти, этого мне не понять и не принять никогда. Для них ничего не будет, кроме угасания.


Как много, оказывается, базируется на моей вере в людей, на мечте помогать им измениться, как будто бы они этого хотят... Мое стремление продолжать собственный поиск не ослабевает, но вот это чувство космического одиночества… оно все-таки грандиозно, и с ним никогда не получится примириться, с ним можно только сосуществовать вопреки всему. И можно только вообразить, хотя и совсем не хочется, каким было бы это одиночество, если бы вовсе не было и тех немногих людей, которые пусть и не рядом сейчас, но все-таки есть.


Глава 02.


- Цельность личности. Как бы ты ее определил?

- Ну…

Я пожал плечами и… к своему удивлению не нашелся что ответить. Не формулировал раньше. Но это не сложно сформулировать сейчас.

- Состояние, когда нет самоосуждения, когда всякое свое проявление воспринимается с позиции инженера, - мне все-таки пришлось взять паузу и задуматься. - То есть можно сказать, что над каждым своим проявлением… в отношении каждого своего проявления есть отношение… есть позиция доверия самому себе, уверенности в том, что это все имеет значение, что ли. Что это может стать шагом вперед.

- Ладно, пусть так…

- У людей никогда не бывает цельности личности, - мне захотелось закончить свою мысль, и он кивнул, выжидающе глядя. – Каким бы ни был человек внешне сильным, целеустремленным и самоуверенным, в нем всегда есть огромное количество самоосуждения, самоцензуры, густо замешанной на всех тех деструктивных уверенностях, которые ему пачками всовывали в детстве, да и во взрослом возрасте. Никто не верит в себя, причем не потому, что ему что-то не удается, а просто потому, что вера в себя сопряжена с глубоким, уже ставшим инстинктивным страхом взятия на себя чудовищной ответственности – быть самим собой, самому делать шаг в неизвестность, в будущее. Непрерывное самоосуждение, самоподавление гарантирует трепыхание в теплом и вонючем болоте ничтожества, в котором привычно гнить.

Так как он никак не реагировал и просто с интересом продолжал смотреть на меня, я решил закончить свою мысль.

- Если какое-то свое проявление очень неприятно, и осознание того, что у меня есть вот такое дерьмовое проявление переживается болезненно, так как рушатся и приятные представления о себе, и довольство, и складывается очень неприятный образ себя, то обычно для человека есть не так много вариантов: полностью все вытеснить, заложив тем самым бомбу замедленного действия в виде неизбежного в будущем когнитивного диссонанса и отупения, ну или вот начать себя осуждать, что влечет, наверное, не менее деструктивные последствия. И если я замечаю несколько своих неприятных проявлений подряд, то и доверие к себе начинает пошатываться, я начинаю воспринимать себя почти как полностью сломанный больной механизм, и становится непонятно - чему именно в нем можно доверять. Для человека, обладающего цельностью, такой вопрос просто не стоит. Цельный человек обладает верой в себя, в свою изначальную ценность и истинность, что ли. И достигается это путем простого устранения болезненных, деструктивных реакций вытеснения и самобичевания. Цельность возникает как бы из ничего, как нечто естественное, органически присущее твоей природе. Веру в себя можно описать как веру человека в то, что если он не будет себя подавлять, будет стремиться к удовольствию, то неприятное в нем просто не может взять верх - что при такой жизни он будет становиться постепенно все более и более приятным, живым человеком. Но это не просто слова, не просто интерпретация – это описание той реальности, что вырастает в тебе в результате планомерной работы по искоренению мусорных реакция и привычек.

На этот раз я почувствовал, что сказал все, что хотел, и удовлетворенно замолчал.

- Тебе удалось стать цельной личностью?

- Да, это несомненно. А что?

- И что дальше? – ответил он вопросом на вопрос.

- Дальше… - начал я и вовремя заткнулся.

Я уже почти успел привыкнуть к его манере беседы, когда пауза любой длины воспринимается как неизбежная и органическая составляющая часть разговора. Если в разговоре не возникает необходимости взять паузу для размышления, то на хрена он вообще нужен? Это значит, что этот разговор – просто потеря времени. И если в тот момент, когда тебе хочется задуматься, ты начинаешь излишне поспешно что-то говорить сырое, полуосмысленное, значит этот разговор ты не особенно-то и ценишь, а попиздеть можно и с бабкой на скамейке, вот и иди на хуй к своей бабке… примерно так закончился наш первый разговор, и тогда было немного страшно, что он будет и последним. Ну зато урок вполне усвоен…

Но вопрос и в самом деле застал врасплох. Понятия «цельность личности» и «дальше» как бы вообще не вставали в один ряд в моей голове. Достигнутая цельность личности является просто… основной, фундаментом, рычагом, инструментом, а дальше идет… ну что идет дальше… дальше – дальнейшее развитие, что еще… что угодно дальше, все то, куда захочется двигаться.

Мда…

Значит вопрос явно не об этом, ну просто потому, что нет единой линии развития человека, каждый движется куда-то по своей траектории. Это все равно что спросить «вот я начал реализовывать радостные желания, а что дальше?» Да что угодно дальше. Кто пойдет трахаться, а кто изучать квантовую механику… получается, что этот вопрос совершенно о другом.

Я немного отодвинул стул о стола, откинулся на спинку и закинул ногу на ногу.

Надо подумать.

Получается, это вопрос на тему того – какое последующее естественное развитие событий в плоскости достижения цельности самого себя. То есть вопрос не о том – что я буду делать дальше, достигнув этого состояния, этой точки, а какова внутренняя динамика собственно вот этой цельности себя. При такой постановке вопроса он по крайней мере приобретает смысл… да, смысл он приобретает, это прекрасно, а ответа не видать.

И тут меня осенило. Черт побери, прекрасная мысль!

- А я не могу этого знать! – с нотками торжества выдал я, так что самому стало смешно и я рассмеялся.

И все же ответ был чертовски верным, я это знал совершенно четко, и совершенно логично мог это пояснить.

- Это надо пояснить? – уточнил я.

Его взгляд оставался выжидающим.

- Хорошо… я не могу этого никаким образом знать, потому что в моем жизненном опыте нет никакого «дальше» в этой области. Вот и все. Заниматься логическими умопостроениями – это будет чистейшей воды умозрительная философия. Как у Канта: что-то там «я могу плодить любые выводы, пользуясь логикой, даже если они не имеют отношения к воспринимаемой реальности» - своего рода математика. Дурная математика, я бы сказал, потому что математика только потому и имеет смысл и постоянно обнаруживает свое глубокое сродство с реальным миром, что оперирует четко определенными терминами, в то время как умозрительная философия оперирует не терминами, а предельно расплывчатыми понятиями, поэтому в итоге и возникает мутная каша, которой не может напитаться ничто, кроме самодовольства и чванства. Это я хорошо сказал, правда? – Я снова не удержался и рассмеялся, но мне и в самом деле понравилось то, как я сформулировал.

- То есть… - осторожно вернул он меня к теме.

- То есть чтобы получить ответ на этот вопрос, мне нужна энергия.

Он слегка наклонил голову, едва заметно приподняв левую бровь, так что его морда стала хитрой.

- И…?

- И поскольку ты, вероятно, хочешь поговорить об этом сейчас, то ты можешь, не дожидаясь у моря погоды, попросту мне об этом рассказать…

- Да, мог бы…

Казалось, что он колеблется – то ли рассказывать сейчас, то ли отложить на какое-то время. Подозвав официанта, он заказал фруктовый салат, после чего минут пять сидел с таким видом, будто мы тут вовсе ни о чем не говорим, и если бы нас кто-то увидел со стороны, он вполне мог бы подумать, что и за одним столиком мы оказались случайно.

- А дальше начинается расщепление, - начал он, и я навострил ухи.

- Расщепление, это и есть следующий этап развития, эволюции личности?

- Да. Цельная личность распадается на составные элементы, каждый из которых приобретает свой собственный, изолированный вес, собственную значимость. Приводит это к тому, что ослабевает автоматизм придавания исключительной важности всякому своему говну или просто мусору. То есть это – фундаментальный подрыв примитивного, грубого чувства собственной важности, которое, как является чрезвычайно эффективной питательной почвой для обид, жалости к себе, агрессии и вообще бесчисленного яда негативных эмоций, деструктивных поступков.

- Но это и раньше… я и раньше ведь делал то же самое, - запротестовал я. – Почему ты называешь это новым этапом? В этом ведь и есть суть управления своими состояниями – ты убираешь приятное и культивируешь неприятное. Ну блин, то есть, наоборот.

- Суть-то она есть, конечно, - согласился он, с аппетитом поглощая фрукты. – Объект остался тем же, неизменным. Меняется субъект.

- Не понимаю…

- Посмотри. – Он ткнул пальцем куда-то наружу.

- Посмотреть на что?

- Дверь.

Я уставился на дверь. Как раз в этот момент в кафе входили две замшелые туристки.

- Ты видишь, что произошло с дверью?

- Она открылась и закрылась. Что ты имеешь в виду?

- Разумеется, она открылась. А почему?

- Потому что эта карга ее открыла.

- Почему она ее открыла?

- Потому что она ее пихнула своей жопой, дверь и открылась. Я не понимаю, куда ты ведешь.

- Дверь открылась потому, что она толкнула ее с той стороны.

- Ну разумеется!

- Ну вот и подумай. Она толкнула ее с той стороны, она могла бы толкнуть ее с этой стороны, но дверь бы не открылась, если бы она пихала ее сразу в обе стороны.

Я выпучил глаза, но взял себя в руки. Ну если он хочет вот так, пусть будет так. Причем тут пихание в обе стороны? Может и мне заказать фруктовый салат?..:)

Может и заказать, кстати. Надо взять паузу. Хотя уже  не надо…

- Ты хочешь сказать, что несмотря на то, что и раньше я понимал суть техники управления восприятиями, сам процесс этого управления был похож на толкание двери в обе стороны? Ну понятно, да. Всякое говно, не говоря уже о нейтральных вещах, воспринимается цельной личностью как мое, моя собственность, мое отражение, часть моей целостности, и когда я хочу что-то в себе убрать, я с одной стороны пихаю прилагаю усилия, чтобы его убрать, и в то же время я изо всех сил цепляюсь за него, потому что оно мое, потому что оно лежит кирпичиком в стене прочего «моего», что не должно быть подвергнуто сомнению, правильно? Ну… понятно, правильно. Значит, что-то меняется именно в самом этом подходе. Возникает расщепление, при котором каким-то образом, просто за счет повышенной энергии, я отлипаю от нежелательного, и становлюсь способен объявить войну части самого себя.

- «Война», это слишком громко, - поморщился он. – Зачем эта помпезность.

- Ладно, пусть «войнушка».

Похоже, что он остался не в восторге и от этого термина, но возражать не стал.

- Термин «расщепление», значит, обозначает какой-то новый уровень этого процесса, новое его качество, которое мне сейчас трудно пока что выделить, почувствовать…

Я заткнул свой фонтан красноречия, поймав на себе его взгляд. О, это я уже знаю, этот взгляд. И знаю, что надо не дергаться и не устраивать лишнего шума в своей голове. Лучше всего будет молча доесть свой салат  молча уйти.


Оказывается, тело может мелко вибрировать. Целиком. И от этого возникает странное ощущение, как будто тело покрыто неуязвимой броней. И это очень приятно. Слово «приятно» даже близко не отражает того, что происходит. От такого охватывающего наслаждения иногда к горлу подкатывает плотный комок, в груди возникает напряжение, в позвоночнике… это все трудно описывать, слишком многочисленны и многообразны возникающие эффекты, и это все очень приятно.


Искренность приводит к состоянию, для обозначения которого более всего подходит слово «бесстрашие». В это состояние входит, по-видимому, существование и что-то еще. Или даже нет. Это скорее и есть существование в магнетичной форме средней интенсивности – пока определю это именно так. Занесу в свой список озаренных восприятий. Раньше я не выделял его, видимо в силу того, что и испытывал слишком редко. Существование в магнетичной форме высокой интенсивности – нерушимость.

Бесстрашие - это то, чего у людей нет вовсе, и они все такие твари дрожащие перед своими мутантами-фобиями, перед ненавидящими, перед мудаками. Искренний человек вообще не испытывает таких фобий, у него есть только нормальный, естественный физиологический страх в ситуациях, представляющих реальную опасность. А у них даже не страхи. У них фобии. Искреннего человека можно подвергать каким угодно обвинениям, сколь угодно обоснованным, массово одобряемым и страшным. У него в ответ возникнет или интерес, если он сочтет их обоснованными, или безразличие, если он не увидит для них оснований, или естественный страх, если это отношение со стороны людей влечет за собой реальную угрозу его целостности.


Познакомился с русской девочкой. Путешествует тут одна, стала активно со мной заигрывать, и я без труда затащил ее в постель. И каждый раз, когда девочка оказывается такой страстной, когда отдается так открыто, начинает возникать мечта о том, что она могла бы меня понять. И в этот раз я не устоял перед искушением, и прогуливаясь с нею уже после секса, осторожно попробовал обсудить с ней кое-какие вещи. Мне казалось, я неплохо представляю то, насколько идеи свободы чужды рабам. И снова я ошибся. То, что она мне выложила после нескольких минут угрюмого молчания, это просто нечто неописуемое. Я, по ее мнению, ублюдок, насильник, садист, психопат калечащий людей, амок с идеями-фикс и т.д. Если бы она могла, она бы меня избила или покалечила, я думаю. Удалось раскрутить ее на откровенность с помощью примитивного поощрения за эту «искренность». Но правдивость и искренность – вещи бесконечно разные, конечно. Искренний человек не может быть убежденно тупым.


Я сижу на балконе своего отеля. Все равно немного грустно после того, как в очередной раз попал под потоки ненависти фанатично преданного своим догмам человека. И особенно грустно то, что она могла бы быть и страстной, и нежной, но мозг прочно прибит гвоздями к черепной коробке.

Ворона села на карниз. Улетела. Нет, вернулась. Превед, варона!


Я все что угодно переживу, потому что моя жизнь – эксперимент, и даже если мне суждено было бы жить в условиях сильнейшей боли от рака и т.д., я бы и это превратил в исследование. Необходимо решить проблему непостижимости смерти. Я постоянно откладываю эту задачу, ну собственно пока что я даже не знаю, как к ней подступиться. Но я знаю, что эта грозная проблема всегда тут, и невозможно быть совершенно счастливым до тех пор, пока она не решена. Наверное, для этого необходим очень высокий уровень энергии, который я и могу накапливать. Ну я и накапливаю. И общение с информатором дает мне очень много. Так много, что есть отчетливая ясность, что переваривать все эти беседы я буду еще очень долго.


Скоро придет трансик – клевая пухлая мальчик, которая меня возбуждает. Ее и вылизывать клево, и она послушная, и трахать в попку можно долго. Так что возможно, у меня теперь будет целых две обезьянки для возбуждающего секса – мальчик и трансик. Когда переедем в следующий город, я поищу новых.


И все-таки это совсем не то, чего мне хочется в сексе. Когда остро не хватает нежности, никакой объем страстного секса не в состоянии это компенсировать – похоже на то, как глотаешь воздух, поднимаясь на вершину – он входит в твои легкие, но в нем нет живительного кислорода, и никакие красоты окружающих видов не могут тебя напитать жизнью. С нежностью и искренностью – точно так же. Никакой объем приправ не заменит куска мяса. И ничего нельзя сделать. Мои девочки далеки от меня так же безнадежно, как если бы они умерли. Хорошо хоть, это не навсегда, а только на то время, пока действует договор с информатором.

Нет, ну страстный секс – это очень клево, и трахая своих обезьянок я нередко по часу и больше нахожусь на пике возбуждения, на грани оргазма. Просто если не хватает нежности, то количеством страстности это не компенсировать – надо это ясно понимать и не объедаться сексом.


Смотрю сериал «Мост». Прикольная роль женщины-следователя, которая не понимает очевидных, казалось бы, вещей. В фильме она подана как странная белая ворона, но на самом-деле странные – это все остальные.


Сами размышления на тему расщепления и проблески состояния, в котором возможна эта позиция, уже сами по себе приводят к хорошо заметным эффектам прилива энергии: странные, глубокие и приятные ощущения в горле, сердце и груди, отдающие куда-то в руки, живот, голову; взаимно резонирующее с этими приятными ощущениями состояние высокой насыщенности, радости, устремленности; образы прорыва, найденного пути вперед.

А оказывается, хоть и очень и очень редко, но все же в прошлом были отзвуки этого состояния, просто никогда еще они не проявлялись так отчетливо, устойчиво, уверенно. Но они были, точно. Сейчас я переживаю это и понимаю, что они были. И есть уверенность, что теперь это вполне доступно для меня, но это не значит, конечно, что все дастся без усилий, но нет страха потерять это состояние, есть уверенность, что оно будет возвращаться. Пока что оно есть все это время, пока я пялюсь в сериал. Понятно, что это подарок информатора, но сейчас я могу запоминать это состояние, и оно кажется близким, комфортным, очень живым, а значит я его запомню и вернусь.

Что же раньше препятствовало достижению расщепления? Ну все-таки, видимо, недостаточный уровень энергии, так и есть. Охрененно последовательной и устремленной мою жизнь не назовешь, конечно, и все же главный вектор в основном сохраняется, в целом мои восприятия, мои поступки – все это в целом лежит в русле прекращения энергозатратных состояний, всех этих негативных эмоций, вялости, озабоченностей, ночных бдений, и культивирования энергодающих состояний, таких как поиск и реализация радостных желаний. Это приятно. Приятно чувствовать, что как бы меня ни вертело и куда бы ни засасывало, все-таки я могу точно сказать, что в целом двигаюсь в нужном направлении, в направлении большей насыщенности, свежести.


Да, главное даже не то, что я сейчас испытываю расщепление, а то, что теперь у меня есть этот опыт и есть ориентир. Сюжет, кстати, стал интересней… Сидя и просматривая десятую или хрен знает какую серию, я каким-то глубинным вниманием нахожусь там, в расщепленном мире, и теперь словно немножко протоптал сюда тропинку, и буду ее только расширять, даже если будут отступления… глупое «если», ну конечно же будут. Это крайне важно – знать в точности – в каком направлении лежит дальнейший путь, поэтому что это позволяет при удачном стечении обстоятельств и состояний сразу же пнуться именно сюда, раз за разом оказываясь в расщеплении, протаптывая тем самым дорогу.

Это необычайно свежее состояние, предвосхищенное, восторженное. Словно приклеивание «я» ко всякому мусору делало этот мусор влиятельным, придавало ему силу отравлять и тормозить.

Еще одна мысль вызывает яркое предвкушение, но верна она или нет – предстоит проверить, хотя чисто логически она понятна: в состоянии расщепления будут в значительной степени убраны препятствия к самоизменению, ведь когда расщепления нет, то как бы нет разделения на субъект и объект, на активно действующее начало и инертную материю, над которой осуществляется работа. Все та же дверь, хорошо что он мне на нее показал, удобный зрительный ориентир: без расщепления я словно одной рукой открываю дверь, а другой почти с той же силой ее закрываю. Стараюсь избавиться от негативной эмоции, и в то же время болезненно привязан к ней, ведь она типа «моя», «справедливая».

Все это переживается как большое открытие.

Ну оно такое и есть. Открытие. Большое, да.


Глава 03.


- Хуй!

Он положил на меня свой взгляд и задержал на пару секунд. О, это значит, что он почти заинтригован! Редко когда увидишь у него такую живую реакцию:)

- Ну это я сам с собой, - пояснил я, как будто это требовало пояснений. – Просто сейчас подумал о психологии и понял, что никакой психологии не существует, и не существовало вовсе! Удивительно, но ведь это совершенно очевидно, как я не замечал этого раньше?

Его абсолютная неподвижность вполне могла означать предложение говорить дальше. А могла и не означать. Но видимо все-таки означает. Ну сам-то он все равно молчит… Иногда наши встречи вот так и происходили – он приходил, садился и молчал, а мне спустя несколько минут хотелось о чем-нибудь ему рассказать.

- Я всегда имел какое-то мнение о психологии и психологах. Жана Пиаже я считал интересным психологом-экспериментатором, а Фромма и Франкла – интересными психологами-интроспекционистами, и так далее. Но смешно то, что нет и не было никогда ни психологов, ни психологии, прикольно же? Ведь что такое «психология»? Это наука о психике, о восприятиях, о состояниях человека и их динамике, о связывающих их закономерностях и так далее. И покажите мне, пожалуйста, о каком именно человеке ведут речь все психологи? Да вот же о каком – о том, которого мы можем встретить на улице – об обычном, или не совсем обычном человеке. А что представляет собой этот человек? Это вообще «человек»? Ржавый экскаватор с оторванным двигателем и без ковша – это что, экскаватор?

Мне стало смешно от того, что это настолько ясно, и о того, что почему-то не было ясно раньше.

- Это не экскаватор. Это рухлядь. И люди – это не люди, а рухлядь. Это несчастные больные в лучшем случае. Поэтому нет никакой психологии – есть психо-патология и только, и больше ничего кроме психо-патологии. Просто психо-патология.

Я делал ударение на слове «психо», и с каждым разом ясность становилась все крепче.

- Мы ничего, вообще ничего не знаем о человеке! Господи, это же так ясно! И наука эта – псевдо-психология – потому так запутана и противоречива, что, во-первых, оперирует не терминами, обозначающими восприятиями, а мусорными расплывчатыми философскими категориями, но еще и потому, что объектом изучения является бесконечно больной, искривленный, искалеченный объект. Ну это все равно что изучать анатомию, опираясь на данные вскрытия трупов после ядерного взрыва спустя три года. Это же будет сплошная мешанина, что по ней можно понять?

Аналогия оказалась не очень аппетитной, и я решил дальше не использовать ее и сосредоточиться на чем-нибудь приятном и вкусном, ну например на моей вареной курице.

- Для того, чтобы построить психологию, чтобы мы могли начать узнавать – что вообще это такое – «человек», мы прежде всего должны получить более или менее здоровую личность. Откуда эта личность возьмется у психологов? Да неоткуда ей взяться. Каждый, с кем психолог может иметь дело, это изуродованный паралитик. Ну какая может быть психология у человека, который верит в бога, испытывает непрерывный фон озабоченности мнением соседа, фон страха будущего, сексуальность которого раздавлена бесчисленными дремучими догмами, и прочее и прочее – я мог бы сейчас перечислить сто или двести деструктивных факторов, которые имеют подавляющее, катастрофическое влияние на личность человека, и от этой личности уже к раннему детству ничего не остается.

Я на время заткнул фонтан красноречия, так как стал уже повторяться.

- Насколько свежее, прозрачнее, чище становится взгляд на мир, когда понимаешь, что никакие психологи не только ничего вообще не знают о психически здоровом человеке, но и не имеют и не имели даже принципиальной возможности это узнать! Черт… а ведь раз это так, значит до сих пор у меня был все-таки пиетет перед ними, хотя казалось что нету. Было какое-то чувство белой вороны, что ли. С таким же успехом… а…

Я махнул рукой и заткнулся. Приятно было сформулировать и высказать эту неожиданно появившуюся ясность. То, что психологи копаются в мелкой грязной луже, было очевидно и раньше. Но вот такая предельная ясность в том, что они вообще, ну просто вообще ничего не могут знать о психически здоровом человеке… И еще возникла свежесть. Сильная такая, пронзительная. Вспомнился запах одуванчиков, или не одуванчиков, ну в общем травой какой-то будто запахло. Зеленый луг с влажной пахучей травой. Клевер может быть… Что-то из далекого детства. Я очень любил траву в детстве. Сидеть на ней, валяться, чувствовать ее слабый, но очень нежный особый запах.


Еще мне еще с вечера хотелось рассказать ему о том, как временами на меня стало нападать обостренное очарование идеи о расщеплении. Вот именно сама эта идея, само обдумывание ее обладает особой силой. Например ясно, что расщепление в свою очередь способствует дальнейшему накоплению энергии. Борьба «левой руки против правой» ослабевает, конкуренция состояний перестает носить деструктивный, обременительный характер, так как одна из сторон получает явный перевес за счет более четкой фиксации «я» на ней, и за счет ослабления самоотождествления с другой стороной. Можно сказать, что человек, осваивая расщепленное состояние, обретает мир внутри себя во все большей и большей степени. Причем повышенная степень цельности личности… да, несмотря на расщепление, личность-то остается цельной, само восприятие цельности самого себя становится иногда словно твердым! И вот эта повышенная степень цельности достигается не эклектичным склеиванием разношерстных, в том числе и взаимно отталкивающихся, восприятий, а объединением в силу их естественного сродства. Нерасщепленного человека можно уподобить барахольщику-параноику, который не может удержаться от того, чтобы не притащить к себе домой очередной бесполезный и даже опасный мусор, который любой ценой и любыми энергетическими затратами необходимо сохранять и охранять. Безумие…


Он сказал, чтобы я на встречи приходил голодным, и чтобы во время наших разговоров я заказывал себе еду и постепенно жрал ее. Интересно, зачем это? Сегодня он позвал меня аж в пять вечера, так что сейчас у меня поздний завтрак… и эта вареная курица очень клево пошла. Любовь к вареной курице – еще с далекого детства, когда я лежал в больнице с неизбежно присущим ей отвратным пойлом, и отец привозил в стеклянной банке холодную вареную курицу. Кажется, именно с тех пор и навсегда вареная курица стала для меня деликатесом.

Можно сделать перерыв, а потом охота чай с блинчиками.

Приятная сытость постепенно наполняла тело. Несильный голод приятен, но и вкусно пожрать – тоже здорово. Темп мыслей замедлился, между ними стали возникать длинные паузы. В его присутствии паузы между мыслями особенно наполнены чем-то клевым. Особая атмосфера энергичного, живого  и творческого спокойствия.


Мы привыкли оперировать цифрами, забывая, что они не сопряжены ни с чем, что могло бы быть дано нам в чувственном мире, и, значит, вводят нас в заблуждение, кастрируют, успокаивают так же, как «ложь во благо». Но тут нет никакого мыслимого блага, тут просто первобытный и парализующий страх перед жизнью. Длина Волги – столько-то тысяч километров. Мы это знаем. И это успокаивает. Отлично помню, как я, будучи в Самаре, стоял поздним прохладным вечером на берегу этой великой реки. Ко мне на свидание должна была прийти девушка, с которой я познакомился в интернете и никогда до сих пор не видел ее. Она немного опаздывала, и мое предвкушение встречи уже стало немного дискомфортным от усилившегося ажиотажа от предстоящей возможной и так сильно желаемой влюбленности. Я захотел отвлечься и стал всматриваться в реку, и вдруг почувствовал нарождающуюся в самой глубине тревогу. Она усиливалась, и я никак не мог понять – из-за чего она, и не знал, что мне с этим делать. Эта тревога не имела никаких видимых причин и оснований. Я быстро перебрал в голове несколько вопросов, которые тогда могли бы меня тревожить, но ничто не откликнулось, словно это было вообще из другой области, вообще не касалось меня лично. И сейчас я отлично помню тот момент, когда вдруг сказал себе зачем-то: «длина Волги около четырех тысяч километров». И тревога ушла. Но вместе с ней ушло и то, что она гнала перед собой, как накатывающая на берег  волна: обостренное чувство бесконечности. Тогда я не заметил этой потери, и даже вообще не осознал, что что-то потерял. Просто стало спокойно, и я предпочел не заметить, что у этого спокойствия гнилой привкус. И когда я сейчас вспоминаю ту историю в деталях, выкидываю на помойку эти километры, ко мне возвращается и тот ажиотаж влюбленности, и та тревога. Вряд ли стоит называть это «тревогой». Сложно подобрать подходящее слово, но ясно, что это состояние не негативное, хотя и напряженное. Это что-то такое, что возникает при соприкосновении с бесконечностью. Вот в чем обман: бесконечность сводится к какому-то количеству километров, которое совершенно вне чувственной реальности, то есть по сути – нереально. Вместо реальности я подставляю численный эрзац, совершаю подмену жизни на макет. Сколько километров я могу пройти, пробежать, проехать на велосипеде – так, чтобы не просто сесть в капсулу и оказаться в другом месте, а вот именно чтобы почувствовать своим телом все это расстояние? Сто? От силы двести? Когда я катался на спортивном велосипеде, я иногда проезжал по сто километров в день, иногда больше, но это все, что я мог в себя чувственно вместить. Дальше, даже если бы я, превозмогая усталость, смог бы проехать еще, я бы уже в любом случае не смог бы воспринимать расстояние как расстояние, а просто работал бы педалями и тупо смотрел на дорогу. Сто километров – вот то, что я могу охватить, вместить в свой резервуар впечатлений. А тут – тысячи. Ведь это не просто в сорок раз больше ста. Моя жизнь – не арифметика. Для меня вот это «в сорок раз больше ста» – это просто бесконечность. И эта бесконечность везде. Совершенно бесконечен космос, тут и говорить не о чем. Бесконечны тысячелетия истории позади и тысячелетия и миллионы впереди. Бесконечно мал атом, и никакие интеллектуальные приемы типа сравнения апельсина с Землей тут не помогут. Нас повсюду окружает бесконечность. Вот так, да. Хочешь ты этого или нет, боишься или восхищаешься. Бесконечность путешествия в своем собственном сознании, и это тоже, да. Защищаясь от ужаса бесконечности, мы выхолащиваем самих себя, отрываем по почвы и высушиваем. Мы уничтожаем тот мостик, который соединяет нас с нею. Мы превращаемся в унылый гербарий.

Это плохо?

Ну… не знаю. Кому-то, кажется, вполне нормально жить засохшим растением – их подавляющее большинство. Я вообще не сторонник того, чтобы закапывать голову в песок. Жизнь дает нам силы, энергию. Закапываясь в иллюзии, мы становимся безжизненными, так как отрезаем от себя источник энергии.

Психология… живопись оттенками серого, вот что такое «психология».

Да, точно. Бесконечность дает нам силу. Странно это как-то, непонятно. Может быть, потом станет понятней, если я перестану изо всех сил отпихивать ее от себя и приму ее как нечто, что не только окружает нас повсюду, но и приходит изнутри каждый раз, когда я становлюсь  искренним и открытым, как ребенок.


Сидит, тоже блинчики жрет…:) Блинчики вкусные.


- Слушай, зачем ты хочешь, чтобы я приходил голодный? Если это для того, чтобы быть трезвее, так зачем тогда ты хочешь, чтобы в процессе нашей встречи я ел? Это не секрет?

- Почему ты решил, что это может быть секретом?

- Ну ты никогда мне не объяснял…

- А ты спрашивал?

- А я и не спрашивал:), - почему-то стало смешно и я заржал.


Нашел уединенное место в парке у речки, просто сидел там и пялился на воду. Было приятно, что рядом валяется моя обезьянка, и можно просто немного лапать и гладить ее плечи, спинку, животик, потискивать голые красивые лапки.

Неожиданно стало ясно, что тогда, в Самаре, бесконечность и не могла быть для меня источником энергии, ну просто потому, что я был не в состоянии ее воспринимать. Поэтому я непроизвольно и нашел способ отодвинуть ее от себя, скрыть под покрывалом цифр, выхолостить в безжизненные макеты. Бесконечность питает только того, кто сам в себе ее открыл, а кем был я тогда? Обычным человеком, выстроившим в себе десятки стен догм, страхов. Люди потому и воспринимают так враждебно любое сомнение в их догмах, что стремятся изо всех сил сохранять свой искривленный мирок в неприкосновенности. Эти стены ограждают их от радости, от познания, ну зато духовные скрепы в неприкосновенности… а то, что ты умираешь и гниешь, неважно. Для такого человека бесконечность – как яд. Как кислород в ранней истории Земли. Сначала он ядовит для всех живых организмов, и только их эволюция приводит к тому, что он становится незаменимым и дающим массу энергии.

Когда бесконечность снаружи сопрягается с переживанием бесконечности внутри, тогда и возникают эти удивительные состояния, и чем более жестка, консервативна, ограничена твоя личность, тем в большей степени это переживается с напряжением, даже с болезненным напряжением. Бесконечность – угроза всему тому, кто хочет видеть мир конечным, кто хочет его ограничить, сунуть в рамки, так что чем более человек туп, догматичен, кастрирован эмоционально, тем более угрожающей она для него становится. Чем более человек искренен, чем меньше он старается регламентировать свои чувства и мысли, чем меньше он склонен проявлять диктаторские замашки в отношении других людей, тем более он способен открыться бесконечности и напитываться от нее. Непознаваемое раздавливает лишь того, кто параноидально страшится довериться бесконечному, кто как ебанутый цепляется за костыли, а для того, кто открыл бесконечность переживаний в себе, соприкосновение с непознаваемым - это просто игра, наслаждение полной открытостью, полным доверием.

Как та палка, лежащая на воде, которая якобы разделяет воду на две части.


Сейчас такой период, когда очень сильно возбуждают и вызывают сильную нежность лапки в цветных носочках. Моя обезьянка в ярких девчачьих кроссовках и синих носочках. Возбуждал и сам процесс покупки, когда мы вместе пошли в магазин и там примеривали ему кроссовки, носочки, понимая, что продавцы понимают, что это моя секс-игрушка. Одна продавщица резко отличалась от других: на полторы головы ниже меня, по телосложению – как двенадцатилетняя девочка, носилась из конца в конец, притаскивая нам все новые и новые девчачьи кроссовки. Когда я сказал, что хочу купить для этого мальчика яркие и пупсовые девочковые кроссовки, чтобы в них он выглядел как девочка, она выглядела совершенно серьезной, что четко выделялось на фоне остальных продавцов и продавщиц, которые смущенно и вежливо улыбались. Она притаскивала мне разные кроссовки, смотрела на то, как я, неторопливо и с удовольствием, сам одеваю их на него, рассматриваю его ножки, заглядывала мне в глаза и совершенно серьезно спрашивала – подходят ли они, достаточно ли девочково выглядят его ножки. Потом уносилась куда-то, приговаривая «подождите, мистер, я сейчас», и приносила новый вариант. Я купил две пары, и она, упаковав их в пакет, сказала что поможет донести мне их до машины. На эскалаторе я завел с ней какой-то ничего не значащий разговор и положил ей руку на плечи, немного прижал ее к себе. Она не отстранялась, и мы так и стояли, как будто она моя девушка. Садясь в машину, я дал ей свой телефон и сказал отель, в котором живу, и попросил ее зайти в гости. Она деловито кивнула и сказала, что конечно придет.

Сейчас было очень приятно смотреть на едва движущуюся массу воды, прижимать лапку паренька в носочке к лицу, вдыхать этот подростковый запах и чувствовать, как что-то бурно наполняется внутри груди, переливается щемящим наслаждением. И снова вспомнилась та продавщица, и сразу возникло сильное сексуальное возбуждение к ней, нежность, а ведь ее даже средне красивой нельзя назвать. Мне нравится называть таких ласково «страшненькими» - да, для меня это слово звучит ласково и нежно - внешне некрасивые, никто бы и не взглянул на такую, но при этом с возбуждающими и живыми повадками, с выразительной мордочкой и глазками. По сравнению с такими девочками, внешне красивые и ухоженные рыбы кажутся настоящими уродами.


Глава 04.


- Я валялся в траве, над головой плыли быстрые и пронзительно радостные до слез облака, но то была какая-то болезненная, надрывная радость на фоне чувства предельной и безнадежной оторванности. Вспомнилась фраза из далекого и нереально счастливого, как казалось теперь, детства. Я и не знал, что запомнил ее наизусть, но она взяла и вспомнилась: op een dag, laag de eikhorn in het gras, aan de rand van het bos, naar de lucht te kijken... Она крутилась и крутилась, и с каждым ее повтором почему-то становилось все ясней и ясней то, что я больше никогда уже не смогу вернуться в тёплую, уютную и в то же время мертвящую утробу человечества. Я оторван и плыву, как эти облака. Ну а что… я ведь по сути и стремился к этому, если трезво проанализировать то, как я жил и действовал. Ну не то, чтобы прямо вот именно к этому, конечно, но ведь всегда, с самого начала было понятно, что к этому всё придёт, если я буду успешен в своих поисках. Но когда живешь в смрадной помойке, то просто хочешь из неё вырваться, а там – будь что будет. И это свободное будущее, каким бы оно ни казалось неопределенным и, в силу этого, тревожным, остаётся лишь смазанным образом, в детали которого не вдаёшься, не задумываешься в полной мере – так, чтобы представить отчётливо, как-то подготовиться, не быть застигнутым врасплох. Да и зачем? Всё равно представить не получится, а если бы и получилось, ничего бы это и не изменило. Всё равно нет и не было никакой возможности остаться и пребывать гниющим трупом посреди тупых, агрессивных и депрессивных людей. Всё равно я бы шел своей дорогой несмотря ни на что, так что…

Ларс допил свой сок, поставил пустой стакан на столик, закинул ногу на ногу и уставился в иллюминатор. Точнее – в занавеску, за которой был иллюминатор. Я решил, что лучше всего не задавать ему вопросов, а дать самому выговориться, пока у него такое настроение. Тем более, что информатор описал мне Ларса как крайне молчаливого и задумчивого человека.

Полное отсутствие всякой информации о том – куда и зачем мы летим, меня не очень-то обременяло. А вот от того, что пришлось оставить позади своих клевых обезьянок, было, как ни странно, немного грустно и одиноко. Ну я еще вернусь на Филиппины, потом когда-нибудь, так что это от меня никуда не уйдет.

Занавеска немного колебалась от мягких потоков воздуха из кондиционера, и несколько раз, когда образовывался небольшой просвет между ней и краем иллюминатора, я пытался краем взгляда заглянуть туда – может быть получится хотя бы определить – летим мы все еще над океаном, или уже над землей, но безуспешно. Да и черт с ним. В конце концов, это не так уж и важно. Если информатор сказал лететь, значит лететь, мне этого достаточно. Сам он сидел в дальнем углу салона самолета и выглядел совершенно обычным для него образом – спокойным, сосредоточенным на чем-то внутри себя.

Я подозвал стюардессу и тоже попросил себе сока. Она ускакала, и из-за занавесок раздался звук соковыжималки. Все-таки частный самолет – прикольная штука. Достаточно большой общий салон, небольшая спальня позади, впереди кухня, небольшой кабинет и, как мне показалось, еще есть дополнительные помещения в хвосте. Но содержать такую штуку стоит, наверное, довольно дорого.

Мы вылетели четыре часа назад, и сейчас могли находиться вообще где угодно – на пути в Европу, или в Северную Америку, или кружить над Австралией, или пересекать великий океан… Путешествие вслепую. Категоричность, с которой информатор отмел мою попытку выяснить пункт назначения, говорила сами за себя. Вряд ли он сомневался во мне, все-таки человек я совершенно не посторонний, но очевидно, что секретность в данном случае была для него и Ларса на первом месте.

- Что ты можешь дать мне, Макс? – Ларс перестал пялиться в занавеску и теперь рассматривал меня мягким, почти добродушным взглядом. – Зачем ты мне? В чем идея информатора?

- Как же ты, такой острожный человек, берешь какую-то темную лошадку к себе, даже не понимая, зачем это надо? – Попытался поддеть его я.

- Ну… - его левая бровь чуть приподнялась и опустилась, - если информатор… Видишь ли, он очень много сделал для меня. Его роль в моей жизни… - он притормозил и явно передумал говорить то, что собирался, - довольно значительна…

- Возвращаешь долг? – перебил я его.

- Нет… не долг. Долгов я не возвращаю. Если кто-то хочет мне в чем-то помочь и делает для меня что-то, то это же его добрая воля, так сказать. Захотелось помочь – помог, спасибо. Но я не рассматриваю это именно как долг и не чувствую себя должным. Я информатору ничего не должен. Но если он считает, что для меня это будет интересным, то… - Ларс побарабанил пальцами по кожаному подлокотнику, - то скорее всего так и будет.

- А если это всего лишь игра с его стороны? – Продолжал я. Было интересно попробовать покопать в этом направлении и узнать меру его лояльности.

- В каком смысле «игра»? – Его левая бровь снова приподнялась и задержалась там на пару секунд. – Конечно это игра, разумеется! Разумеется, что он преследует свои, интересные ему цели, а как может быть иначе?

- И тебя устраивает, что он тобой манипулирует? – удивился я в свою очередь.

- Манипулирует?

Количество вопросов в нашем разговоре достигло критического уровня насыщения, что свидетельствовало о том, что пришло время разрядки и расставления точек над «i», если мы хотели продолжать. Видимо, Ларс тоже это почувствовал и рассмеялся.

- Макс, мы все преследуем свои цели. Цели, интересные нам, каждому участнику событий. И если ты сейчас занят чем-то другим, ну там, скажем, отдаешь какой-то долг кому-то или занимаешься другой какой-то подобной херней, то мой тебе добрый совет – остановись и подумай над тем – что нужно именно тебе.

- Дернуть стоп-кран? – не очень изысканно пошутил я.

- Да, дернуть… Подумай, чего именно ты хочешь. После того, как ты это поймешь, подумай о том, какими средствами ты хочешь добиться желаемого. Каков оптимальный алгоритм. Кого и в каком качестве ты хочешь привлечь. В какой части твой план стоит открыть кому-то, а в какой лучше держать его неизвестным и так далее. А потом приходи с предложениями ко мне, к информатору, к моей стюардессе, да к кому угодно. Думай, как нас заинтересовать, чтобы нам захотелось тебе содействовать, и это и будет честное общение, понимаешь? Если мне не будет интересно, я откажусь, и возможно тебе придется подумать – как видоизменить твое предложение, чтобы меня оно заинтересовало. И никаких «долгов», никаких одолжений, и нет в этом никаких манипуляций. Манипуляция включает в себя обман и по сути является мошенничеством, паразитизмом. А я говорю о симбиозе.

- Но информатор ведь не сказал, чем именно я могу тебе пригодиться?

- Не сказал. Но он сказал главное. Он сказал, что по его мнению есть высокая вероятность того, что мне будет интересным твое участие в моем эксперименте. Как я уже говорил, он многое сделал для меня и я знаю, что слов на ветер он не бросает. По какой-то причине он не захотел конкретизировать, и ни слова не говорил о том, чем это интересно именно ему – дело ли тут в чистой симпатии, когда просто хочется помочь интересному человеку, или он хочет сам получить какие-то впечатления – да я и не спрашивал. Не говорит – значит не считает нужным. Мне вполне достаточно его оценки, вот я и согласился. Разумно?

- Вполне, - кивнул я. – В общем, у меня практически та же ситуация… ну почти та же. Кое какую информацию о твоей работе он мне дал, хотя я мало что понял, честно говоря. «Эволюция насилием» - звучит примерно как «желтая чернота»:)

Ларс положил на меня свой взгляд. Именно «положил», практически в прямом смысле слова, так как я почти физически почувствовал его тяжесть – в точности как у информатора. Очень непростой он человек, этот швед. Или голландец, судя по высокому росту и цитируемому Теллегену, но имя-то шведское. И совсем нет от него впечатления терминатора, вполне себе дружелюбный, спокойный человек с лицом, скорее ассоциирующимся со школьным учителем, чем с чем-то опасным или угрожающим, но вот этот взгляд очень даже красноречив.

- Насилие – это мой конек, можно так сказать. Моя профессия. Я бы даже сказал – мое кредо.

- Звучит не очень… - меланхолично заметил я.

- Это потому, что ты мыслишь в рамках общепринятых заблуждений. В рамках парадигмы, согласно которой есть зло и добро.

- А на самом деле нет?

- На самом деле есть, но не там, где этого можно ожидать.

- Не понимаю.

Я взял бокал с соком из рук стюардессы и заметил, что в этот самый момент Ларс слегка, едва заметно напрягся, но так как он уже начал отвечать на мой вопрос, я решил его не перебивать.

- Привычный нам взгляд на мир требует полюсов. Возможно, это связано с тем, что так проще. Проще строить стену из кирпичиков-параллелепипедов, поэтому они таковы и есть поначалу, и уже потом рождаются замыслы дизайнеров, которые требуют странных форм и их сочетаний. Но изначально люди делают простые кирпичики. Проще строить систему социального мира в том случае, если исходные кирпичики максимально просты. Есть злой человек, есть добрый, есть трусливый и храбрый, умный и глупый. Очень просто. Теперь эти типажи мы перемешаем в том или ином сочетании, проведем их через хитросплетения сюжета, который, впрочем, не может быть достаточно сложным именно в силу предельной простоты оперируемых психических объектов, и готово – книга или кино или пьеса. Посмотри какие-нибудь индийское кино – отличный пример того, о чем я говорю. Каждый герой является носителем выраженного до крайности какого-либо человеческого качества в настолько рафинированном виде, что без смеха эти фильмы смотреть невозможно, особенно трагедии. Точнее не так – смотреть эти фильмы вообще невозможно, но если случайно увидишь пару сцен, то закрадывается мысль о тотальной неадекватности целой нации. На самом деле это просто свидетельствует о том, что основная масса потребителей кинопродукции еще, по сути, не вышла из девственного периода развития психики. Они просто не воспримут что-либо посложнее. Что-либо, в чем есть полутона, скрытые смыслы. Это же касается и мимики актеров. Это даже мимикой не назовешь – это дикие вульгарные кривляния. Эта кривляется, что страдает от любви, а этот кривляется, что возмущен, и так далее.

- Ты хочешь сказать, что насилие в индийских фильмах…

- Нет, я сейчас не о насилии, а о полюсах. Мир индийского кино поляризован до абсурда, до состояния полного разрушения искусства как такового. Это не искусство, это кривляния. И то же самое мы видим в более тонкой области – в области представлений людей о добре и зле. Представление типа «насилие – это плохо» - это первый уровень, самый примитивный и самый безнадежный с точки зрения возможности построения чего-либо конструктивного. Поклонники тотального ненасилия неспособны ничего создать в области социального. Построенная ими на принципах тотального ненасилия община развалится мгновенно – она просто неспособна противостоять ни внешним, ни внутренним вызовам.

- Ну это понятно. Любой хулиган, вор, насильник попросту не получит отпора и в итоге все рухнет.

- Да, разумеется. Современный мир это прекрасно понимает. Насилие не является злом или добром само по себе, и видимо сам термин «насилие» требует уточнения, иначе он попросту теряет смысл. Насилие полицейского над преступником лучше назвать как-то иначе, чтобы сама терминология помогала нам яснее понимать ситуацию. Это все просто и понятно… Простота эта, однако, очень быстро заканчивается, если мы возьмем за смелость немного порассуждать. Например, она заканчивается там, где мы задаемся вопросом о воспитании детей. Или, более широко, вопросом о насильственном влиянии на людей, исходя из благих намерений.

- Которыми вымощена дорога в ад?:) – подковырнул я.

- Вот именно. История знает уже столько примеров насилия во имя добра, точнее во имя того, что насильник считает добром, что тема эта, казалось бы, прочно закрыта, не так ли?

- Мне кажется, что да.

Я конечно понимал, что тут есть какой-то подвох, и что он определенно ведет куда-то, но пока я не понимал – куда именно.

- Нельзя применять насилие для смены существующего общественного строя, для смены президента или правительства, для того, чтобы заставлять людей делать то, чего ты от них хочешь. Это очевидно, не так ли?

- Очевидно.

- Очевидно. – Удовлетворенно повторил он, словно желая поставить какую-то метку, вешку на этом этапе разговора. – Но при этом забывается то, что существующий порядок вещей уже является системой насилия, зачастую очень жесткого и даже жестокого. Вот ты об этом сейчас забыл. И когда мы говорим «нет насилию», то возникает иллюзия, что этому самому насилию, которое мы отвергаем, противопоставляется некое ненасилие. А это совершенно не так! Отвергаемому насилию противопоставляется другое насилие. Фактически, существующие законы защищают одни виды насилия перед другими, и это необходимо помнить, в этом надо отдавать себе отчет.

- Что даст это «отдавание отчета»? Мне кажется, что это и так более или менее ясно…

- Это даст преодоление фанатизма и патологической консервативности, патологической и деструктивной неспособности критического взгляда на существующую систему. Это даст способность преодолеть дикий, первобытный страх, который овладевает всяким, кто пробует задуматься об обоснованности, разумности, целесообразности существующих установлений. «Как бы чего не вышло… а, пусть оно будет как испокон веков было, так спокойнее» - вот кредо современного человека. Здоровый консерватизм предполагает отказ от изменений, если они недостаточно обоснованы. Вместо этого мы имеем патологический страх эволюции, который в итоге держит в капкане как человечество в целом, так и мелкие сообщества.

- Я все-таки не понимаю, куда ты клонишь, - я развел руками и улыбнулся, признавая свою неспособность рассчитать дальнейший ход его мысли.

- Я клоню к тому, что насилие было, есть и должно быть естественной силой эволюции общества. На его текущем этапе развития, конечно.

- Ты хочешь применять насилие…

- Ты имеешь в виду, хочу ли я, чтобы насилие применялось? А что, разве его где-то нет? Мы же только что говорили об этом. Загляни к себе в мозги, различи – что именно ты испытываешь, говоря «ты хочешь применить насилие», и ты увидишь, что я прав. Рассудочно ты будешь соглашаться с тем, что наш мир уже является миром управляемого насилия, но как только я заговорю о целенаправленном применении насилия в меру моего личного понятия о благе, об эволюции, как тотчас в твоей голове возникнет сюрреалистическая картина лубочного мирка без насилия, в который я пытаюсь влезть в грязных сапожищах. Я не прав?

О замолчал и победно вперился в меня. В общем, его наблюдение было совершенно справедливым, так что спорить тут было не о чем. Другое было непонятно.

- Ларс, что такое «во благо», ты о чем? У человечества накоплен гигантский опыт «насилия во благо»…

- Вот именно. Я тебе больше того скажу – такой опыт накоплен у каждого конкретного человека. Когда ребенка десять лет загоняют в школу, заставляя его учить сегодня это, завтра то… то тут и других примеров не надо, достаточно одного этого. Мама считает, что ребенку лучше то, бабушка считает, что ребенку лучше это, папа тоже что-то считает, учителя что-то считают, соседи… весь мир вокруг ребенка обуян непреклонной верой в то, что они-то лучше знают, что ему будет лучше, поэтому каждый человек фактически со дня рождения попадает в этот капкан. Каждый ребенок даже в современном, прогрессивном, казалось бы, мире, непрерывно подвергается насилию, не отдавая почти никогда себе в этом отчета. Дети воспринимают родителей как богов, и исходящее от богов насилие они принимают с благодарностью, каким бы оно ни было деструктивным и жестоким. Это суровая правда жизни, Макс. Каждый человек – как японская прибрежная сосна, ствол и ветки которой немыслимо искривлены под действием морских ветров. Каждый человек – инвалид. Психика его, разум его, его система верований и уверенностей – все инвалидно, все искривлено и изуродовано.

- Я с этим спорить не буду, Ларс, - одобряюще кивнул я. – У меня есть свой немаленький опыт внутренней борьбы с моим детским наследием. И я понимаю, что до сих пор во многом изуродован и искалечен, и есть очень много над чем поработать. Но когда речь обо мне самом, то с понятием «блага» все понятно. Я сам решаю для себя – в чем для меня благо, чего я хочу именно сейчас, и сам принимаю определенные решения относительно самого себя, я не лезу к другим и не…

- Я понял, понял, - остановил меня Ларс. – Ты говоришь «сам себя», и это тебя путает, выбивает из-под твоих ног опору, встав на которую ты смог бы разобраться.

- А… что такого? Ну да, сам себя. Я сам для себя решаю…

- Кто такой «сам», Макс? – Ларс усмехнулся и вопросительно посмотрел. – Сейчас у тебя есть один набор восприятий, а завтра будет другой. Сегодня вечером «тебе» хочется с утра пораньше встать и побегать по лесу, а завтра утром «ты» хочешь только поваляться и попить чай с тортиком. Где здесь «ты»? Есть набор восприятий, которые постоянно плавают, меняются, входят в противоречие друг с другом, и мы на самом деле привыкли уже это учитывать, поэтому, планируя завтрашний бег утром, ты не говоришь «встану и побегу», а говоришь «проснусь, включу бодрую музыку, схожу в душ, включу фильм со всякими прыгающими ниндзя, после чего надеюсь… надеюсь, Макс, что мне захочется побегать. Ты продумаешь еще с вечера комплекс мер, которые увеличат вероятность того, что ты-утренний захочешь пробежаться. И этот комплекс мер направлен на то, чтобы тебе-утреннему стало приятно, потом еще приятней и еще приятней и энергичней, и когда энергичность тебя-утреннего достигнет того же состояния, которое бывает по вечерам, ты побежишь.

- Да…  ну… и…?

- Ты не заметил, что есть определенный момент во всем этом, который указывает на то – куда надо двигаться, чтобы ответить на вопрос о благе?

- Благе для себя?

- Это не важно, Макс! Благо для себя, для другого. Если мы найдем способ определить благо для себя, мы определим его и для всякого другого, и вопрос останется лишь в поиске оптимальной технологии. Где есть благо для тебя лично? В чем оно?

- В удовольствии от жизни.

- Верно. В твоем удовольствии от жизни. И это удовольствие измеримо. Оно может быть слабым или средним или сильным. Давай будем пользоваться термином «насыщенность».

- Ха! Вот ты куда...

Идея, коснувшаяся моего мозга, в самом деле была несколько неожиданно яркой и совершенно непохожей на все, что я когда-либо думал на эту тему раньше.

- Ты хочешь сказать, что насилие я могу применять к другому человеку тогда и только тогда, когда оно идет ему во благо, то есть… когда этот самый человек, подвергающийся насилию…

- Засвидетельствует то, что насыщенность его жизни выросла, - закончил он за меня.

- Это кажется нереальным…

- То, что насыщенность может вырасти или то, что он в этом сможет признаться себе и другим?

- Второе.

- Ну это, видимо, зависит от того, насколько это насилие расценивается им самим как неприемлемое. Ты, возможно, представил себе похищение человека с последующим сексуальным насилием над ним, чтобы преодолеть влияние навязанных ему сексуальных стереотипов? Это, конечно, радикально, и в каких-то ситуациях может привести к желаемому эффекту, причем очень быстро, в чем и состоит заманчивая прелесть радикальных методов… но насилие бывает и таким, которое не вызывает вслед за собою всплеска эмоций, препятствующих возможности создания доверительных коммуникаций. Вот например ты только что изнасиловал мою стюардессу.

Он победно взглянул на меня, ожидая, видимо, бурной реакции, но не на того напал.

- То-есть? – вяло поинтересовался я.

- Когда ты брал у нее бокал с соком, ты специально коснулся ее руки.

- А… ну да:)

- Потому что она красивая девушка, и тебе было приятно скользнуть кончиками пальцев по ее ладони, верно?

- Верно.

- Это изнасилование, верно?

- Ну… - я усмехнулся, - формально да.

- Думаешь, ей не понравилось?

- Думаю, что или понравилось, или было безразлично, судя по ее лицу, насколько я помню его выражение.

- Она в такой ситуации могла бы признаться в том, что ей понравилось?

- Ну… если ее спросить как-то доброжелательно, то да, могла бы. Но многого ли можно добиться, применяя такое… эээ… насилие?

- Вот именно, - как-то неопределенно пробормотал Ларс, снова положив на меня свой взгляд. – Вот именно…

Я замолчал, он тоже. В этот момент самолет стал выполнять разворот, и он заглянул за занавеску.

- Прилетели. Знаешь, Макс, лучше поговорим позже. Я думаю, тебе будет интересно посмотреть своими глазами, как происходит обработка кролика.

- Кролика?

- Так мы называем тех, кто поступает сюда к нам, в лабораторию насилия, в качестве подопытного кролика.

- Подожди… - я почувствовал себя как-то неуютно в роскошном кожаном кресле. – Ты хочешь сказать, что вы что… похищаете людей что ли?!

- Вот именно, - кивнул он с невозмутимым видом. – Похищаем и насилуем. И нечего смотреть на меня, как на рождественскую елку. Мы вышибаем клин клином, потому что это единственный способ что-то изменить в жизни человека быстро и надежно.

- И в случае, если полиция…

- В случае, если полиция, - перебил он меня, - то у нас будут огромные неприятности вплоть до пожизненного заключения, наверное. Точнее… у меня, так как я здесь главный и отвечаю за все. Ты в любом случае останешься в стороне, не переживай.

- Но до сих пор…

- До сих пор у нас все было в порядке. Желающих обратиться в полицию не нашлось, хотя далеко не все довольны полученным опытом.

- Если есть недовольные, что же им мешает преследовать вас?

- Ну вот что-то, видимо, мешает. Во-первых, нас еще надо найти, а это слишком сложно на самом деле. Во-вторых, и я думаю, что это главное, несмотря ни на что все наши бывшие кролики ясно ощущают, что жизнь их стала более насыщенной. Они понимают, что опыт этот оказался для них исключительно ценным, и у них просто не поднимается рука лишить подобного опыта других людей. Да и те последствия, которые нам причитаются по закону, видимо, не кажутся им справедливыми в данном случае. Ну и множество кроликов попросту не имеют никакой возможности куда либо обращаться.

- В смысле?

- Ну вот сейчас там, - он неопределенно махнул рукой в направлении хвоста самолета, - находится несколько филиппинских кроликов. Их исчезновение никем никогда не будет замечено, а если и заметят, то не придадут никакого значения. И если вдруг они впоследствии объявятся и начнут нести какую-то чушь про похитивших их людей, совершавших с ними крайне странные манипуляции, то кому до этого будет дело?

- Да, ну это… да… - все, что я смог ему ответить. Видимо, я выглядел совершенно обескураженным, так что он усмехнулся, глядя на меня, и отодвинул занавеску.

Легкий толчок, и самолет зашуршал колесами по взлетной полосе. Ларс откинулся на спинку кресла, его веки закрылись и лицо приобрело такое безмятежное выражение, словно передо мной была статуя сидящего будды.


Глава 05.


- Сага, Макс, - коротко представил нас Ларс.

- Привет, Сага, - зачем-то сказал я, сам себе удивился и понял, что причиной тому была не вежливость, а желание как-то выразить свою симпатию, которая мгновенно к ней возникла.

На вид ей было около тридцати, но я понимал это только по ее глазам, а в остальном она была человеком без возраста – ей могло быть и двадцать, и сорок. Всегда нравится, когда человек словно выходит из часовой мастерской, где часы непрерывно и неуклонно отсчитывают время, которому каждый должен подчиниться. Наверное, это происходит всегда, когда человек живет предвкушением, предвосхищением, когда его жизнь наполнена и он отказывается подчиняться потоку серого умиротворения, идя по своему пути, руководствуясь лишь своими интересами.

Сага молча рассматривала меня, слегка наклонив голову, но от этого у меня не возникло никакого беспокойства. Раньше возникло бы – просто от самого факта, что умный, проницательный человек пристально меня рассматривает, создает свое первоначальное мнение. Сейчас не было никаких дерганий и потуг выглядеть «получше» - наверное потому, что я теперь научился опираться прежде всего на собственные представления о себе. Я точно знаю, что я интересный, живой человек, и это главное, а детали не имеют принципиального значения. Вообще самоосуждение, самобичевание – очень неприятная жопа, присущая неуверенным в себе людям, принявшим морализаторство за основу морали.

Это неверие в себя воспитывается с самого раннего детства, этот механизм я недавно как раз различил и ясно понял. Вот я, будучи ребенком, сажусь голой попой на жесткий ковер. Мать резко и поучительно требует, чтобы я что-то подстелил, так как сидеть на таком жестком ковре неприятно. Я отказываюсь, и тон повышается. Мать продолжает требовать, уже агрессивно, уже с угрозой. Я начинаю скандалить, и она в раздражении разворачивается и уходит. Спустя пять минут я понимаю, что моей попе в самом деле неприятно, возникает раздражение в нежной коже, и я подкладываю под попу мягкий плед. Возвращается мать и читает мне лекцию о том, какой я упрямый, непослушный, ведь она была права. И я в этот момент понимаю, что она в самом деле права, и моя цельность делает еще один шаг к распаду вместе с укреплением уверенности: мать надо слушать, она лучше знает, она умнее. Так получается, что авторитарные родители лишают детей возможности получать опыт, что позволяет им в будущем снова и снова закреплять свой авторитет, приучая ребенка к синдрому выученной беспомощности и готовности подчиняться авторитетам.

Сага поворачивает голову к Ларсу и вопросительно постукивает пальцами левой руки по запястью правой. Я автоматически смотрю на часы.

- Пол третьего.

Она переводит на меня взгляд и усмехается, и тут я замечаю, что на ее правом запястье зеленый пластиковый браслет, точно такой же, как на Ларсе.

- Да, видимо… пусть будет так,- пробормотал Ларс, снял свой браслет и дал мне.

- Одень.

- Что это означает?

- Это означает, что каждый кролик может подойти к тебе и попросить помочь накопить фрагменты.

- Он ничего не знает, Сага… - с некоторой усталостью вставил Ларс. - Вот ты ему и объясни, ладно?

И с улыбкой отмахнувшись, он быстрыми шагами пошел прочь.

- Вот блин… - Сага на несколько секунд задумалась, и потом, предложив мне кивком следовать за ней, пошла в сторону небольшой беседки.

Беседка оказалась очень мелкой, стоящей на сваях прямо в центре мелкого прудика. Со всех сторон над ней нависали то ли акации, то ли альбиции, так что внутри было тенисто и приятно. В нескольких метрах в стороне на травяной полянке сидела девушка, и я обратил внимание, что у нее на руке тоже есть браслет, но белого цвета.

- Ты можешь взять себе любого кролика и учить ее… ну видимо можешь, раз Ларс дал тебе браслет. Сначала тебе необходимо понять смысл всего этого, я объясню.

- Есть кое-что, что меня…эээ… напрягает, - перебил я ее. – Если я приму в этом участие, то стану, таким образом, соучастником похищения, и мне надо ясно понимать, какие это может повлечь последствия.

- Похищения?? – Изумилась она. – Какого похищения?

- Насколько я понял, здесь живут те, кого похитили с целью обучения?

- Ну… - она потрясла головой и демонстративно нахмурилась, - ну это бред какой-то.

- То есть вон та вот, к примеру, девушка, приехала сюда добровольно?

- Нет.

- Ну… значит ее похитили?

- Нет.

- Я не понимаю…

- Она предпочла бы сюда не приезжать, но у нее нет выбора.

- Все равно ни хрена непонятно. Если у нее нет выбора, и она предпочла бы не приезжать, то разве это не значит, что она тут против своей воли?

- Не значит. Она тут по своей воле, но она просто не оставила сама себе выбора.

Я рассмеялся и вопросительно посмотрел на Сагу.

- Ну все очень просто, Макс. Просто мы делаем им предложение, от которого они не могут отказаться. Те что сюда приехали, я имею в виду. Другие отказываются. Ну например, представь себе девушку, которая лично мне показалась интересной. У нее есть дед, при смерти, больной. Семья нищая и не может себе позволить положить его в больницу. Тогда прихожу я и ставлю ей условие: я оплачиваю ее деду курс лечения, но взамен она подписывает договор о займе на сумму этого лечения и продает мне саму себя – она обязуется пройти курс обучения в нашей школе. Я объясняю ей вкратце – на что направлены наши занятия, и что она, фактически, отдает себя в рабство на определенных условиях. Закончиться это рабство может только в том случае, если она набирает тысячу баллов. Когда она их набирает, она получает договор о займе и может его уничтожить, после чего может улететь домой.

- Что за баллы?

- Эй! – Сага махнула рукой сидящей на полянке девушке, и та подскочила и вприпрыжку подбежала.

- Дай сюда руку, иди сюда…

Девушка перелезла через перила, и Сага посадила ее между нами.

- Смотри.

Она взяла ее за руку, и я увидел, что белый браслет, в отличие от зеленого, представляет собою что-то вроде простых часов, на которых высвечивается одно единственное число - 773.

- У Тины уже почти восемьсот баллов. Часы синхронизированы с нашим сервером, и на них высвечивается количество зачтенных баллов. Один балл она получает за один выполненный фрагмент работы над собой. Еще немножко, и она свободна, ее контракт завершен и она может послать нас всех нахуй и умотать домой.

- Ага, ща… - неожиданно почти с обидой выпалила Тина, забрала свою руку и тем же путем, пнув меня напоследок в плечо своей круглой мелкой попкой, свалила обратно.

- Но Ларс говорил о похищении… и что для того и предпринимаются такие меры безопасности, чтобы вас нельзя было обвинить…

- Ты что-то не так понял, Макс. Никаких похищений нет. Есть контракт. Но у каждого какая-то своя… траектория, что ли, движения от первого до тысячного балла. Кто-то, как Тина, ни за что от нас не уедет, она так или иначе найдет себе место в жизни, связанное с нами, может прямо тут в школе, а может где угодно в другом месте в другом нашем проекте. Ее жизнь изменилась уже необратимо. Но бывает и так, что люди уезжают отсюда озлобленными. По большей части это выявляется довольно быстро, и если мы понимаем, что дальнейшее насилие не имеет смысла, мы их просто выгоняем отсюда, и несмотря на то, что мы все равно уничтожаем их долговые обязательства, ненависть к нам может быть довольно сильной, и чтобы обезопасить себя от возможной клеветы и мести, мы и шифруемся.

- То есть тут нет таких людей, которых вы именно похитили и силой заставили проходить обучение? – Уточнил я.

- Найдешь таких, покажи мне, - ответила Сага, и мне показалось, что этот ответ не случайно допускает двоякое толкование… но продолжать эту тему было явно бессмысленно, и я отступил.

- Список фрагментов и их описания найдешь на сервере – они всем доступны, и инструкторам, и кроликам. Кролик может попросить тебя провести с ним тот или иной фрагмент, раз у тебя зеленый браслет инструктора, но окончательный выбор за тобой.

- Прикольно…

Мне захотелось сказать, что у меня нет опыта, но я тут же прикусил себе язык. В конце концов, чисто технически разобраться с сутью фрагментов будет легко, а в остальном… в остальном я ведь далеко не пустое место, и тем более если информатор считает, что я тут пригожусь, ну значит пригожусь.

Раздался шорох кустов и, обернувшись, я снова увидел Тину, перелезающую через заборчик внутрь беседки. В руках у нее был блокнот. Она встала на скамейку, и ее обнаженные ляжки оказались так близко к моему лицу, что я явно почувствовал запах ее кожи, и все мое тело словно вздрогнуло изнутри от наплыва возбуждения. На вид ей было лет шестнадцать, и она двигалась очень естественно и уверенно.

- Я написала стих. Хочешь послушать?

Сага захихикала и несколько скептически, как мне показалось, похлопала меня по плечу.

- Если что, найдешь меня в офисе, - сказала она и ушла.

- Стих, - повторила Тина.

- Я пока еще не знаю, в чем состоят фрагменты, Тина, - начал я, но она меня перебила.

- Ты можешь спросить у меня, я их почти все знаю.

- Тебе осталось двести тридцать баллов, и ты свободна?

- Нет, мне осталось две тысячи двести тридцать.

- Но Сага сказала…

- У каждого свой контракт. У меня контракт на три тысячи.

- Ясно.

- Но это не значит, что я не свободна. Я свободна и сейчас.

- Ну… я это понял уже, да…

- Стих, - напомнила мне она. – Я тебе его прочту, ты скажешь свое мнение, и если в разговоре будет что-то, что потребует от меня размышлений, каких-то усилий в изменении или понимании себя, ты потом, когда будешь в офисе, зачтешь мне один фрагмент, сам выбери какой больше подойдет по смыслу.

- Давно пишешь стихи? Вообще я к стихам почти всегда равнодушен, лично мне нравится и читать и писать только прозу.

- Недавно, с сегодняшнего утра:) – рассмеялась она. – Слушай.


Лететь и, кружась, опускаться на воду,

Что вторит ветрам и уносит свободу,

Молча незаметно, в то время как мир

Зовёт и пылает, как яркий сапфир...

Борьбе не дорога, тебе нет преград,

Всех кованых трижды и связанных врат,

Пленяя холмы и чаруя озёра,

Несёшься ко мне через реки и горы.

Питаешься жизнью и чувством свободы,

Гоняешь суда, топишь ты пароходы,

Летят поезда, плывут самолёты,

И те же туда, где прибрежные воды,

О скалы цепляясь, смеются и плачут...

И знаешь, что точно не будет иначе.

Всем жизни охот, путешествий мечтам

Путь чувств и свободы на веки отдан.

Ты ценишь желанья любить и хранить

Прекрасное мира и целостно жить.

Цепляясь за дух и горящий огонь

В глазах, там нет мрака и нету покоя.

И знал бы однажды один то, что рвёт,

Сжимает и вдаль непрестанно зовёт...


Пока она читала, я рассматривал ее мордочку, голые плечи, торчащие среднего размера грудки под футболкой с выпирающими сосочками, довольно сильные ляжки, немного испачканные в земле задние лапки.


- Это не стихи, это слащавая и патетическая ерунда:), - обрадовал я ее.

- Я так и думала в общем… - протянула она, и как мне показалось, все-таки немного взгрустнула.

- Послушай, я уже тебе сказал, я не поэт и стихов в общем не люблю, но если тебе нравится пробовать писать стихи, я могу тебе кое что подсказать.

Я задумался, подбирая выражения так, чтобы это не прозвучало так же жестко, как моя первая реплика.

- При написании чего либо необходимо выкинуть стереотипы, навязанные культурой. Я попробую сформулировать принципы, которым ты можешь попробовать следовать. Во-первых, у написанного должен быть смысл, и там не должно быть бреда и словесного поноса. Должна быть ясная мысль, которую ты хочешь выразить. Ну или ясное и определенное чувство, которое ты хочешь отразить словами. Красивость ради красивости убивает текст. То есть не надо писать про яркий сапфир, если ты никогда не видела сапфира:) Он не очень-то сверкает, это довольно простенький камень даже в обработанном, ювелирном виде, а в природном, естественном виде, он вообще невзрачный простенький камешек. И как может вода вторить ветрам - непонятно. Как она может уносить свободу - тоже. И так далее.

Я тыкал пальцем в ее строчки, она смотрела и кивала.

- Дальше… вообще избегай патетических слов типа «свобода», «вторить», «пылает», «пленяя», «чаруя», «навеки» - это полная хуйня. Ну вот если бы ты написала мне письмо о том, что переживаешь, ты стала бы писать «чаруя»? Думаю, что нет, потому что такие слова ничего на самом деле не выражают, кроме напыщенности. Просто выбирай те же самые слова, которые ты использовала бы, если бы болтала со мной, писала мне письмо. Это понятно?

- Да… в основном понятно.

- Ну что еще… конечно, смысл необязательно выписывать линейно, в явном виде. Он может именно угадываться за подбором образов, но очень важно, чтобы эти образы были простые, легко представимые. Например представить «пылающий яркий сапфир» или, тем более, «прекрасное мира» невозможно, эти слова просто пролетают и ничего вообще не оставляют за собой, кроме ощущения обмана. А вот скажем «потрогать камень» - это образ, который легко представим, из таких образов легко можно компоновать ту совокупность, которая у отзывчивого человека может вызвать особые, резонирующие с этими образами состояния. Тут важно вот что понять: озаренным фактором может быть только что-то конкретное. Попка девочки, опавший лист, чувство скуки так далее. «Бесконечность мироздания» никогда ни с чем не срезонирует не у тебя, ни у читателя.

Она немного болтала ножками, и мне уже трудно было отрывать взгляд от них и говорить о поэзии…

- Непонятно, как это ты говоришь… откинуть все рамки. Пока непонятно. Когда я писала, у меня было такое чувство ограниченности - правилами рифмы, размером, словом, и когда не получается подобрать слово и мысли уходят, я потом уже сбиваюсь и не могу поймать то чувство, когда несёт вперед.

- Свобода от рамок… я имею в виду… она может проявляться по-разному. Например она может проявляться в том, что ты пишешь слово, которого в языке нет, но смысл которого все-таки понятен, поскольку оно близко к другим словам. Например слово «облезьяна» - возникает ассоциация с «облезлой обезьяной». Слова можно изобретать, и это может быть интересно. Или использовать необычные формы уже известного слова. Ну еще … это может быть отказ от линейного изложения. Ты можешь перескакивать со смысла на смысл, сбивать ритм… ну я не поэт, Тина:), это просто первое, что приходит мне в голову.

- Я понимаю…

- И еще, вот, попробуй добавить в свои стихи в следующий раз, когда захочется что-то написать, еще и некое буйство. Буйство владения словом и образом. То есть ты можешь постараться почувствовать себя более свободной, не связанной… Иногда может быть интересным дорабатывать стихотворение, заменять там не очень удачные места более удачными, чтобы в целом это начало звучать более клево. Не относись к своим стихам как к священной корове, попробуй улучшить уже написанное, если захочется, и если это понравится, тогда ты сможешь двигаться так же, как при написании книги - сначала пишешь что-то, потом возвращаешься и видишь, что вот этот кусок скомкан, заменяешь его, и в целом все начинает звучать чище.

- Ладно, - она энергично кивнула и встала. – Жди тут, ладно? Я сейчас. Напишу еще и приду, ок?

- Ок:)

Перелезая через перила, она вдруг остановилась и села на них. Я повернулся и взглянул ей в лицо. Мордочка была задумчивой и немного грустной.

- Грустно?

- Нет… то есть да, но не из-за того, что ты сказал, это другое… Я просто всегда запрещала себе писать стихи, это казалось глупым, неуместным, стыдным. А сегодня Инга меня пнула, и я заставила себя. И хоть получилось глупо и напыщенно, но главное, что мне сейчас уже не стыдно… ну не так стыдно, почти совсем не стыдно.

Ее правая ножка болталась прямо передо мной, и удержаться было совершенно невозможно от того, чтобы не взять ее в руки. Я подставил свою левую ладонь под «ладошку», и сверху накрыл правой. Слегка сжал ладони, чтобы ясно почувствовать упругость, нежность ее тела.

- Я говорила сегодня об этом с Ингой, и мне кажется, что я твердо поняла главное, что самоосуждение, ненависть к себе за что угодно… это все проявления, противоположные тем, которые могут быть у настоящей личности. Это характерные признаки раба, человека, который совершенно себя не осознает как личность, не имеет личности.

Она задумалась, подбирая слова, и я молча тискал, поглаживал ее ножку, надеясь, что это не помешает ей думать.

- Привычка осуждать себя говорит о том, что с человеком обращались как с рабом, ничтожеством, ругали и стыдили, ненавидели и обращались как с дерьмом, его воспитывали как это дерьмо, и такое крайне болезненное отношение к себе он и перенял и теперь он сам для себя стал таким надсмотрщиком и дерьмовым «воспитателем». У личности же надсмотрщиков быть не может, это противоречит самому определению свободного человека, а потому и осуждению, ненависти к себе просто неоткуда взяться. Вся эта ущербность и самоосуждение, стремление запрещать себе что-то, осуждение себя за желания, за что-то «неправильное» - это признаки раба, это психология раба. Ведь личность никогда не станет относиться к себе пренебрежительно, как к мусору, никогда не захочет наказывать себя. Для личности это просто немыслимо, и наверное первый шаг на пути к становлению личностью состоит в том, чтобы убрать нахуй из мозга понятия «хорошо», «плохо», «правильно» и «неправильно», а из восприятий – ненависть к себе и самоосуждение.

Она перебросила через перила и левую ногу и тоже сунула мне ее в руки. Ее движения были немного порывистыми, словно ей приходилось все-таки преодолевать неловкость.

- Блин, мне это кажется очень простым, и удивительно, что этого понимания у меня раньше не было. Ну это вообще часто так бывает, когда удивляешься что не понимала этого раньше, когда болтаешь с инструкторами:) После этого разговора я стала испытывать какое-то густое удовольствие, радость что я есть, что я живу… прикольно это все… Очень приятно чувство, что у меня есть своя жизнь, что я могу делать с ней что угодно, и радость от этого такая… свежая, необычная. Блин, ну ты понимаешь, - она выцарапала у меня из рук свои задние лапки, села рядом со мной на коленках и взяла мою руку, импульсивно погладила меня по плечу. - У меня ведь раньше вообще не было такой мысли, я уже совершенно свыклась с самоосуждением, как бы свыкся любой человек, который был рабом почти с рождения. Ведь я постоянно, я не вру, я постоянно себя осуждала раньше! Я и не пыталась думать самостоятельно, а мне так хочется начать думать! А ведь осуждать себя за восприятия - это вообще путь к провалу. Как тогда меняться? Человек, осуждающий себя, испытывающий озабоченность мнением, вообще не способен меняться быстро… да… ну вот, ну ты не думай, за это я уже балл получила от Инги, только хрен вы от меня отделаетесь, когда я наберу свои три тысячи, ты тоже это знай, понял?

Она снова погладила меня по руке, и на этот раз это было уже не совсем по-дружески, ну то есть – не просто по-дружески…

- Как только я понимаю, что у меня какое-то хуевое проявление, какое-то нелепое, искусственное движение или нелепый стих или платье, или если меня ругают родители, я сразу начинала себя осуждать за это. Теперь я знаю, что когда я испытываю удовольствие от жизни, то самоосуждение почти пропадает. И так только я могу с этим справиться: получать удовольствие от жизни.

Я не перебивал ее, давая возможность выговориться, потому что было очевидно, что для нее это очень важно – повторить все это еще раз, еще раз прожить эти ясности.

- Жди. – Приказала она и свалила обратно на полянку, завалилась пузом на траву и стала писать в блокноте.

Спустя десять минут ее принесло обратно.

- Так, вот слушай, - она положила блокнот себе на коленку. – Это я вспомнила свое настроение там, дома, давно… ну то есть,  не так уж давно, но кажется, что пиздец как давно…


Здесь должны бы быть дни, но их нету,

Даже вроде бы днём здесь нет света,

Ну а ночи, здесь ночи пустые -

Смотрят неба глаза голубые,

Видит солнце, и видят дома,

Что стоят тут с утра до утра.

Все тут пресно, и скучно, и тало,

Словно я тут от жизни отстала.

Словно, я не живу – существую,

И хочу себе жизнь я другую!


Я хочу прижиматься ко скалам,

Трогать воду, песок, лист опалый,

Целовать ту прекрасную ножку,

Что в картинке бежит по дорожке.

Я хочу отдалиться от скуки,

Избежать все душевные муки,

Я хочу жить теперь интересно

У глубин океана чудесных

Или скал вдоль полей бесконечных,

Или рек и ручьев быстротечных.


- Это нравится, - коротко прокомментировал я. – Разница очень заметна. Вообще, получилось клево, правда, мне понравилось. Почему-то возник образ вороны, какой-то активной живой птицы, которая сидит на сосне, перебирает лапками и таращится на окружающий мир ранним утром:)

- Ворон я обожаю… и вообще птиц люблю, - удовлетворенно отметила она. А еще я там подумала, что иногда я не хочу сталкиваться с ясностью, что просираю свою жизнь. Это пиздец как болезненно. В такие минуты я все время пытаюсь отвлечься, чтобы не думать об этом, отключиться от этого. Это очень болезненная вещь. Сразу начинает возникать какое-то невыносимое чувство, слезы, и в то же время приятно отдавать себе в этом отчет. Пропадает хаотичность, чувство раздробленности, я начинаю чувствовать себя прямой, настоящей. Раньше я делала миллион разных вещей, которые ничего не значат и не приносят удовольствие или приносят его слишком мало - какие-то дурацкие мысли, хаотические действия, действия по инерции. Какой-то мусор. До хрена мусора. Вот бы мне его выкинуть целиком, окончательно, а?

- Да…, - я оказался застигнут врасплох этим вопросом, и не нашелся что сказать.

- Значит да… ну ладно, ладно, - она состроила мордочку деловой колбасы, поджала свои губки и облизнула их. – Фрагмент ты мне зачтешь, да? Смотри, у меня тут все показывается, - она ткнула в свои часы, улыбнулась и, неторопливо перебирая лапками, ушла, как мне показалось, нарочито так, чтобы я как можно дольше видел ее обтянутую короткими шортиками попку.


Глава 06.


- Прочти столько, сколько захочешь, - Сага появилась, как привидение, откуда-то из-за пушистой араукарии, и неожиданно кинула мне пухлую тетрадь.

- Что это?

- Дневник Тины. Ты ей понравился, она тебе тоже, почитай, чтобы лучше ее понимать.

- Тина пишет дневник… тут немало.

- Немало, я и говорю – пролистай, прочти то, на что наткнется взгляд. Кролики обязаны вести дневник. Ежедневно, в любое время дня, они обязаны потратить минут пятнадцать-двадцать, чтобы записать свои впечатления, выставить оценку насыщенности своей жизни. Некоторые выбирают писать в тетради, некоторые – в компьютере.

- Насколько я понимаю, эти дневники потом остаются тут у вас?

- Естественно. Можешь покопаться в архиве, там… там целые жизни.

- Но ее дневник…

- Здесь не институт благородных девиц, Макс, - перебила она меня. – Сходи в офис, прочти типовые договора с кроликами, а то ты пока что слабо тут ориентируешься.

- Да, схожу.

- Найди там Харма, он все покажет. На территории школы нет ничего, что принадлежит кроликам, включая их дневники.

- То есть я могу прочесть любой дневник любого кролика?

- Да. Кролики здесь не на курорте, они в рабстве. Они продали свое тело и свою душу на определенных условиях, чтобы получить в обмен то, что для них важнее. Потом верни Тине… ты ей понравился, правда. Значит ты можешь на нее влиять, имей в виду.

- Я… да, имею…


Интереснее всего было начать с самого начала, но объем тетради показался мне слишком большим для того, чтобы сейчас вот так сесть и последовательно все прочитать. И все-таки я открыл самое начало и увидел какое-то хаотичное нагромождение записей, как будто записи вели несколько человек, иногда даже почерк казался разным. Читать написанное было трудно, мысли прыгают, иногда обрываются незаконченными, в общем видно, что человек близок к паническим состояниям, поэтому я пролистал первые пару десятков листов, предполагая, что еще успею вернуться к самому началу, пока не добрался до страниц, исписанных уже спокойным, ровным почерком.


«То ли дело в том, что сегодня какой-то особенно свежий ветер, то ли в том, что изменилось мое настроение – все воспринимается немного новым, немного не таким, как вчера.  Я пытаюсь понять, в чем это новое – прислушиваясь к стуку дождя по стеклу, смотря в окно на свежие, омытые дождем деревья и серо-стальное небо – чтобы понять, дело совсем не в них.

Что-то новое родилось во вне, внутри меня – слабый, едва уловимый зов, дающий всему вокруг привкус сладковатого предвкушения – превращающийся в сладкое изнывающее нетерпение, если немного отдаться ему. Странно – это нетерпение и приятно, и пугает одновременно. Оно ассоциируется с образом пропасти, затерянной где-то в горах – хочется поближе подойти к ней, чтобы рассмотреть, и в то же время есть иррациональный страх. Кажется, что если подойти слишком близко, то она меня как-то затянет, заберет к себе, я перестану быть привычной «собою», и что будет дальше - неизвестно.  Мне нравится этот страх – он так противоположен привычной обыденности – и нравится с ним играть: испытывая его то совсем немного – так, чтобы он оставался просто легким волнением, то немного погружаясь в него, чтобы начало зарождаться это оглушающее ошеломляющее чувство, которое он дает. Дальше сделать шаг я не решаюсь: мне начинает казаться, что вот что-то произойдет – мне кажется, что я перестану быть собой, что-то сильно изменится, и я останавливаю все в страхе перемен. Я просто играю с ним. Наверно, неверно называть это «страхом», потому что это в основном приятно, но я не знаю, как еще можно назвать это первобытное тянущее чувство.»


Я перелистнул еще десяток страниц.


«Сложно сидеть и заниматься привычными делами – сложно вообще заниматься чем-либо бытовым – я быстро начинаю засыпать, а засыпать не хочется. Я засыпала всю свою жизнь, пока не превратила ее в один равномерный сон – и хочется урвать моменты, в которых есть что-то настоящее, а не сонное существование. Это легко с музыкой – в некоторой музыке  много настоящего, живого – и мне иногда так хочется, чтобы песня не кончалась, хочется вобрать в себя всю мелодию, сжиться с ней - жить ею и после окончания.

Я помню, что эта песня кончится, и что при втором, третьем прослушивании уже возможно не будет такого яркого эффекта - поэтому я прослушиваю каждую песню только по одному разу, вбирая в себе по капле это настоящее, решительное.

Иногда, когда мелодия заканчивается, я внутренне замораживаюсь, как будто не веря, что могу продолжать испытывать это чувство и после ее окончания. Сейчас так и произошло – после песни чувство ушло. Я вгрызаюсь внутрь себя, разрываю что-то плотно-серое - то, что скрывает и сковывает важное, настояще-приятное – сначала я не верю, что могу что-то обнаружить за этой плотной пеленой – но быть без настоящего настолько до слез невыносимо, настолько тускло и серо, что хочется просто попробовать – взять и попробовать разметать все, что мешает, а там будь что будет. Ну как можно долгое время жить без этого и считать, что это и есть жизнь? Сколько лет может продолжаться такой самообман? Это ведь может продолжаться десятилетиями, если не столетиями – можно вот так всю жизнь прожить, не подозревая, что на самом деле жизни не было. От этого страшно. Опять этот первобытный, пробуждающий страх, от которого невозможно просто сидеть на месте, хочется что-то сделать. Что?.. Побежать или закричать – совершить что угодно резкое, чтобы продолжать прорывать пелену, которая уже опять начинает окружать с каждой обыденной, привычной мыслью или действием.  Слезы, долгие яростные слезы от осознавания происходящего намного приятней, чем просто сидение за телевизором. Не хочу, чтобы было как раньше. Не хочу, не могу, не имею права. Не могу оставаться предателем по отношению к себе. Но что-то мерзко-слащавое нашептывает, что это просто временный всплеск, что я наверно останусь, и «ничего не получится».  Хочу утопить, убить это и переступить через него, оставив его позади.»


Читать было приятно, как будто соприкасаешься с живым человеком очень непосредственно, очень прямо. Я пролистнул еще немного.


«У меня есть восприятие огромной нависшей жопы, через которую не знаю, как продраться. Она нависла, и я через нее ничего не вижу, не чувствую. Я чувствую себя беспомощной, сломленной, сдавшейся, и только какие-то отголоски желания жить продираются через это. Вот то главное, что есть: сломленность, подавленность и смирение с этим. Смирение – это самое ужасное, это конец всему. Я даже не рыпаюсь.

И я почти никогда не хочу продираться через это смирение.

Мне нужно обдумать, прочувствовать эту ясность – меня продолжает убивать смирение,  желание быть хорошей тихой девочкой, серой мышкой. Которая никуда не лезет, не высовывается, а тихо себе сидит. Тихое такое, невинное, медленное самоубийство.

Можно продолжать ослеплять себя уверенностью, что все ок, и я потихоньку меняюсь, но это убийство, это нечестно. Я ведь клевая, я могу быть живой,  могу быть очень счастливой – ну зачем такая несправедливость и самоубийство? За что? Чем я это заслужила? Откуда такая ненависть к себе, желание себя убить и затоптать? Раз что-то не получилось в первый, второй раз – что, теперь мне нужно себя сдавить и затоптать?

Желание быть серой мышкой не так безобидно, как я представляла. За ним стоит настоящая ненависть к себе, жестокое желание себя подавить, сломать, отношение к себе, как к уроду какому-то. Я думала, почему есть такое отношение, откуда у него корни, и поняла, что у меня есть беспричинная уверенность в том, что я не должна существовать. И чувство вины за то, что я все-таки существую. Желание себя задавить - это такой вариант достижения не-существования. Это самоубийство, просто очень медленное, и для обычного человека похожее на обычную жизнь.»


Да, видимо тут все ей дается не так просто, как показалось сначала… Я перелистнул еще дальше.


«Никогда не забуду это чувство. Меня накрывают, обнимают и окутывают со всех сторон теплые волны спокойствия, доброжелательства и любви, в которых я могу полностью расслабиться и ничего не бояться. В этих волнах настолько хорошо, и мне кажется, что в них заключено основное, что я когда-либо хотела – вот это спокойствие, эта любовь, эта уверенность, что я могу полностью расслабиться и доверять – и хочется, чтобы это никогда не покидало меня.»


«Понимаю, что совсем себя не знаю, и вообще очень плохо понимаю, чего хочу и куда меня тянет, и возникает любопытство и влечение к существу, которого привыкла считать собой, пропадает интерпретация, что оно неприятное, что его нужно подавлять и держать в узде».


«Наблюдала несколько раз за чувством собственной неполноценности, ущербности. Сижу, занимаюсь чем-то, все ок, и тут оно возникает ни с того ни с сего - переживается как что-то сдавливающее, удушающее, сопровождается уверенностью, что мне нужно спрятаться, засунуться обратно в жопу и быть пассивной. Какая-то ослепляющая зараза. Никаких оснований нет, просто сдавливающее желание спрятаться - на пустом месте.

Меня удивляет, что оснований нет, а я этому подчиняюсь и покорно прячусь. Это сопровождается уверенностью «меня уже слишком много, я слишком активна». Значит, это один из способов, которым я ограничиваю свою активность, и еще было бы понятно, если бы я испытала стыд за что-то конкретное. Удивляет именно то, что ничего провоцирующего, никакой причины нет, а я подчиняюсь ущербности в поведении и пытаюсь быть тихой, скромной - просто потому, что так привыкла.»


Я закрыл тетрадь и пошел в офис на поиски Харма. Хотелось читать понемногу, чтобы не мешать процессу возникновения собственных переживаний и воспоминаний. Потом прочту еще, а пока, наверное, просто верну ей дневник. Интересно обойти территорию, осмотреться, обнюхаться. И еще… вдруг возникла уверенность, что все эти мираж.


К вечеру стало немного попрохладнее, и только тогда я понял, что зря целый день гулял по территории школы, не замечая жары, вовлеченный в разные впечатления. Возникла заторможенность, размазанность, какая всегда у меня бывает от чрезмерного перегрева, и я забрался в ванну в своем коттедже. Коттедж был офигенным – двухэтажный, с большой верандой на крыше, со всех сторон густо обросший «буддовыми» бамбуками и невероятно пушистыми кустарниками высотой в два метра. Пройдя сквозь проход в этой чаще, попадаешь в небольшой дворик с мелким прудиком, и лучи вечернего солнца отражаются от белоснежного камня, которым выложены стены коттеджа.

Внутри – все, что может быть нужно человеку. Паровая комната, сауна, зал, спальня, небольшая кухня, много свободного пространства и очень высокие потолки в главном зале. Тут совершенно не чувствуется, что ты в помещении, но если хочется оказаться в тесном и уютном месте, можно уйти в спальню или кабинет. Пожалуй, кое какие идеи я бы отсюда позаимствовал для своих вилл… С удивлением я обнаружил комнатку высотой в полтора метра, в которую можно было залезть на коленках через небольшую дверцу. Пол и все ее стены были обиты пушистым ковром, мягкий свет равномерно заливал ее, и здесь можно быть читать или валяться с компьютером или трахаться и чувствовать себя ребенком в убежище.

Мираж.

Это слово снова и снова появлялось у меня в голове, так что в конце концов я уже не мог гнать его прочь.

Во всем том, что я видел вокруг себя, было что-то неестественное, странное, надуманное. А может и не во всем, а только кое в чем важном, но я никак не мог выделить в окружающем мире фальшивый элемент. Своим инстинктам я доверял вполне, но вот чего-то мне не хватало – то ли внимательности, то ли сосредоточенности, то ли информации.

Нет, все было вполне правдоподобно. Это в самом деле была школа, и она в самом деле работала согласно своим законам. Я покопался в архиве, потрясенный стеллажами, заполненными дневниками. Харм сказал, что дневники в основном ведут письменно, потому что когда пишешь от руки в тетради, имеешь дополнительную степень свободы и самовыражения, и в самом деле, каждый дневник, который я брал, представлял собою не просто совокупность записей, а некий особый стиль самовыражения. Наклеенные фотки, записи, сделанные разноцветными фломастерами, вклеенные листья деревьев, распечатки из новостных лент, и прочее и прочее. Я согласился с тем, что такой дневник несет в себе гораздо более выраженный отпечаток личности, чем голый компьютерный текст.

И Харм был вполне естественным, хотя и прикольным – эдакий двухметровый мамонт, при этом передвигавшийся вполне даже изящно и легко. Он казался слишком худым из-за своего высокого роста, но похоже, что мышц у него было достаточно. Наверное, такой мог бы подавать под двести километров в час… В его глазах не было потаенной отстраненности, не было сомнений в естественности его интонаций.

Нет, это не то.

Сага выглядела существенно более отстраненной, но, опять таки, не лживой.

Все было в полном порядке, и все же что-то поддерживало горение красной лампочки в моей голове. Где-то что-то было не то… и почему-то это вызывало тревожность. Надо залезть в ванну…

Я давно уже понял, как добиться того, чтобы ложиться спать не позже полуночи. Утром и днем – активная жизнь, активная и физически, и мысленно, и эмоционально, а не позже одиннадцати я залезаю в горячую ванну, валяюсь там и смотрю кино, и никакого интернета, никаких связей с внешним миром. Только парение в горячей воде, простенький очередной сериал, легко плавающие мысли и чувства, рядом есть блокнот, если в голову приходит что-то интересное и хочется записать на будущее… и спустя час-полтора такого валяния приходит естественная и приятная сонливость. Зря я не предложил Тине спать вместе… странно, кстати, почему не предложил?

Я вылез из ванны и подошел к коммуникатору, который связывал собою все элементы школы, раскинувшейся, как минимум, на сорока или пятидесяти гектарах. Потыркавшись с ним минут пять, я понял, что вот так сходу врубиться не получается, а разбираться, стоя тут голым со стекающей на пол водой, уже не хотелось, поэтому я махнул рукой, и залез обратно в ванну. Адвокаты успешно плели нити заговора вокруг подозреваемых, за кем-то гнались и в кого-то стреляли, образы сегодняшних впечатлений плавно перетекали один в другой и причудливо смешивались с сюжетом сериала, и я понял, что пора спать.


Глава 07.


В пять утра я проснулся от громкого щебетания птиц, которые прыгали по веткам прямо за окном. С информатором мы договаривались так, что я пока поживу тут, а спустя некоторое время он прилетит и мы продолжим наши разговоры. Значит, пока можно пообщаться с кроликами, поэкспериментировать.

Фигня какая-то.

Не в санаторий он меня отправил, это же очевидно. И не с девочками-мальчиками поболтать. Чушь собачья. Или в том, что происходит, я пока не вижу того смысла, который во всем этом для меня есть, или… или пока еще не наступили те события, ради которых я тут. Ну или еще что-то. Гадать – тоже как-то малоосмысленно. Ну пока мне тут клево, ну что… значит поживу, а там посмотрим.


В зале архива я снова наткнулся на добродушного длинного Харма.

- Ты здесь типа библиотекаря? – приветствовал я его вопросом.

- Я и библиотекарь, и другие разные дела делаю, а вообще мне нравится читать, - он обвел рукой стеллажи, - тут столько всего, тут ведь целые жизни…

- Жизни? Насколько я понял, люди проводят тут несколько месяцев, ну может год-два… нет?

- Конечно, но ЧТО это за несколько месяцев? Это как жизнь… можно многому научиться, многое понять. Это затягивает, это как… ну как наблюдать рождение звезды или зарождение жизни на планете… что-то такое монументальное, особенное. Трудно это передать… ну ты и сам можешь тут покопаться, может тебе и не понравится это так, как мне, я не знаю.


Действительно было необычно понимать, что каждая тетрадь представляла собой слепок революционных изменений в жизни какого-то человека, когда за считанные месяцы он получал массивнейший пинок в своем развитии, даже если это не пошло ему впрок сейчас. Возникло странное чувство, которое трудно было определить, так что я замер и попробовал не мешать ему. Краем сознания я отметил, что Харм молодец, не лезет с общением, когда его не приглашают. Заметив, что я замер с какими-то своими мыслями, он полностью затих, а потом беззвучно соскользнул в сторону.

Черт…это же бесконечность! Как я сразу не распознал. Тот же сжимающий горло восторг и то же замирание, особое замерзание изнутри, когда понимаешь, что мне никогда не перечитать и даже просто просмотреть все эти сотни, даже наверное тысячи дневников. Даже если засесть тут на пару лет, а ведь коллекция пополняется. Интересно, сколько прочел Харм? И как это сказалось на нем?

Я протянул руку к ближайшему стенду, взял первую попавшуюся тетрадь, открыл на середине.


«Когда я пыталась сформулировать - а почему для меня так важно «не высовываться», что в этом такого страшного - тут же всплыла фраза «А что люди скажут??»

Мне ее повторяли с раннего детства, в ответ на любые мои проявления:

*) посмотри какая ты грязная, ты же девочка - что люди скажут??

*) ну ты подумай, что люди скажут, когда узнают, что ты бросила музыкалку? Что папа скажет, он ведь работает, чтоб за тебя платить, чтоб ты получала образование - не каждый родитель своему ребенку такое даст, им похуй что ребенок будет неразвитым, а мы о тебе заботимся - как ты можешь даже думать про то, чтоб не закончить школу??!

*) ну и кто ты ему теперь (после того, как я спала ночью в одной кровати с парнем в квартире родителей - мать сделала все, чтобы я думала, что она согласна, а на следующий день поставила ультиматум - или я выхожу замуж, или я с ним больше не вижусь)?? Ты представляешь, как у меня сердце болит? А когда папа узнает - представляешь, что с ним будет? А что люди скажут - наша дочь, отличница, музыкалку закончила, книги читает - и туда же! Я же людям в глаза смотреть не смогу теперь!!

То есть о том, что нельзя делать что хочется, вопрос даже не стоит - нельзя говорить о том, что хочется, нельзя проявлять себя так, что будет понятно, что мне этого хочется, нельзя ДУМАТЬ блять даже, что мне хочется чего-то, про что «люди» не скажут, что это нормально.

И я так и жила - я даже не думала, что у меня могут быть другие желания, кроме одобренных родителями и обществом.

Меня не приходилось заставлять учиться - я даже не думала, что мне может захотеться не делать уроки. Нет, я конечно хочу их делать, просто вот прям сейчас не хочется, но я этого точно хочу.

Я отстаивала «свое» желание пойти работать учителем, когда мне говорили, что вообще-то я для этого не подхожу (это очевидно ведь было - аутист, с людьми общаться не умеет, вместо того чтобы что-то сказать в конфликтной ситуации, впадает в ступор, или мямлит что-то невпопад) - я вообще не думала в этом направлении, не пыталась поспорить, только твердила – «Я этого хочу, я лучше знаю чего я хочу, чем вы (вот, типа свое мнение даже имею и отстаиваю), я знаю что у меня получится» - если бы мне кто-то сказал, что это не мое желание, а у меня промыты мозги матерью, я бы просто послала нахуй.

Это блин при том, что у меня было развито логическое мышление якобы (по крайней мере, в тесте на IQ я набирала баллов 160, мне пиздец как нравилось доказывать теоремы, изучать математическую логику), и я не могла увидеть противоречия в том, что:

1. я ненавижу детей (я это ясно осознавала - меня постоянно заставляли сидеть с детьми, мне этого совершенно не хотелось)

2. я уверена, что хочу работать учителем

3. я уверена, что это именно мое желание, что я делаю это не ради матери (потому что я ее ненавижу) и не потому, что «мама сказала» (потому что она никогда прямо ведь не говорила «иди учиться на учителя», нихуя - это пиздец какой манипулятор, все фразы были построены в стиле «Ну тебе же хочется быть учителем, поэтому нужно...»)

4. моя мать «мечтала» быть учителем музыки в детстве, всех своих троих дочерей она ОТДАЛА в музыкалку и двоих уже ВЫУЧИЛА на учителей музыки - она ведь именно такими словами говорила, как про вещи, как я могла этого не видеть??

Я никогда не думала - а что именно люди скажут, а почему это так важно - просто самое главное в жизни, чтобы люди плохого не сказали обо мне, чтобы не опозорить свою семью, родителей. Ни действиями, ни словами, ни движением тела, которое позволит предположить, что я хочу странного, ни мыслями.

У меня ужас возникает, когда я понимаю, что со мной сделали - не просто внушили конкретные уверенности, как я должна поступать в каждой ситуации - у меня вырезали саму возможность начать задумываться, анализировать - а что целесообразно сделать в конкретной ситуации, как поступить?

Я до сих пор «зависаю», если возникает какой-то вопрос, которого я еще не решала. Нужно совершить действия, которых я не делала. У меня просто ступор возникает - я не знаю, а «что принято» в такой ситуации? Максимум, что я могу - судорожно начать искать какие-то шаблоны поведения, и если нахожу что-то, что кажется подходящим - не анализируя, это и делаю.

При этом у меня ведь даже опыт есть нахождения в приятном состоянии, когда я начинаю рассуждать, придумывать какой-то нестандартный вариант поведения.

Но если я в тупости - то пиздец, меня заклинивает, даже если хочется всего лишь подойти к парню и познакомиться - у меня для этого не установлена программа, так же не делают! Вот подойти и попробовать снять - это я могу, уже почти не страшно после четырех месяцев, проведенных здесь, я ведь себе эту программу ставила, отрабатывала, а программа «вежливое европейское знакомство» у меня пока не установлена, и я сразу висну.

Я уже заменила какие-то мелочи - вроде того, что я выбираю себе одежду исходя из того, что мне нравится, и соображений безопасности, а не из того, как принято одеваться там, где я нахожусь.

Но это все только косметический ремонт - потому что я боюсь высовываться, я должна соответствовать своей ебаной уверенности «я хуже всех» и не сметь даже хотеть чего-то другого.

Блин, и если бы я не попала сюда - у меня бы ни малейшего сомнения не возникло, что я - свободный человек, делаю что хочу, и я счастлива, потому что у меня все есть - родители заботятся, парни ухаживают, даже обручиться успела, жених детей хочет… смешно, что именно ради своего жениха я сюда и попала, чтобы вылечить его, несчастного. А в прошлом месяце слетала домой, встретилась с «любимым»… это какой-то кошмар… ну прекрасно, конечно, что он теперь здоров, только меня теперь в дрожь бросает при мысли, что если бы не его внезапная болезнь, то ничего этого бы не было – ни встречи с вербовщиком, ни контракта, ни обучения, а была бы я сейчас женой вот этому агрессивному, туповатому мужчине с железобетонными взглядами на мир, в котором мне уделялась почетная роль домохозяйки, свиноматки и обслуживающего персонала…

Максимум, что можно ожидать от людей, это что они ничего не скажут, хорошего они сказать не могут, такой вариант у меня не запрограммирован. Поэтому если вдруг мне что-то приятное говорят, у меня тоже ступор - я не знаю, как реагировать, кроме стыда и желания доказать, что они ошибаются. У меня и ужас от этого возникает, и освобождение - что я наконец осознала, насколько я больна. Была больна… И конечно я хочу никогда больше не возвращаться в это болото, и когда такое желание возникло, я его тоже восприняла ненормальным - потому что так я «высовываюсь». Пиздец, вот вроде и ясность есть, что это все бред - а реакции не меняются, как такое может быть вообще?»


- Харм! – я закрыл тетрадь и поставил ее обратно на стеллаж, даже не посмотрев на имя автора.

Позади раздался шорох, и я обернулся - из-за стеллажа позади меня высунулась голова какого-то парня, и тут же засунулась обратно. Оказывается, он сидит там на полу, прислонившись к боковой стене стеллажа, и я его не видел.

- Что? – появился Харм.

- Тут везде… что-то толковое, осмысленное написано, открытия, изменения… это у всех так?

- У всех тех, чьи дневники тут.

- А остальные? Есть те, у кого ничего не получилось?

- Конечно. Если у человека ломка, если он мучается, но пытается держаться, разобраться, ищет более или менее понятных и близких ему инструкторов, то чаще всего он справляется, а если ситуация выходит из-под контроля и кролик входит в штопор, то таких просто отправляют назад. Значит эта инвестиция не оправдалась, вот и все.

- Архив доступен всем, в том числе и кроликам?

- Да, всем.

- Но ведь тут… просто невозможно… тут так много всего, как в этом… как этим воспользоваться?

- Есть каталог, в котором учтен каждый дневник и проставлены тэги. Если ты хочешь найти записи по конкретной теме, ты находишь соответствующий тэг и ссылки на конкретные страницы конкретного дневника, идешь сюда и читаешь. Ну то есть ты можешь и на компьютере все прочесть, дневники оцифрованы, но иногда, когда встречаешь что-то особенно близкое, то хочется как бы прикоснуться к этому человеку, и тогда приятно прийти сюда, взять его дневник, листать страницы, исписанные его почерком, увидеть – с чего началось, чем кончилось…

- Это грустно?

- Что именно… не понял, что грустно?

- Ты говоришь об этом с грустью.

- А… ну… наверное, что-то есть. Странное чувство, разве ты его не испытываешь? Рукопись человека, слепок его жизни тут, отражение его борьбы с собой, мучительных сомнений, открытий, и этот человек ушел в свою жизнь, унеся с собой все то, что тут пережито и понято, и его жизнь как-то складывается, ну вот… от этого странное чувство покинутости, что ли… я не чувствую себя одиноким, но это чувство все равно есть.

- Так а что мешает тебе встретиться с тем человеком и узнать, как он живет?

- А… так ты не знаешь? Ты можешь почитать наши правила, Макс, прямо у входа синяя книжка.

- Да, я собирался. А что за правило ты имел в виду?

- Встретиться невозможно. Покидая школу, человек покидает ее навсегда. У него нет способа сюда вернуться, так как местонахождение школы строго засекречено, у него нет никаких контактов с инструкторами. Выйдя из школы, кролик больше не имеет с нею никакой связи. Друг с другом они могут общаться, если обменялись контактами, пока жили тут. Некоторые так и делают.

- Выглядит странно…

- Такие правила.

- А кто их установил? Кто вообще придумал школу, кто…

- Это лишнее, - Харм отрицательно покачал головой. – И не спрашивай. Ты вот что… тебя Ларс утром спрашивал.

- А что же он не нашел меня в коттедже?

- Не хотел, значит. Значит не срочно. Попросил меня сказать, чтобы ты поднялся к нему, это в этом же здании, четвертый этаж.

- Иду.

Проходя мимо стеллажей, я снова пробежался по ним взглядом и снова ощутил эту прохладную сдавливающую горло бесконечность. Но ведь я могу дать Тине свой мэйл, и тогда мы с ней встретимся. Если она захочет. Надо только еще раз с ней пересечься, и поскорее, а то вдруг меня отсюда уберут так же внезапно, как притащили…


Ларс сидел за большим столом и что-то печатал в компьютере. Бросив на меня взгляд, он кивком предложил сесть в кресло и продолжал активно стучать по клавишам. Наконец он закончил и откинулся на спинку стула.

- Зачем я тут, Ларс?

- Хм… то же самое хотел спросить у тебя…

Я не нашелся, что ему сказать, но мне показалось, что продолжение все-таки последует.

- Мы закрываем экстремальную часть проекта, - помедлив, продолжил он, - и если хочешь, можешь успеть напоследок поработать с кем-нибудь.

- С кроликом?

- С кроликом без контракта.

Я подошел к дивану и уселся на него.

- А почему они без контракта? – вяло поинтересовался я, выбирая себе персик поаппетитнее с журнального столика.

- Ну… видимо потому, что им никто и не предлагал его заключать, вот они и без него. Логично?

В том, как он со мной говорил, сквозили какие-то скептические нотки, словно он меня не воспринимал особенно всерьез.

- Тогда на каких условиях они тут находятся?

- В остальном, на тех же, на обычных. Они накапливают определенное количество баллов и становятся свободными. Просто они ничего не получают взамен.

- Что же тогда мотивирует их приезжать сюда и оставаться, накапливать фрагменты? Интерес к самому процессу?

Ларс задумчиво почесал подбородок, упер взгляд в стол, затем снова поднял его на меня.

- Их мотивирует то, что другого выхода у них нет.

- То есть… постой, но ведь мне сказали, что здесь все находятся по контракту…

- Здесь – да. Но рядом есть другой лагерь, где находятся те, кого мы просто туда переместили и поставили им ультиматум: накапливаешь фрагменты, получаешь свободу.

- То есть вы их все-таки похищаете?

Ларс хмыкнул и немного устало вздохнул.

- «Похищать», это значит «лишать свободы», ты так это понимаешь?

- А как еще это можно понимать?

- Макс, в чем, по-твоему, разница между шпионом и разведчиком?

- Эту байку я знаю:) Разведчик – это свой. Шпион – это чужой разведчик.

- Вот именно. Ты говоришь о лишении свободы, и я вообще несколько удивлен… не думал, что мне придется обсуждать с тобой такие вещи… именно с тобой – не ожидал.

Он наклонился вперед, положил локти на стол и вперился в меня довольно-таки недружелюбным взглядом.

- Тебя мне порекомендовал человек, от которого я всегда ожидаю только в высшей степени адекватные вещи…

- И поэтому я еще тут?:)

- А что тут смешного, Макс? Да, поэтому ты тут. А ты думаешь, мне приятно тратить свое время на то, чтобы объяснять тебе банальности? Может быть ты по своему складу характера философ, я не знаю, ну или поэт, и тебе приятно посидеть, неторопливо поболтать о том, о сем…

- Я бы так не сказал… - попытался защититься я, но это не произвело на него заметного впечатления.

- Какая нахрен у людей свобода, Макс? – его тон стал более жестким, а голос – более громким. – Откуда у них свобода? Где ты видел свободных людей. Они рождаются в рабстве, вырастают в рабстве и живут в рабстве. Где тут свобода? Вот рождается ребенок. Он что, свободен?? Его кто-то спрашивает, с кем он хочет жить? Ему предлагают варианты? Его учат защищаться от догматических суждений и слепых уверенностей? Ему промывают мозги, его делают не просто рабом, а добровольным рабом. Его делают самодостаточным и автономным рабом, так что даже если он благодаря стечению обстоятельств окажется вне непосредственной угрозы насилия, он будет насиловать сам себя в соответствии с теми заповедями, которые в него вбили. И это свобода?

Он снова откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди, упер взгляд в стол, а потом снова поднял его на меня.

- Да, представь себе, у нас есть специальная программа. Я нахожу интересного ребенка или подростка и попросту забираю его, привожу сюда. Против его воли. Не спрашивая его о его желаниях. Это похищение по-твоему? Это похищение похищенного. Ограбление грабителя. А теперь давай посмотрим – что происходит с этим ребенком тут. Тут он подвергается насилию. Это, по-твоему, плохо? А что было бы для него лучше? Оставаться дома, где его насилуют родители, учителя и прочие мудаки? Мы тут… мы тут сотни часов потратили на то, чтобы создать программу адаптации, чтобы научить ребенка думать своей головой, чувствовать, воспринимать как высшую ценность насыщенность своей жизни, свои радостные желания и интересы. А сколько блять часов потратили на это обычные родители, а? Сколько блять часов, суток и месяцев они потратили на то, чтобы исследовать вопрос о том, как наиболее эффективно содействовать творческим, поисковым инстинктам ребенка? Я тебе скажу сколько. Ноль! Ноль месяцев, ноль недель, ноль дней и ноль часов. И почему? Да потому, что у них попросту и нет такой цели. Их цель – воспитание раба, причем любой ценой. Карательная детская психиатрия или обдалбывание религией или прямое психические насилие или еще более прямое физическое насилие – вот, блять, их арсенал. И я, значит, совершаю «похищение»?

Он глубоко вздохнул, забросил ногу на ногу и стал потирать подбородок, словно стараясь успокоиться.

- Представь себе, что современный врач, хирург, приходит в дикое племя, оторвавшееся от цивилизации на тысячи лет. И он видит, что люди болеют фурункулезом – по всему телу у них огромные гниющие нарывы, и надо как можно скорее их вскрыть, промыть, поставить дренаж, провести обеззараживание. Он берет нож, хватает первого попавшегося ребенка и режет. Представь себе реакцию дикарей? Ребенок плачет и вырывается, а мужик огромным ножом режет его тело! Гнойные нарывы на психике детей не менее ужасны и опасны для жизни, просто они незаметны. Детей калечат, ломают, пытают запретами и тупым насилием, и их психика поражена гнойными фурункулами, которые остается вскрыть лишь хирургически. Мы принуждаем детей прекратить пытать самих себя. Мы принуждаем их перестать быть рабами и искать свои желания. Иногда мы принуждаем  их делать те действия, в которых они впоследствии весьма вероятно найдут свои интересы. Это грязное дело, да. Насилие – это всегда грязное дело. Хирургия тоже грязное и кровавое дело. Хирург весь вымазан в крови и гное, и если его пациент обычно лежит бесчувственный под гипнозом, то наши пациенты страдают у нас на глазах, что делает наш труд еще более трудным делом.

- Не понял насчет принуждения к тому, что им может оказаться интересным…

- Ну что тут непонятного, господи? – Ларс метнул на меня раздраженный взгляд, но сдержался. – Представь себе жизнь свободного человека. Ему как правило приятно заниматься и физической активностью, и тренировать свой ум, и заниматься сексом, и строить что-то свое и так далее. Фактически, мы заставляем их вести тут такой образ жизни, какой у них мог бы быть, будь они здоровыми людьми. Например в зачет им идут выученные слова иностранного языка, и они вынуждены учить их. Они не смогут выйти отсюда, пока не накопят нужное количество фрагментов по самым разным направлениям, и они просто вынуждены устранять свой перекос в развитии. Да, они делают это не по своей воле, но поскольку сами по себе эти занятия обычно свойственны психически и физически здоровым людям, то именно поэтому с высокой вероятностью в процессе выполнения всех этих действий в них и просыпается интерес. И еще и потому, что они пересекаются с другими детьми, в которых интересы уже проснулись. И потому, что мы готовы сколько угодно с ними разговаривать, объяснять, показывать на своем примере и так далее. Постепенно они начинают словно выпрямляться, поднимать голову, оживать, хотя это и происходит все не по их воле… и на кой хуй, скажи ты мне, ты вообще тут, если я должен объяснять тебе такие прописные истины?

Похоже, я напрасно решил, что он старается успокоиться…

- Мне понятно то, что ты говоришь, Ларс, - примирительно сказал я. – Но ты понимаешь, что формально, это преступление, причем очень тяжкое.

- Разумеется, это преступление. Так же как освободить негра-раба, отняв его у хозяина, было преступлением. Я не закрываю глаза на то, что эта деятельность крайне рискованна, именно поэтому мы тщательно предохраняемся – это и содержание этого места в полной тайне даже от кроликов по контракту, и мы берем только детей из бедных семей в бедных странах, где всем вообще почти все пофиг, и никто никогда не займется всерьез поисками пропавшего ребенка, особенно если ребенок исчез из детского дома.

- Ты мне предлагаешь взять какого-нибудь ребенка и поработать с ним? Кого-то из тех, кто у вас тут есть?

- Нет… на самом деле этого я тебе не предлагаю.

- Но ты же сам сказал…

- Ты хочешь мне напомнить, что я тебе говорил? – вкрадчиво уточнил он, и я понял, что снова нарвался. – Спасибо, друг, за помощь, но я пока еще в здравом уме и не нуждаюсь в твоих напоминаниях.

- Тогда зачем ты мне предлагал взять кролика?

- Чтобы посмотреть на твою реакцию.

- Хм… понятно…

Ларс смотрел на меня в упор тяжелым взглядом, постукивая пальцами по столу. Было такое впечатление, что он в раздумьях, в нерешительности. Что-то такое он решал на мой счет, но что… у меня не было ни малейшей догадки.

- Черт его знает… - пробормотал он, продолжая совершенно бесцеремонно меня разглядывать. – Черт его знает…

И тишина.

- Пусть сам разгребает, если он так уверен в тебе, - произнес он, непонятно к кому обращаясь. – Что я, в конце концов, это его решение…

- Ты имеешь в виду информатора? – догадался я.

- Я не буду против. Сага считает, что ты нормальный парень, Харму ты понравился, мне ты кажешься размазней, но… в общем гнили в тебе нет,  а это, в  конце концов, главное.

- Главное для чего?

- Для того! – не очень конструктивно ответил он, но это его, похоже, совершенно не смущало. – Ну почему именно я должен все это тебе говорить?

Мне стало понятно, что он в любом случае говорит сам с собой, и моего участия тут особенно не требуется. Мной овладело прохладное спокойствие, было приятно вслушиваться в щебетание птиц, я встал и подошел к окну, пытаясь разглядеть их на ветвистом дереве прямо напротив. Но найти на дереве птицу ничуть не проще, чем разобраться в монологе Ларса.

- Он не может тебя сохранить тут.

Я обернулся. Его интонация слегка изменилась, и стало похоже, что теперь он говорит со мной.

- В каком смысле сохранить?

- В том смысле, что ты ему неинтересен в такой степени, чтобы взять тебя к себе и, таким образом, автоматически защитить от проблемы, в которую ты вляпался там, в Чили.

- Значит я возвращаюсь обратно, к Фрицу и его команде? И каждый день снова буду умирать?

Нельзя сказать, чтобы эта перспектива меня порадовала, но сдаваться я в любом случае не собирался. Значит, придется дальше бороться, исследовать… не так уж и плохо в конце концов.

- Почти, - он выпрямился в кресле и, немного наклонив голову, воззрился на меня. – Есть вариант.

- И?..

- Одним ударом можно убить двух зайцев.

- Я не люблю убивать зайцев, - поддел я его, точнее – попытался поддеть, так как он совершенно не отреагировал на мою детскую попытку.

- Есть другой способ автоматически решить эту проблему.

- И?..

- Твоя проблема связана с тем, что ты очень смутным, запутанным образом переплелся хуй знает как с тем, что непосредственно связано с Землей. Но об этом меня не спрашивай, я ничего не знаю, спрашивай у него…

- Ты мне предлагаешь улететь на Луну?:) Или в Туманность Андромеды?

- Звучит смешно, да, наверное, но представь себе, это было бы неплохим решением проблемы… но на Луну не получится, сорри…

- Ничего, я не в обиде… Хотя жаль, я бы там построил поселение:)

- Да… вот именно…

- Что?

- Вот именно, говорю. Поселение. А знаешь, ты и в самом деле, кажется, неплохой парень… пожалуй, не самый плохой вариант…

- Вариант для чего?

- Вариант для чего…, - повторил он за мной, затем глубоко вздохнул, встал с кресла, нарочито медленно, как мне показалось, обошел стол, подошел ко мне, держа руки за спиной и напомнив мне карикатурного Сталина из пропагандистских советских фильмов, затем выдержал паузу, приоткрыл рот, закрыл его и снова взял паузу, после чего с шумом выдохнул воздух, положил мне руку на плечо и совершенно простым, обыденным тоном произнес, - ты летишь на Марс. В один конец.


Глава 08.


- Нет, Ларс, я отказываюсь принимать это всерьез, это бред, ну что за хуета?:) Ну это же глупо, думать, что я способен серьезно отнестись к этому, ну… у меня даже нет слов, я же не идиот в конце концов.

Мы сидели вчетвером в небольшой полукруглой пристройке к архивному помещению, которая оказалась чем-то вроде кабинета Харма.

- Я предлагаю так, Макс, – остановила меня Сага. – Ты можешь верить или не верить, считать, что все это игра или провокация или эксперимент, ради бога, думай что хочешь, но при этом давай мы будем делать то дело, которое нам следует делать.

- Какое дело?

- Какая тебе, в конце концов, разница? – продолжала она. – Ну игра, ну вот такие у нас развлечения. Играй с нами вместе.

- Хорошо, ладно, давайте играть… но во что? В полет на Марс?:) Мне представить, что я сейчас сижу в ракете?:) Командир, у нас ща выход в открытый космос, где мой скафандр?

Харм всхрюкнул и затрясся от мелкого смеха.

- Да уж, охуенно смешно, - мрачно подытожил Ларс, зыркнув на него. – Смейся-смейся, посмотрим…

Он покачал головой, провел ладонью по столу, видимо обдумывая что-то.

- Ты вот возьми и расскажи ему вместо того чтобы сидеть тут и развлекаться.

- Я-то расскажу, конечно, работа у меня такая… - с наигранной усталостью произнес Харм и развернулся ко мне. – Пять минут твоего внимания, Макс. ОК?

- Хорошо… ладно, я что… я не против слетать на Марс, главное водой запастись, едой, воздухом… а девочки там будут?

- Девочки там будут, - кивнул он. – И мальчики будут. И собачки с кошечками, и цветочки и ягодки… все будет, дай только время. Итак, солнце мое ненаглядное, послушай, в какие игры мы тут играем… Ты, как нормальный человек, занимался своими делами тут, на нашей чудесной планете, и до космических приключений тебе было мало дела, это понятно. Куда-то там летают, что-то планируют… интерес к космосу давно прошел. Это сто лет назад каждый, даже необразованный человек, жадно ловил каждую новость о новом шаге за пределы Земли, а потом это приелось, стало рутиной. А потом и вовсе надоело. Активное исследование космоса привело к тому, что эта тема перестала быть новой. Поток новостей от космических станций, телескопов, уже к началу двадцать первого века стал настолько плотным, что превратился в обыденность. Черные дыры могут излучать больше, чем это допускается пределом Эддингтона. Очередной эксперимент по поиску частиц темной материи не дал ничего, но позволил уточнить ограничения по возможной массе вимпов. Открыты двадцать тысяч суперземель. Обнаружено, что девяносто девять процентов суперземель – это мини-нептуны, в принципе непригодные для жизни, и прочее и прочее. Астрономия перестала быть предметом обсуждений на кухне. Каналы на Марсе вполне можно было обсудить со своей бабушкой, а вот М-теорию с ее одиннадцатью измерениями и многообразиями Калаби-Яу уже не обсудишь даже с умным человеком. Современная астрономия окончательно ушла в область точных наук, как и генетика, как в свое время это произошло с классической физикой и математикой. Поэтому интерес общественности угас. И оживить его сможет только что-то реальное, что можно пощупать своими руками, что непосредственно коснется нашей жизни. Так что ничего удивительного в том, что люди проспали новую эру. И ты ее проспал.

- Эру?

- Эру. Что тебе известно о проекте Mars One?

- Ничего. Это запуск спутника к Марсу?

- Ага, - Харм хмыкнул. – Спутника… ладно… устрою тебе небольшую промывку мозгов. Проект Mars One запущен двадцать лет назад, когда он казался просто еще одной красивой сказкой. Его автор – Бас Лансдорп, обычный нидерландский предприниматель.

- Появилась Голландия, - себе под нос заметил я.

- Что?

- Ничего, я так… и что?

- В течение пяти лет он работал в Делфтском техническом университете, где очень близко сдружился с одним очень необычным преподавателем на одной из смежных кафедр… этим преподавателем был один неплохо известный тебе человек… ну неважно кто. Важно, что именно тогда эта идея родилась, и когда Бас приступил к размышлениям всерьез о ее реализации, оказалось, что это не так фантастично, как кажется на первый взгляд. По сути, все базовые технологии для исполнения проекта уже есть, требуется лишь их серьезная доработка. А на это требуются деньги… а денег у него в таком количестве не было. Зато они были у его давнего друга, который и вложил значительные средства в этот странный старт-ап на одном условии: в случае, если полет состоится, одно место астронавта принадлежит ему, и он может предложить любого человека на это место. Ну и если учесть, что первые планы подразумевали отправку в первой партии только двух астронавтов, то это было достаточно весомое условие…

- Космический туризм? - Мне показалось, что Харм говорит все это всерьез, и мое шутливое настроение слегка улетучилось.

- Нет, не туризм. Я же сказал, это билет в один конец.

- ?

- Отправить астронавтов на Марс и вернуть их оттуда, эта задача и сейчас выглядит совершенно нереальной, неподъемной, и останется таковой еще десятки лет, видимо. А вот отправить их и оставить их там – это реально.

- И… и что дальше?

- Дальше начались исследования. Проблем – тысячи, это само собой, но в двадцатых годах к нему подключились очень серьезные фонды и организации, и процесс пошел очень бурно. В восемнадцатом году состоялся первый шаг: на Марс отправили посадочный модуль, который отработал базовые процедуры: установку и проверку работы солнечных батарей, отработку технологии добычи воды из грунта...

- Воды? Там все-таки есть вода? – перебил я его.

- Мда… - Харм вздохнул и покачал головой. А то, что Земля круглая, это тебе, надеюсь, известно? На Марсе, представь себе, есть вода, и ее там очень много.

- Насколько я помню, марсианские каналы, как выяснилось, к воде никакого отношения не имеют?

- Имеют. Сейчас в открытом виде там воды почти нет, а раньше была. Раньше на Марсе были мощные полноводные реки, существовавшие в течение миллионов лет. Если тебе интересно, то это в частности вытекает из того, что многие русла приподняты над окружающей местностью.

- Приподняты?? Но…

- Приподняты. И на Земле такие вещи тоже случаются. Это так называемые «инвертированные русла». Река течет, тысячу за тысячей, миллион за миллионом лет, на дне накапливаются, спрессовываются отложения, а более мягкие окружающие породы со временем выветриваются, вот и получается инверсия – русло бывшей реки возвышается над рельефом. Найдены и многочисленные дельты рек, например в кратере Эбельсварде. Так что ничего удивительного, что вода на Марсе есть и ее там очень много. Просто сейчас она существует в виде льда. Промороженный грунт.

- Ты сказал «почти нет» воды в жидком состоянии, то есть все-таки она где-то есть?

- Иногда. Когда наступает лето, часть льда растапливается и соленые потоки стекают с холмов. Содержание воды в породе составляет в некоторых местах до пяти процентов по весу, то есть можно сказать, что воды на Марсе сколько угодно. Но ее надо суметь добыть, очистить, сделать пригодной для питья. Это лишь одна из проблем… ну о проблемах ты еще успеешь узнать. Вот… в то же время был запущен коммуникационный спутник, который начал непрерывную передачу изображений с поверхности Марса. Следующий этап наступил в двадцатом году. На орбиту вокруг Солнца посадили несколько спутников связи, а на Марс было выгружено много оборудования для будущей экспедиции. Фактически, там появилась первая стройплощадка с строительным оборудованием, беспилотными марсоходами, которые приступили к созданию площадок для размещения больших объемов груза, размещения солнечных панелей и всего прочего. В двадцать втором дело пошло уже на поток, и в феврале двадцать третьего были доставлены и установлены жилые блоки на поверхности, блоки систем жизнеобеспечения, грузовые блоки. Фактически, был подготовлен лагерь для первых поселенцев – системы энергопитания и жизнеобеспечения были активированы и признаны работоспособными в полной мере. Начали создаваться стратегические запасы воды и кислорода. Ну это все звучит так просто, на самом деле, конечно, там бездна технических проблем и их решений…

- И мне надо будет во всем этом разобраться?

- Желательно. На самом деле нет, не надо. Твоя миссия носит совершенно иной характер. Техникой будут заниматься другие люди, но в общем… конечно, чем больше ты влезешь во все мелочи, тем больше и тебе самому будет интересней.

- Влезать в детали постройки моих вилл мне было интересно:)

- Ну вот… а это тебе не виллы, это другая планета… о дальнейшем ты наверное уже читал в новостях, так как события вышли из лабораторных, так сказать, условий. В мае этого года на орбиту Земли ушли транзитный модуль, посадочный модуль MarsLander с экипажем на борту, разгонные ступени.

- Ну то есть… экипаж уже болтается на орбите? А причем тут тогда я?

- Это не тот экипаж. Это монтажники, которые должны все подготовить к запуску миссии. Астронавты, которые уйдут с этой миссией на Марс, отправятся на орбиту в сентябре, а монтажники пока что останутся на околосолнечной орбите. Высадка на Марс – в апреле двадцать пятого. Вы приземлитесь, пройдете акклиматизацию…

- Акклиматизацию? В каком смысле?

- В смысле гравитации, прежде всего. Ты вообще как себе представляешь Марс?

- Вообще… никак:)

Сага усмехнулась, встала и потянулась. Очень красивая девушка… Почему до сих пор я не попробовал ее потискать? И в этот момент до меня как-то уже более определенно дошло, что в эту минуту мы обсуждаем нечто совершенно дикое, нереальное – мою отправку на Марс в один конец, без возможности вернуться обратно. Без возможности трахаться с мальчиками и девочками, бегать по горам, купаться в море, гулять по лесу… бред… что это вообще за хуйня тут происходит?

- Марс намного меньше Земли, - настойчиво вернула меня к реальности Сага. – Лишь десять процентов по массе. И сила тяжести там, соответственно, в два с половиной раза меньше, чем тут. И это проблема.

- Из-за деградации мышечной системы?

Мне сейчас совершенно не хотелось обсуждать какие-то абстракции массы Марса. С таким же успехом я мог бы обсудить привычки динозавров, чтобы отправиться в прошлое и организовать доставку тиранозавров в настоящее. Атмосфера сумасшедшего дома стала сгущаться, и я почувствовал себя совсем некомфортно. Кажется, до меня стало доходить, что это эксперимент, видимо связанный с изменениями уверенности. Сейчас они создадут вокруг меня совокупность событий, разговоров, обсуждений на полном серьезе моей отправки на Марс, чтобы у меня создались соответствующие уверенности. Но зачем? Это как-то связано с тем, что говорил Ларс о моей проблеме в глубоких воспоминаниях, контактах со Странниками, связью моих проблем с Землей? Может быть информатор решил проверить – в какой степени моя уверенность в том, что я окончательно и навсегда покидаю Землю, повлияет на эти проблемы? Странноватое решение… Надо быть все-таки не очень адекватным человеком, чтобы принять эти игры всерьез. Хотя… в некоторые моменты я втягивался и как бы переставал думать о чудовищной нелепости всего этого. Так почему бы и не подыграть? Сопротивляться затеям информатора у меня не было никаких причин. Ничего плохого я от него никогда не видел, а вот хорошее как раз видел, и немало. Ларс, Сага и Харм играли свои роли может и не очень хорошо, но они, в конце концов, не актеры, и теперь мне стало проще понять то раздражение, которое, казалось, испытывал Ларс в общении со мной – он играл свою роль, оказывая услугу информатору, и чувствовал себя не очень уверенно, и видимо опасался, что может испортить игру. В целом Ларс мне тоже был симпатичен, да и Сага… да и Харм тоже, и если они по каким-то причинам содействуют информатору, который помогает мне, то тем самым они и мне помогают, так какой смысл вставать в позу?..

- Мышцы, это не проблема, продолжала между тем Сага. – Работы у вас там будет очень и очень много, плюс тренировки на тренажерах. Проблема – кости. Невесомость во время перелета будет длиться не очень долго, тем более что частично она будет скомпенсирована – последняя ступень привязана к кораблю канатом и после сбрасывания получит вращательный пинок, так что она будет крутиться вокруг корабля и раскручивать его, создавая гравитацию…

- Недолго лететь, а это сколько? – Я решил все же немного подколоть ее и поймать на незнании деталей.

- Двести пятьдесят суток по полуэллипсу. Грузы можно доставлять и по параболе за семьдесят суток. Ну естественно, речь идет лишь о возможных стартовых окнах для полета, а они случаются лишь раз в два года. Точнее, раз в двадцать шесть месяцев. Так что на оперативную помощь Земли вам рассчитывать не приходится, и если в течение трех лет что-то с вами там случится, что потребует материальной помощи с Земли, то вы ее не получите.

- Это… не очень вдохновляет…

- Вообще нам ничего не известно о том, как на человеческое тело будет влиять длительное проживание при такой гравитации. Нам кое что известно о проблемах при невесомости, но это совсем другое. Кое какие эксперименты с мышами проводились на земной орбите именно с целью прояснить последствия длительной жизни в условиях марсианской гравитации, но… мыши это мыши.

- Про кости тебе потом расскажут, - прервал ее Харм, - давайте сейчас не утопать в частностях.

Я мысленно усмехнулся. Призыв «не утопать в частностях» - хороший способ выкрутиться из ситуации, когда об этих деталях ты знаешь недостаточно много, чтобы создать требуемую иллюзию.

- После акклиматизации вас ждет огромный фронт работ, естественно, главный из которых – обустройство обитаемой базы.

- Непонятно… разве это так сложно, залезть в капсулу или жилой отсек или что там будет, и жить там?

- Никакой капсулы и отсека не будет, Макс. В этом и проблема. Ты не можешь просто высадиться на Марс, зайти в квартиру и жить там, присосавшись к кислородной трубе. Тебя убьет радиация. И для того, чтобы не наделать там глупостей и не превратиться в обузу, тебе надо будет воспринять очень много жизненно важной информации, в том числе и той, что касается радиации. Времени для этого достаточно. Пока будете лететь, ты все успеешь, тем более, что в команде вы сможете обсуждать самые разные вопросы. Никто не может знать всего, поэтому программа полета предусматривает в частности плотное общение друг с другом, чтобы каждый, кто является специалистом в своей области, объяснял бы другим наиболее важные, ключевые вопросы.

- И как нам спастись от радиации?

Ларс беспокойно заерзал в своем кресле и взглянул на часы. То ли это снова уловка, то ли и в самом деле ему уже поднадоело все это. Или и то и другое вместе.

- Ребята, у меня дела, - с плохо скрываемым нетерпением произнес он. – Насколько я понимаю, кроликами Макс заниматься не хочет и не будет, поскольку у него есть и соображения морального характера… - он отмахнулся от меня, видя, что я открыл рот для возражений, - и просто потому, что у него нет на это времени. Через два месяца ему отправляться на орбиту и потом дальше. Что от меня хотели… я свое дело сделал, я с ним пообщался, составил свое впечатление, как это просил информатор, я согласен, что парень адекватный, он мне нравится, я бы на самом деле и тут ему вполне бы позволил остаться, но теперь мне пора.

Он встал и замер.

- Ну то есть, это вам пора:), кабинет все-таки мой. Проваливайте, в общем.

Харм вполголоса перебросился парой слов с Сагой, слишком тихо, чтобы я что-то смог разобрать, после чего он махнул мне рукой и пошел к выходу.

Из здания мы вышли вдвоем с Сагой, Харм остался в архиве.

- Расскажешь про радиацию? - спросил я.

В общем, с ней мне было приятно, и почему бы не поболтать о радиации? Чем дольше я с ней находился, тем больше у меня к ней возникало какого-то глубокого, теплого влечения. В этом было и эротическое, и сексуальное, но и не только. Я только сейчас обнаружил, что мне приятен ее взгляд. Просто приятно, когда она на меня смотрит. Влюбляюсь? Ну, с моей способностью влюбляться, это совсем не странно. Захотелось взять ее за руку, что я и сделал. Она сжала мою руку в ответ, и от этого щекочущее наслаждение в груди усилилось. Захотелось поцеловать ее ляжки, снять с нее кроссовки и рассмотреть ее лапки, вдохнуть их запах, целовать их и смотреть ей в глаза. Ну точно, уже влюбился. Ну клевая же девочка, ясный пень что я влюбился.

Несколько минут мы просто шли вместе, держась за руки, как подростки, потом она потянула меня в сторону от тропы и затащила на небольшую полянку, покрытую густой травой. С дальнего конца к полянке примыкала скала, под которой был сделан деревянный настил и валялись подушки. Мы завалились на них, и я без дополнительных расспросов привлек к себе ее ножку, стащил с нее кроссовок и прижался лицом к едва влажному синему носочку. Запах ее лапок был охуенным, и сейчас мне уже не была нужна никакая радиация.

- Радиация, это огромная проблема, - начала вдруг она говорить, слегка поигрывая со мной пальчиками на своей задней лапке, и это возбуждало – ласкать ее ножку, прижимаясь к ней лицом, потискивая коленку, проводя ладонью по ляжке спереди и сзади, и слушать то, что она говорит. – Первая проблема – радиация во время перелета. От нее не защититься и метровыми стенами, а ведь у нас каждый килограмм на счету. Солнце излучает, и солнечный ветер очень опасен.

- В конспирологической версии высадки американцев на Луну утверждается, что они не смогли бы долететь туда и обратно, не получив смертельной дозы облучения, - вспомнил я.

- Это не совсем так. Так называемые «солнечные протонные события» случаются периодически. Особенно агрессивные выбросы высокоэнергетических частиц происходят не непрерывно, а всплесками, и сейчас мы можем неплохо их предсказывать, а Армстронгу и его компании просто повезло проскочить в окно. Тем не менее, если бы мы слетали к Марсу и обратно, то даже с учетом удачного стечения обстоятельств мы бы получили смертельную дозу радиации, примерно один зиверт. Но полет будет только в одну сторону.

- Половина смертельной дозы, это как-то тоже невесело, нет?

- Конечно. Но метаматериалы нам помогут. Это одна из составных частей всей программы, которой уделялось огромное внимание, иначе все просто теряет смысл. Самой первой с нами начала сотрудничать компания Lockheed Martin, и вместе с ними мы создавали образец посадочного модуля, а потом они расширили свое участие, и к работе постепенно были привлечены и другие компании, отдельные лаборатории и университеты. В области метаматериалов с нами сотрудничали несколько крупных корпораций, но прорыв был сделан небольшой группой ученых из университета Дьюка. Дэвид Смит и пара его коллег нашли одно удивительное свойство материалов с отрицательным показателем преломления. Дэвид был в курсе нашей программы, он связался с Басом, и дело пошло. Обычная обшивка корабля способна поглотить только семь-восемь процентов излучения от солнечного ветра, а все остальное достанется нам. От лучей высокой энергии, из которых в основном состоит солнечный ветер, разумной защиты практически нет, а с помощью этого метаматериала толщиной в один фут можно так изолировать жилой отсек, что нам достанется только половина излучения. И это тоже дохрена, конечно, но на нашей стороне график активности Солнца.

- Этот график… он достоверен?

- До известной степени… риск всегда есть.

- И если нам не повезет?..

- Ну, если не повезет и мы попадем в неожиданный выброс, то изжаримся как на сковородке, до Марса тогда вообще никто живым не долетит. Но это, все-таки, маловероятно. Основная проблема там, на Марсе. Ты представляешь себе что-нибудь… а, не представляешь.

- Не представляю, расскажи.

Теперь, когда я мог гладить, тискать и целовать ее ляжки, коленки, лапки, целовать ее письку через шортики и чувствовать, какая она горячая и упругая, я мог бы слушать ее хоть целый день, хоть о радиации, хоть о питекантропах.

- Атмосфера на Марсе очень дохлая. Семь тысячных от плотности атмосферы Земли.

- Тысячных или сотых??

- Тысячных. Углекислый газ. Ее достаточно для того, чтобы использовать парашюты при торможении, и также ее достаточно для того, чтобы вызывать огромные пылевые бури. Это, кстати, делает невозможным надеяться только на солнечные батареи – одна такая буря длительностью в несколько месяцев, и все, кранты. Так что атмосфера очень слабая. Но что самое плохое, так это магнитное поле. Оно слабее земного в восемьсот раз, а именно магнитное поле – главный щит Земли, закрывающий нас от космической радиации. В принципе, так как Марс дальше от Солнца, то там и излучение не такое убойное, и все же если жить там долго, будем получать больше двух миллигреев в день, и за два-три года получим столько, что мало не покажется.

- Так может быть закопаться?

- Тебе захочется жить в гробу?

- Не очень…

- И потом, терраформирование Марса, это все-таки работа, требующая активной жизни и работы на его поверхности… в общем, закопаться все равно придется. По крайней мере на первое время.

- Уже что-то выкопано или предполагается, что копать будут астронавты?

- Ничего не выкопано и ничего и не будет копаться.

- Почему?

- А чем? Ты притащишь на Марс гигантские экскаваторы, грузовики, топливо?:) Нечем копать. Мы там будем предельно лимитированы по снаряжению. Какое нахрен копание.

- А пещеры?

- Вот пещеры и подойдут, да. Только чтобы их найти, придется сначала туда прилететь. Марсоход может покататься по ровной поверхности, а заехать в горы, найти и разведать там пещеры… это исключено. Такая техника даже близко не создана. Это можно сделать только живому человеку.

- Так что это будет гонка на выживание? Ведь чем дольше будем искать, тем больше схватим радиации?

- В общем да, но не совсем так. Мы ведь не на равнине будем пещеры искать, а в каньонах, а там и защита от радиации выше просто в связи с характером рельефа.

- Так ведь уже все определено? – дошло до меня. – Место высадки, место поисков пещер? Ведь там уже первые модули, оборудование?

- Разумеется.

- Можно посмотреть?

- Конечно можно. Жить будем там, где теплее, ведь атмосферы практически нет, космос…

- Минус сто? Блять, жопа какая-то…

На меня опять снизошло откровение, что все это полный бред, но теперь этот бред стал, по крайней мере, намного приятнее, так как я могу ласкаться с Сагой.

- Ну почему минус сто… на экваторе летом может быть плюс двадцать, двадцать пять. А вот зимой да, зимой будет жопа... причем год на Марсе почти в два раза длиннее земного… Так что все начнется там, на экваторе. В лабиринтах ночи зародится новое утро для человечества.

- Пишешь стихи?:)

- Нет, не писала и не пишу. Так называется район приземления: «Лабиринты Ночи». Рядом с долиной Маринера. Это огромный конгломерат горстов, грабенов, каньонов. Там есть пещеры, это точно известно, и нам надо будет найти такую, которая станет нашим первым убежищем, которая отвечает максимальному количеству требований. Эту пещеру мы изолируем от окружающего мира специальной системой шлюзов, создадим там нормальное давление, так что можно будет жить без скафандров.

- Это уже совсем неплохо! Огромная разница с тем, чтобы жить в стальном гробу. Значит, можно будет гулять, хотя бы по пещере, и…

- Не особенно обольщайся, - рассмеялась она. – без скафандров, не значит в шортах и футболке. Придется носить высотно-компенсационный костюм, а раздеваться можно будет только в жилых капсулах, которые надо будет установить в пещере. Тебе надо очень и очень много всего узнать, Макс. Не откладывай, ведь до того момента, когда ты ступишь на поверхность Марса, осталось меньше года.

- Да…

Я рассмеялся, и она удивленно на меня посмотрела.

- Нет, ничего, я просто так… рассмешило кое-что. Идея может и клевая, Сага… но я тебе честно скажу, одно дело пофантазировать и поиграть в космонавтов, и совсем другое дело, поверить в это на полном серьезе.

- А, вот ты о чем…

Она забрала у меня свою лапу, поджала ее под себя и села. Выглядела она сейчас немного озабоченной, но что я тут могу сделать? Ведь и в самом деле, довольно странно было ожидать, что я смогу воспринять это как нечто большее, чем игра в смену уверенности.

- Сага, я не против заниматься тем, что мне предлагает информатор, тем более что в эту игру играешь и ты. Я не вижу никаких причин, по которым я не мог бы заинтересоваться темой террафор… терра что там?

- Терраформирование Марса.

- Да. Пусть будет Марс, пусть Европа или Энцелад. Я не против стать специалистом по программе Mars One или любой другой. Это в общем и на самом деле интересно. Мне для этого надо куда-то уехать?

- Нет, не надо никуда уезжать. Всю предварительную информацию ты сможешь получать и тут – от меня, от Харма, сюда будут и другие приезжать.

- Другие кто? Сколько вообще человек высадится на Марсе?

- Изначально предполагалось, что каждые два года, в соответствии с «окном», на Марс будут прибывать двое или четверо. Но затем финансирование резко увеличилось, да и кроме того вчетвером нереально делать даже простые вещи, поэтому первый экипаж будет состоять из восьми человек. Через два года прилетят еще двадцать. Еще через два – еще может быть сорок... Ну это в общем сильно зависит от того, что нам удастся сделать, насколько нам повезет найти подходящую пещеру, оборудовать ее, запустить все системы добычи изо льда кислорода и водорода, установить солнечные батареи и реактор, начать выращивание всякой картошки и кучу, кучу всего остального.

- А назад, значит, дороги нет?

- Назад дороги нет. Если помечтать, то можно, конечно, домечтаться до того, что лет через двадцать или тридцать… но уж если мы там будем так бурно все развивать, что появится возможность улететь обратно, то ты думаешь, нам этого захочется?

- Нам?

- Не поняла.

- Ты все время говоришь «мы», «нам».

- Конечно! А как еще я могу говорить? Ведь я лечу тоже.


Глава 09.


Мистер Фергюссон. Так его звали абсолютно все, и пока я его не увидел живьем, мне это казалось забавным и странным, но как только он вошел в аудиторию, с первой же секунды стало ясно, что никак иначе его звать и невозможно – именно «мистер Фергюссон». Чтобы представить его себе, потребовалось бы довольно живое воображение, и чтобы его описать, нужны навыки литературного портретиста, которых у меня нет. Больше всего он напоминал мне то ли богомола, то ли лишайник. Высохшее лицо, какая-то окостенелость в движениях, полное отсутствие какой-либо мимики и интонаций в голосе. Рыба, короче. Глубоководная, пещерная, миллионы лет живущая в отрыве от всего живого. Латимерия.

Но этой латимерии, казалось, было совершенно безразлично впечатление, которое она производила. По сути оно вело себя так, как будто в комнате оно было одно, и разговаривало оно так, словно говорит само с собой.

Но рыба была мудрая. Пескарь. Ну не знаю насчет мудрости, а в том, что касается такой темы, как почва Марса, равных ему, по всеобщему признанию, не было. Ну и разумеется, свою область он считал самой важной не только для нашей марсианской миссии, но и для всего человечества в целом, включая тех, кто при смерти или еще не родился – так, во всяком случае, казалось.

Его манера проводить занятия тоже казалась совершенно нелепой, и привыкнуть к этому мне так и не удалось. Хотя, в этом может быть и есть свой плюс, ведь это привносило некий оживляж в тему, которую трудно назвать ужасно увлекательной. Он ставил посреди комнаты стул, садился на него, плотно сдвинув ноги, как девственница-монахиня, клал руки на колени и начинал говорить, смотря перед собой в пол. Когда он касался особенно животрепещущих, по его мнению, тем, он поднимал взгляд и упирал его в стенку – это означало, что он подошел к особенно драматическому моменту.

- Почва Марса, это на самом деле все, что у вас будет, - этими словами начал он первое занятие. – Вы можете сколько угодно уповать на помощь с Земли, трястись над своими лабораториями, прятаться за оборудование и молиться на высокие технологии, но если почва Марса вас не примет, если вы не сумеете найти с ней общий язык, полюбить ее, породниться с ней, то можете ставить крест на всей миссии. Это значит, что вы так и останетесь всего лишь лабораторными крысами в банке, и рано или поздно Марс вашу банку прихлопнет, даже не сомневайтесь в этом. Все ваши технологии и приспособления имеют своей целью лишь одно – стать временным посредником между вами и почвой Марса, временным инструментом, который не может и не будет работать вечно. Либо вы срастаетесь с Марсом, становитесь плоть от плоти его, либо вы окажетесь на помойке. Ну то есть в могиле.

Мистер Фергюссон не стеснялся в выражениях, однако, несмотря на всю свою сухость, за которой так и хочется дорисовать болезненную деликатность. Уж чем-чем, а деликатностью он точно не страдал.

- Поэтому о почве Марса вы должны узнать все, что возможно, в мельчайших деталях, и чем бы вы ни занимались, за что бы ни отвечали в рамках экспедиции, главной вашей заботой должно быть одно: как вам с ней сродниться. Ну а чтобы с чем-то сродниться, надо его хорошо узнать. Так что для начала полюбите, пожалуйста, всем сердцем три минерала: полевой шпат, оливин и пироксен. Почему? Да потому, что как минимум наполовину почва Марса состоит именно из кристаллов этих вулканических пород. Их можно легко встретить и на Земле в окрестностях вулканов и горных хребтов.

- А другая половина? – светловолосая девочка лет двадцати справа от меня с самого начала привлекла мое внимание, но спешки нет, еще успеем познакомиться.

- Другой половиной займемся потом, - отрезала рыба. - Минеральный состав почвы в целом соответствует представлениям о том, что поверхность Марса в далеком прошлом была покрыта водой. Ну, я думаю для вас не секрет, что около четырех миллиардов лет назад Марс был теплой и влажной планетой, и давление воздуха у его поверхности было сопоставимо с атмосферным давлением на Земле, и вообще он был очень похож на Землю, отсюда, собственно, и идея его терраформирования.

- А почему так важно полюбить эту пыль? – продолжала девочка.

- Потому что на ней либо будет что-то расти и питать вас, и тогда заселение Марса будет возможным, либо не будет, и тогда все вы отправитесь на кладбище, потому что какими бы замечательными ни были ваши технологии, они обязательно сломаются, пойдут вкривь и вкось, чего-то не учтут, против чего-то не смогут противостоять. Не позволяйте себя одурманивать верой в технику и технологии. Перед вами – не гора, не океан, не джунгли. Перед вами – целая планета, для которой вы – ничтожные сиюсекундные микробы. И вот эта пыль должна превратиться в живительную почву, на которой должны произрастать растения. Иначе ничего не будет.

- То есть эта почва – что-то вроде полуфабриката?

- Строго говоря, это вообще не «почва» в привычном нам понимании этого слова. Земная почва - это смесь разлагающихся останков живых организмов с мелким обломочным материалом, и все это кишит бактериями, а на Марсе в почве вообще нет органического компонента, а есть лишь мелкие обломки твердых пород. Чтобы это превратилось в почву, нам надо ее заселить.

- Бактериями?

- Бактериями. И надо посадить туда хоть что-то, что может расти в условиях мощной радиации. И это что-то у нас теперь есть. На нашем полигоне, где мы полностью смоделировали марсианские условия, нам удалось вывести несколько сортов лишайников и цианобактерий, которые полностью приспособились к марсианским условиям, у них начался фотосинтез, ну и в общем началась кое-какая жизнь. Работа по генной модификации экстремофилов идет и будет идти и после вашего отлета, так что каждая последующая группа астронавтов будет привозить вам все более и более улучшенные штаммы до тех пор, пока у вас там все не приживется. Углекислого газа в атмосфере Марса полно, так что еды для растений достаточно – главное, чтобы они сумели приспособиться к почве, радиации, температурным перепадам…

- Будем выращивать марсианскую морковку?:)

- Если у вас хватит знаний и везения, - холодно, почти недружелюбно отрезала рыба. – Но вообще-то, как ни покажется странным, почва Марса более благоприятна для сельского хозяйства, чем земная. Ну в определенном смысле, конечно – там на порядок более мощная конвекция воды и углекислого газа, и вам надо разобраться в том, почему это происходит.

Он замолчал и обвел нас взглядом, сохраняя все ту же нелепую позу.

- Поймите, каждая деталь может сыграть решающую роль в ситуации, когда у вас все будет валиться из рук. Ваш мозг должен впитывать байт за байтом. Сидя тут, летя к Марсу, живя там день за днем и год за годом вы должны превратиться в некое подобие марсианской почвы, всасывая в себя знания так же жадно, как она делает это с атмосферными газами. Вам нельзя остановиться, потому что иначе планета вас раздавит. Чем больше вы знаете, тем больше шансов, что вы сумеете найти выход, если возникнет проблема.

- Но мы ведь можем консультироваться с Землей, - встрял я.

- Сможете, - кивнул он. – Правда не тогда, когда Марс и Земля находятся по разные стороны Солнца. Насколько я знаю, будут повешены спутники, которые попробуют решить и эту проблему, но позже. И главное… - он замолчал, подбирая слова, - есть огромная разница. Живя там, вы постепенно начинаете нутром чуять – какие идеи могут пригодиться, а какие совершенно неадекватны. Сравните человека, который живет в лесу годами, и который сидит в кабинете и копит книжные знания. Проблема в том, что кабинетный ученый может не замечать поразительные глупости своих идей только потому, что он в кабинете, а не в лесу. Он никогда не бродил по лесу, не спотыкался о пни и коряги, не мок под дождем и не слышал пения птиц. Само его тело не соприкасается с лесом миллиардами способов, он не получает миллиардов впечатлений, ощущений, которые в конце концов и формируют у человека определенный опыт, который может воплотиться в знания. Живя на Марсе все советы и идеи, которые к вам будут приходить с Земли, вы должны будете пробовать на зуб, интуитивно проверять на вшивость, на адекватность. Вы должны прислушиваться к своему внутреннему голосу, который может почему-то отбросить, казалось бы, логичную идею и принять то, что, наоборот, кажется нелогичным. Поэтому… абстрактные знания и непосредственный опыт – залог вашего выживания. Одно без другого неэффективно, не сработает, не защитит.

- Я не понял насчет всасывания почвой газов… Это важно? – Этому парню было лет тридцать, и он полулежал рядом с Сагой, которая пока что никак не проявляла своего участия.

- Важно все, я уже сказал, - скрипуче выдала рыба. – Давайте сейчас рассмотрим эту тему, раз о ней зашла речь. Все началось с того, что было замечено, что пылинки, поднятые с поверхности Марса, быстро оседали обратно. Слишком быстро для имеющейся силы тяжести.

- Статическое электричество? – произнес кто-то.

- Нет. Оказалось, что все дело в потоке атмосферных газов, идущих в почву и, что еще важнее, сквозь нее. Именно эти газы… ну в основном это углекислый газ, именно он и создает ветер, идущий прямо в землю, и тащит за собой пылинки. Марсианская почва представляет собой очень пористую массу, так что углекислый газ входил в нее достаточно свободно. Вот что выяснилось: поскольку атмосферное давление на Марсе составляет примерно один процент от земного, то в таком разреженном пространстве молекула углекислого газа пробегает примерно десять микрометров. Но вот что интересно! - он слегка выпучил глаза, поднял взгляд и уперся им в стену, - диаметр пылевых частиц и пор марсианской почвы также равен почти десяти микрометрам! Понимаете, что это значит? Это значит, что длина свободного пробега молекулы атмосферного газа и диаметр пылевой частицы примерно одинаковы! Ну, а в таких условиях возникает эффект температурной транспирации, когда газ может свободно путешествовать в почве с почти такой же легкостью, как вне ее. Газ при этом движется в каком-то одном направлении даже без какой либо разницы давлений. Более того, перемещаясь в почве, газ при этом сам создает так называемую термомолекулярную разницу давлений. Чтобы транспирация началась, нужна лишь малость: нужно, чтобы был перепад температур, ну а в марсианских условиях, сами понимаете, этого добра хватает, и газ путешествует от холодной области к теплой. В тени поверхность Марса намного холоднее, чем на солнце, и именно в тенистых областях возникает ветер, уходящий в почву. Там ветер движется внутри нее по системе пор и внутренних каналов, пока не доходит до тех районов, где почва разогрета солнцем, и там он выходит из почвы и уходит вверх. Необычно, да? Ну и надо учесть, что к таким путешествиям способны также и молекулы водяного пара. Так что почва Марса – это уникальный, гигантский атмосферный фильтр. Ничего подобного вы не могли бы даже вообразить тут, на Земле. Ветер в землю! Ветер из земли! Ну и так как подземный лед, которого на Марсе огромные количества, испаряет водяной пар, то вода, таким образом, вовлекается в температурную транспирацию и периодически переносится к поверхности и возвращается назад, причем при этом она может погружаться на глубину около метра. Понятен намек? – он торжествующе обвел нас взглядом и совершенно неожиданно заржал скрипучим, роботоподобным смехом, причудливо отражающимся от голых стен. – Если остался без воды в марсианской пустыне, не паникуй, ищи на глубине метра, и может быть обрящешь…


Когда спустя два часа рыба уплыла на перерыв, я вместе со всеми вышел на освещенную солнцем площадку перед домом. Информации было много, пожалуй даже очень много, но все очень интересно. Я как-то втянулся, увлекся. Все-таки, когда знания дают в игровой обстановке, в приятной компании, то это чертовски здорово. Надо вообще всех детей «отправлять на Марс», добавив, конечно, побольше оживляжа, ну там скафандры им примеривать, давать реальный оливин пощупать, давать друг друга пощупать… в такой игре все становится интересным, любая наука. Когда бы я с удовольствием изучал изоморфные ряды оливинов?? А тут ничего, клево так:) – магний плюс железо плюс силикат, вот тебе и оливин. От форстерита до фаялита… а вообще Фергюссон молодец, симпатичная рыба. Что-то в нем есть такое… живое, хоть он и выглядит как засохший пень. Это как водяной слой в марсианской пустыне, точно:) – снаружи сухая тоска, а копнешь на метр, а там вода, жизнь. Как-то ему удается, несмотря на полное отсутствие дешевых приемчиков и внешнюю сухость, рассказывать интересно.

Сага вместе с тем парнем, что валялся рядом с ней, что-то неторопливо обсуждали в стороне от остальных, и я инстинктивно двинулся в сторону светловолосой пупсы. Вообще прикольно, что вся эта игра в марсиан-астронавтов несмотря на свою совершенную топорность, что ли, на внешнюю примитивность сюжета, оказывала вполне определенной действие по типу «капля камень точит». Уверенность, все-таки, представляет собою довольно податливую материю. Ну иногда. Иногда она предстает железобетонной и непоколебимой, так что даже угроза смерти не пробивает ее, а в других обстоятельствах она мягкая, податливая, а иногда она как примитивный переключатель – щелчок и все, уверенность перемкнуло, была одна, стала противоположная. Совершенно неизученная материя. Ну, по крайней мере мною неизученная. В общем, пока игра была приятной, и надо отдать должное организаторам, к деталям было не подкопаться – все выглядело вполне убедительным. Ну, имея такие ресурсы, какие, должно быть, есть у информатора, можно создать любую иллюзию, любой «Голливуд».

- Ты тоже… летишь? – спросил я у девчонки, стараясь произносить это серьезным тоном.

- Тоже. Никак не могу отделаться от страха, но лечу.

Ну что ж, ей все это удавалось получше, чем мне. Она выглядела вполне убедительно. Даже очень. Интересно, кто из них какую играет роль? Кто подопытный кролик, типа меня, а кто инструктор, помогающий создавать иллюзию? Спросить напрямую казалось глупым – в обоих случаях ее ответ ничего бы не дал.

- Тебя зовут…

- Ума.

- Ума…

Спазматично захотелось спросить, из какой она страны, но какая нахрен мне разница из какой она страны, а вот поиграть с ней в игру было интересно.

- А кто еще летит из тех, кто здесь? Сага, я, ты, а еще?

- Все остальные.

- Все?? Э… тут вы что-то не додумали:) – вырвалось у меня, и я слишком поздно прикусил язык.

- В смысле?

- Ну в смысле… лететь должны ученые, специалисты, люди в возрасте лет так под тридцать-сорок… нет?

- Для кого?

Теперь уже я задумался.

- Ты о чем?

- Ну ты имеешь в виду информацию для кого? Для прессы? Да, ученые.

- Хм… а не для прессы?

- А не для прессы летим мы.

Я почувствовал себя идиотом, почесал затылок и даже как-то запутался.

- Я читал про Mars One. Отбор кандидатов начался в одиннадцатом году, там какие-то тысячи людей из полутора сотен разных стран…

- Ну естественно, сотни стран, да. Это же шоу. Шоу-бизнес.

- Весь проект, это шоу?

- Это наука. Это освоение космоса. Это фантастический проект, но попутно это и шоу. И бизнес. Ты представляешь себе, сколько десятков миллиардов стоит все вот это? Все эти орбитальные станции, лунная вспомогательная база, создание летательных аппаратов, доставка на Марс, поддержка…

- Да, могу себе представить… с трудом:)

- Когда мы высадимся на Марс, начнется прямой репортаж обо всем, целый цикл прямых включений, а это тебе даже не чемпионат мира по футболу, это покруче. И подольше… Так что те, кто в этот проект инвестировал, рассчитывают получить астрономические прибыли от этого астрономического проекта:) Ну и риски огромные, разумеется.

- Рисковать придется ведь нам, а не им?

- Мы рискуем жизнью, а они – десятками миллиардов.

- Да, согласен… ну то есть этот предварительный отбор… он на самом деле вовсе не отбор?

- Конечно нет. Все предполагаемые участники полета отбираются заранее, и мы конечно тоже, как все, выслали свои заявки, ну и типа проходили один тур за другим… но отбор был не из тысяч, а из пары десятков заранее выбранных людей.

- Я не высылал, не проходил.

- Я в курсе.

- А почему нас тут семеро? Ведь лететь должны восемь?

- Тина присоединится позже, а лекции она посмотрит в записи.

- Ага…, - я рассмеялся, не сумев удержаться. – Но ей ведь лет четырнадцать?

- Тринадцать.

- И она станет астронавтом и полетит на Марс?

- Разумеется. Что-то не так? Почему ты задаешь эти вопросы, что ты хочешь узнать?

- Я хочу понять, почему вместо серьезных, опытных, знающих ученых, профессионалов полетят подростки.

- Ты серьезно спрашиваешь? – удивилась она.

- Разумеется, серьезно. А разве это глупый вопрос?

- Ты меня проверяешь?

- Нет… правда, просто спрашиваю.

- Ну хорошо, проверяй, я не против, - она улыбнулась и удивленно воззрилась на меня, потом убрала улыбку. – Ученым может стать любой. Я могу стать, Тина может стать, ты можешь стать. Это что, проблема?

- Нет, не проблема.

- Ну вот поэтому мы и летим. Стать профессионалом и ученым – не проблема, это зависит от того, насколько сильно ты этого хочешь, а эти склонности в общем видны в раннем детстве.

- Но зачем становиться ученым, сидя на Марсе, когда можно уже туда послать готовых ученых, я вот этого не понимаю… ты что, в самом деле не понимаешь, почему я спрашиваю?

- А зачем туда посылать ученых? Что они там будут делать?

- Осваивать планету.

- Каким образом?

- Каким и ты это собралась делать.

- Вот именно, точно таким же образом, как и я, в том-то и дело. Какая разница, кто распакует ящик с оборудованием, я или ученый муж? Какая разница, кто сядет за комп, получит инструкции и выполнит их?

- Но профессионал в своем деле сделает это…

- Точно так же, как и я, - перебила она. – На Марс отправляются не полуфабрикаты, не металлолом, а оборудование. Идеально работающее оборудование. И если оно сломается, не поможет никакой профессионал – потребуется так или иначе консультации десятков людей, и на Марс их не пошлешь. Полететь могут только восемь. Если бы можно было бы послать восемьсот, ну тогда наверное полетели бы и ученые и профессионалы, потому что они хоть как-то смогли бы смоделировать земное сообщество.

- Не понял про сообщество.

- Ну возьми профессионального ученого. Что он за человек?

- В каком смысле?

- В смысле, в каком мире он живет? Его окружают жена, дети, коллеги, он живет в доме, ездит на машине, посещает симпозиумы, заседает на кафедре, у него ученики, лекции, книги, родственники, комплексы неполноценности, он злится, ругается, плачет, завидует, у него в голове сотни догм, не имеющих отношения к науке, он стыдится своего хуя, он не может получать удовольствие от траха, он покупает себе место на кладбище, он хочет проводить в последний путь своих родителей и поливать цветочки на их могилах… понимаешь? У них тут жизнь, к которой они приросли посильнее других именно в силу того, что они уже добились тут многого. Как они все, вообще все бросят?? Ведь полет в один конец, насовсем, безвозвратно, навсегда! Может быть, на верную смерть! Это первое. И второе. Ты видел когда-нибудь десяток ученых в одной комнате в отеле? Чтобы они пожили там месяц, год, два года, десять лет? Ты можешь себе вообразить, что там начнется? Они перегрызут друг другу горло скорее, чем кончится кислород:) Главная, первая, основная сложность – это не ученость. Главное – чтобы эти люди смогли ужиться друг с другом в течение многих лет, может быть десятков лет!! Так что какие нахуй ученые… насколько я знаю, с самого начала этот вариант и не рассматривался.

- То есть летят те, кто уживется?

- Да. Те, кто уживется, у кого сам образ жизни, сам образ мышления, сами жизненные ценности таковы, что они могут образовать сплоченную группу людей, у которых жизнь не замкнута на науку, у которых есть психическая жизнь, высочайший уровень поисковой активности, направленной не только вовне, но и внутрь, высокая насыщенность жизни и способность поддерживать ее в любых условиях… ну, ты мне поставишь «зачет»?:)

Она рассмеялась и взяла меня за руку.

- Ладно, чтобы получить твердую пятерку еще добавлю, что довольно трудно представить себе ученого-геолога или климатолога или химика, который способен легко карабкаться по скалам, долбить, копать, монтировать, бегать, мерзнуть или перегреваться, и прочее и прочее, и все это в условиях довольно-таки хреновых, с минимум комфорта. Я бы сказала – в пиздецовых условиях… Ну, теперь точно «зачет»?

- Я спрашиваю не… впрочем, да, «зачет»:) Но вот то, что ты говорила про ученых… а почему летишь ты? Не страшно?

- Конечно страшно, я же с этого и начала. Страшно. Но упустить такой шанс… отказаться от такого нереального эксперимента… И главное тут в том, что когда я думаю о предстоящем полете, возникает особое восприятие путешествия, похожее на детскость. Кажется, оно отличается тем, что в нем больше предвкушения, я ведь примерно представляю, что ждет меня в новой стране или в новом городе. А для детскости характерно именно безобъектное, особое предвосхищение, восприятие будущего сияюще-золотисто-насыщенным, загадочно-невероятным, когда я испытываю чувство тайны и восторг от самой невозможности представить - что же такое охуенное там будет? Общее для детскости и этого вот предвкушения путешествия – это абсолютная уверенность в том, что это охуенное нечто – оно неизбежно. Что я уже живу, что ли, в этом направлении, и не нужно ничего сверх того, что я сейчас делаю, чтобы продолжать так жить. Еще общее… общее восприятие этого будущего не как некоего события, отметки, пункта на моем жизненном пути. А как… чего-то длительно-приятного, живого, развивающегося, во что я вступаю каждую минуту своей жизни, постоянно находясь в этом, всегда в начале, в стартовой позиции с бесконечными возможностями впереди. Мое путешествие на Марс длится уже на самом деле давно, у меня было несколько лет, чтобы прочувствовать это всей шкурой, всем нутром. Оно длится несколько лет, и начинается только сейчас, и будет начинаться каждый день, когда мы будем там… не знаю, я наверное не совсем на твой вопрос ответила..

- Да нет… ты ответила… это интересно, да…

Она скорчила неопределенную мордочку и отошла на шаг, обернувшись, словно выискивая кого-то.

- Нам говорили, что один человек присоединится к нам позже, возможно в самом конце, может даже перед самым вылетом. И это было очень интригующе и немного тревожно, ведь мы-то все друг друга знаем уже несколько лет, у нас очень много общего, еще начиная с Чили…

- Что??

- Ты же был там, ты ведь общался с Фрицем, участвовал в проектах, он нам о тебе рассказывал…

- Эээ…

- Но одно дело слушать рассказы, а другое дело, увидеть человека живьем. Вот теперь я тебя вижу, и ты мне нравишься, - она погладила меня по спине. – Боюсь, лекцию Фергюссона нам всем придется еще раз посмотреть в записи, так как мы слишком много времени потратили на то, чтобы пялиться на тебя и обсуждать, что кто о тебе думает:)

- Вы… обсуждали меня??

- Ну конечно! А как по-твоему…

- Ну да, я понимаю… все-таки… блять, до меня только сейчас доходит, ведь я человек, с которым вам придется провести… всю жизнь? Звучит как-то дико, жизнь… вся жизнь… Марс… прикольно, конечно:)

Ума была чертовски симпатичной девчонкой, но все-таки откровенно говоря я так ни черта и не понял – какую роль она играет в этом представлении. То ли вместе со мной создает у себя уверенность, то ли помогает мне в этом, хотя ведь чтобы помогать, тоже целесообразно ее иметь…

- Ты не просто «человек», - поправила она меня. – Поэтому для нас ты особенно важен, ну я имею в виду, что это было особенно важно, интересно, кто же будет … ты, ну в смысле кто был бы на твоем месте… блин, ну в общем ты понял:)

- А в чем моя особенная важность, почему ты говоришь, что я не просто…

Она снова воззрилась на меня и покачала головой.

- Знаешь, я пожалуй пойду, мне пописать надо, прежде чем мистер Фергюссон снова нас заарканит…

- Погоди, погоди, - я схватил ее за руку и придержал, - я не шучу, я серьезно, почему ты говоришь об особенности, в чем особенность?

- Особенность тут в том, - игриво-назидательно проговорила она, нежно отцарапывая мою руку от себя, - что это ведь очень важно, кто будет командиром экипажа, и кто будет отвечать за всех и вообще за все, не правда ли?


Глава 10.


В таком неторопливом темпе жить приятно. Приятней, чем я мог бы себе представить. Интересов при этом стало больше – ну просто потому, что многими вещами необходимо заниматься, и попутно хочется в них разбираться, а не просто нажимать кнопочки и соединять проводочки, следуя инструкции. И все же, темп жизни как-то резко снизился, и даже трудно понять – почему складывается такое впечатление. Может быть потому, что есть определенность в завтрашнем дне? Раньше я обладал полной свободой перемещения, полной свободой выбора занятий, а теперь во многом внешняя структура действий жестко определена. Еще когда я активно путешествовал, перелетая из страны в страну, переезжая из города в город, постепенно стало возникать своего рода насыщение этими впечатлениями, и оказалось, что у меня есть некая программа осмотра достопримечательностей – сходить в зоопарк, съездить к морю или к вулкану или еще куда-то, и если я эту программу прерывал, возникало беспокойство, как будто я неправильно трачу свое время. Хуйня полная. И до меня дошло, что то, что я называл «свободой путешествий», постепенно и незаметно выродилось в несвободу обязаловки получения этих впечатлений. После этого я стал поступать иначе - я мог приехать в новый город и при этом даже не отходить от отеля – пожить там неделю или две, выходя буквально до соседнего магазина или даже вовсе не покидая отеля. И так стало намного приятней. Путешествия стали более органичной частью моей жизни, а не экспедициями по добыванию впечатлений.

Теперь все изменилось еще более радикально, и я стал чувствовать себя более свободным несмотря на то, что чисто технически все было наоборот. Раньше, еще в какой-то позапрошлой жизни, мне нравилось просиживать дни и месяцы в небольшом кабинете, где я был предоставлен полностью сам себе, мысленно отрезав от себя окружающий враждебный и неприятный мир. Теперь за границами Протея – нашего нового «кабинета», мир не был враждебным и неприятным. Он был новым. Настолько новым, как еще не бывало никогда. И чтобы соприкасаться с этой новизной, чтобы открывать ее, преображать, требовалось разбираться в довольно таки обыденных вещах, и это приносило не только удовольствие, но и специфическое успокоение. Я просиживал примерно пять-шесть часов каждый день «за книгами», еще часа три – тренировки, активные игры, чтобы мои кости и мышцы оставались сильными, час-два уходило на текущее «домашнее обустройство», и несколько часов я проводил снаружи, устанавливая оборудование или разъезжая на «ягуаре», расставляя сигнальные вешки, прокладывая радиальные маршруты.

Пока что Протей не оправдал своего имени. Я предложил так назвать нашу пещеру по имени симпатичного эндемичного обитателя подземных озер в балканских пещерах – в надежде, что и тут мы сможем найти кого-то подобного, но если тут и есть жизнь, то не так близко к выходу на суровую поверхность. Этот вариант нашелся уже в последний момент, когда дальше оттягивать окончательный выбор было нельзя. Был конечно существенный минус в том, что от места высадки эта пещера залегала аж в сорока километрах, и перетащить туда вообще все имущество поначалу показалось вообще нереальной затеей, но потом нам повезло найти удобный, гладкий путь, а наши песчаные колесные «санки» сработали на «отлично». Если бы под тяжестью реактора они бы сломались на полпути… были бы проблемы, может быть даже большие проблемы, но… рискнули и выиграли. Во всех остальных смыслах Протей был идеален, и чем больше мы исследовали окружающее его пространство, тем больше в этом убеждались, а поначалу меня прельстило чрезвычайное удобство его магистрального тоннеля – большая труба с несколькими обширными залами, ограниченная узким входным отверстием и таким же узким горлышком, отделяющим эту область от более глубоких регионов пещеры. Это было именно то, что надо: всего лишь два шлюза маленькой площади, которые было очень просто оборудовать, чтобы создать внутри нормальные условия для жизни. С того момента, когда мы окончательно тут поселились, мы разведали больше трех десятков других пещер, и ничего столь удобного не нашли даже близко. Хорошо, когда все начинается с везения.


Гора, в которой залегает Протей, состоит в основном из карбонатов. Карбонаты образуются, когда углекислота растворяется в воде и после этого реагирует с разными металлами, например с железом, магнием, кальцием. На земле карбонат кальция – самый распространенный, и здесь, судя по всему, дело обстоит так же. В огромном океане, когда-то покрывавшем почти все северное полушарие Марса, водилось множество живности, и содержащийся в их скелетах кальций оседал на дно и постепенно взаимодействовал с углекислотой. Так и появились эти осадочные горы, в которых позже – во время отступающего океана, потоки воды промыли всю эту систему пещер.


Приятно узнавать все больше и больше – о минералах, бактериях, производственных циклах – обо всем том, с чего здесь начинается жизнь.

В двух километрах от Протея к востоку, по направлению к долине Маринера, мы нашли залежи глиноземов. Ну не то чтобы «нашли», а скорее подтвердили находку, сделанную еще с орбиты спутниками, висящими тут уже с десяток лет. А глиноземы – это, оказывается, очень клево, потому что это ни что иное, как смесь оксидов алюминия, магния, натрия. Алюминия на Марсе довольно много – примерно полтора процента по массе от всех минералов, а магния еще в два раза больше, и все-таки то, что прямо рядом с нами оказались вот такие массивные залежи, было чертовски удобно. Больше всего тут железа, почти восемь процентов – поэтому Марс и красноватый.

В прозрачном воздухе, на девяноста пять процентов состоящем из углекислого газа, издалека был виден «алюминиевый пик». Этот кусок скалы мы так назвали и из-за его яркого блеска, и потому, что прямо за ним начинались наши алюминиево-магниевые раскопки, хотя на самом деле он представлял собой гигантскую глыбу лабрадорита. Центральная и верхняя части скалы были мерцающе-сине-голубыми. Передать эти мягкие лабрадоритовые переливы с помощью фотографий нам так и не удалось, видимо тут нужны специальные познания в искусстве фотографирования и специальная техника – на фотках он получался совершенно незрелищным. Ближе к основанию лабрадорит переходил в беломорит – в общем то же самое, тоже разновидность плагиоклаза, но матово-белого цвета, так как в лабрадорите натрия и кальция почти одинаковое количество, а в беломорите кальция почти нет. Когда-нибудь я найду время и отполирую эдак с десяток квадратных метров этой скалы, и вот тогда зрелище будет охрененным…

Возникает смешной хватательный рефлекс, когда мы здесь, на алюминиевой плантации, вырубаем из массива огромные куски рубина и сапфира и используем их просто как катализаторы для наших микро-фабрик. На Земле такие кристаллы стоили бы сотни тысяч долларов за штуку. Было удивительно узнать, что и рубин и сапфир – ни что иное как разновидности корунда – оксида алюминия Al2O3. Вот так все просто. Алюминий, кислород – бац, получается сапфир. Прикольно.

Ягуар подкатил к невысокой каменной плите у основания алюминиевого пика, где мы устроили промежуточный склад добытого глинозема. Пока что почти все приходится делать вручную, но со временем это изменится. Вообще-то тем, кто придумал этот алгоритм постепенного перехода ко все большей и большей автоматизации, пришлось здорово потрудиться, видимо. Начинать с самого простого, затем построить более сложные фабрики и инструменты, получить таким образом больше исходного материала для дальнейшего развития нашей промышленности. Логистика всего этого пока что мне казалась слишком сложной, чтобы разбираться в ней детально, но в отдельные элементы было интересно влезать.

Неделю назад в алюминиевой горе мы откопали пещерку, в которой нашли тысячи больших кристаллов чистого, самородного алюминия, и это оказалось сюрпризом для наших земных кураторов, так как на Земле самородный алюминий практически не встречается, разве что в виде кристалликов размером в микрон, а здесь – огромные – полуметровые, метровые куски. Хотя это можно было предвидеть, ведь на Земле любой кусочек чистого алюминия мгновенно будет покрыт оксидной пленкой из-за взаимодействия с кислородом, а в атмосфере Марса кислорода практически нет… ну пока что нет, лишь десятая доля процента, и в закрытой пещерке кристаллы алюминия могут вырастать и вот такими. Конечно, все равно потом придется строить фабрику побольше для добычи алюминия, но зато прямо сейчас можно было этим теперь не заниматься, и сэкономить и время и энергию. Имея неограниченные (в наших масштабах) запасы алюминия, мы могли существенно продвинуться вперед гораздо быстрее, чем это было запланировано, так что на Земле началась работа по корректировке «дорожной карты» нашего промышленного развития. Электролиз глинозема нам теперь был не нужен, и как нам сказали, эту машину нам скорее всего можно будет попросту разобрать на части, которые удастся применить в чем-то другом, а в чем – пока не придумали. Ну пусть думают. А вот сплавлять алюминий с магнием придется все равно, чтобы получать прочный дюралюминий, так что мы пока загрузим алюминиевые валуны на «санки» и потащим их назад, к Протею. Дюралюминий нам нужен как воздух в самом прямом смысле слова, так как именно из него будет сформирован каркас фабрики, которая будет производить кислород из перхлоратов в больших объемах, да и хранить этот кислород мы будем в баллонах, которые надо сделать опять-таки из дюралюминия.

С алюминием все получилось замечательно, это да… а вот перхлораты ко всеобщему разочарованию пока найти не удалось несмотря на все наши усилия, так что мы до сих пор сидим на урезанном кислородном пайке, что неудобно и неприятно. И несколько тревожно. Перхлораты точно тут есть – скорее всего это будет перхлорат магния или кальция или натрия. Чертовски удобная штука, из которой при нагревании выделяется куча кислорода. С одной стороны это хорошо, что их тут мало, так как они сильно ядовиты для всего живого. Но хотя бы небольшое месторождение сильно облегчило бы нам жизнь, так как добывать кислород изо льда более трудоемко, энергозатратно, и сейчас совершенно не хочется тратить на все это время, учитывая, что придется возиться и с водородом, хранение которого требует особых условий в силу его исключительной взрывоопасности и летучести. Тут обычные баллоны не подойдут, водород легко просочится и утечет через обычные клапаны, используемые при хранении кислорода. Это все может сильно нарушить планы, ведь надо обязательно успеть сделать посевы до наступления пылевых бурь.

Когда-нибудь в будущем мы начнем самостоятельно тут делать чипы, используя тот же алюминий в качестве проводников, ведь с медью тут плохо, ее практически нет. Но это совсем нескоро – нужная для этого аппаратура еще делается на Земле, ее привезет следующая группа года через четыре, а может и еще позже. Ладно, пока что надо просто делать свое дело, вот дотащим санки с грузом и отдохнем. Интересно, через сколько лет мы сможем тут принимать ванну?


Я все еще испытываю некоторый дискомфорт, если провожу в скафандре больше чем пару часов, но это все ерунда, так как у нас есть Протей, в котором мы можем жить совершенно как на Земле, даже без высотно-компенсационных костюмов. Сага снова уселась за штурвал, развернула «ягуар» и мы понеслись обратно, вздымая за собой пыльный хвост, в котором солнечные лучи ярко переливаются. Через пару месяцев начнется сезон песчаных бурь, когда Марс приблизится к перигелию и окажется всего лишь в двухстах миллионах километрах от Солнца. Зато станет жарко. Но с Земли беспокоятся и настаивают на том, чтобы мы ускоренными темпами проводили работы по выставлению сигнальных маяков вдоль трасс – передвигаться во время песчаных бурь придется, скорее всего, только ориентируясь по приборам. Тина говорит, что будет клево, будем играть в прятки. Ну может быть.


«Бактерия» – это в нашем лексиконе не только микроорганизм, но и название небольшого зала, в котором мы устанавливаем оборудование для разведения первых цианобактерий, которые должны быть засеяны на марсианской почве как раз к началу пыльных бурь. Тогда им и тепло будет, и радиации поменьше, что поможет им адаптироваться. Сначала мы их прикроем экраном, конечно, чтобы получилось нечто вроде теплицы.

Мне тут интересней, чем на алюминиевой фабрике. У главного нашего «домашнего животного» имя не очень красивое - WN 1359, поэтому мы попросту назвали его «Таймыром». Ну, почему именно «Таймыром», понятно любому, кто следит за экспедицией: в одиннадцатом году на Таймыре были пробурены четыре неглубокие, сорокаметровые скважины в промерзшем песке на берегах реки Колымы. Со дна скважин достали песок, тщательно его просеяли и обработали, и вполне ожидаемо обнаружили в нем множество бактерий. После того, как бактерии-экстремофилы были обнаружены в таких, казалось бы, совершенно нереальных для существования жизни условиях, как подводные вулканы и ледники Антарктиды, при температурах выше ста градусов и давлении в тысячу атмосфер, в кислотах и щелочах, вряд ли кто-то сомневался, что в мерзлоте мы тоже что-то, да найдем. И нашли. Анализ структуры рибосомной РНК этих бактерий показал, что это карнобактерии. И еще они спали. Глубоким сном. Спали и ждали того дня, когда им доведется проснуться. И дождались. Бациллы Carnobacterium pleistocenium были пробуждены спустя тридцать тысяч лет заморозки, размножены и помещены в искусственно воссозданные марсианские условия. Шесть штаммов бактерий выжили и продолжали расти и размножаться, хотя и с очень низкой скоростью. Оказалось, что эти бактерии способны расти при нулевых или отрицательных температурах, а также – что очень важно – они могут выносить давление, которое в сто пятьдесят раз раза ниже нормального значения для атмосферы Земли, что как раз актуально для Марса. Штамм WN 1359 лучше себя чувствовал именно в «марсианских условиях», чем при земных температурах, давлении и количестве кислорода. На этом не остановились, и этот штамм скрестили с ультра-кампилобактериями, представляющими собой разновидность капнофилов – бактерий, которым требуется для своей жизнедеятельности очень высокое содержание углекислого газа. В результате параллельного переноса генов был получен штамм, который в итоге, после еще целого ряда усовершенствований, и стал «Таймыром». Сейчас Таймыр сидел тихо в пробирках, подвергаясь нарастающему облучению, и ждал своего часа. Я провел пальцами по прохладному стеклу термостата и пошел к себе, изучать очередной талмуд по почвенным бактериям – совсем скоро это станет темой номер один для всей нашей компании. По сути дела, вся идея терраформирования Марса сейчас зависела от этого серого порошка. Если они тут приживутся, то будет сделан очень мощный шаг к оживлению планеты. А если нет… в общем, надо побольше узнать, провести больше опытов. Провала быть не должно.


Что-то в последнее время стало слишком много срочного. Срочно устанавливать сигнальные маяки. Срочно заканчивать то, срочно доводить до ума это… опаздываем? Пока неясно. Завтра прямо с самого утра поеду на поиски чертовых перхлоратов, даже если придется проехать тысячу километров. Надо как-то активизироваться. Феникс их нашел, и мы найдем. Правда Феникс нашел их чертовски далеко, слишком далеко – аж у самого северного полюса. Там были океаны… но ведь и тут, в долине Маринера и в Лабиринте Ночи, тоже было много воды. Может быть мы слишком далеко к западу, надо двигаться восточней сильно восточней, а совсем офигенно было бы добраться до долины Маринера, но слишком далеко, тысяча двести километров по прямой, а будет ли она тут, эта «прямая», это большой вопрос. Если загрузить в «пантеру» дополнительный аккумулятор, то этого хватит, чтобы проехать тысячи три километров, но это по ровной местности. Нет, сейчас такие вылазки смертельно опасны. Долина Маринера пока не светит, и на самом деле более актуально другое направление – на восток, к Арсии, охрененному спящему вулкану высотой в девятнадцать километров. Жаль, что до Олимпа нам точно не добраться, а до Арсии и до Павлиньей горы доберемся. Со временем. Два «ягуара» и одна «пантера» - все, что у нас есть для средних и дальних вылазок, и на самом деле это совсем немало. Следующая группа может быть привезет что-нибудь помощнее, но когда это будет…


Мы тут мало разговариваем. Это странно. Я думал, что будет наоборот, что в условиях вынужденной изоляции от людей захочется почаще слушать человеческую речь. Нет. Не захотелось. Тишина пещеры словно придавила болтливость, больше хочется читать, думать и писать. И еще странно – читать новости с Земли почти неинтересно. Я думал, что не буду отлипать от интернета, а на самом деле все это стало как-то безразлично. Земляне как-то там развиваются, что-то у них происходит, но к нам это не просто не имеет никакого отношения, а даже более того – никогда не будет иметь. Это все никогда никаким образом нас не коснется. Пока еще мы во всем зависим от будущих поставок с Земли, но согласно программе уже через двадцать лет мы должны перейти на полное самообеспечение. При удачном стечении обстоятельств, конечно… так что Земля мне интересна постольку, поскольку она будет снабжать нас всем необходимым и не вмешиваться в нашу жизнь тут.

С невмешательством получилось тоже интересно. Для каждого из нас эта тема вдруг стала значимой и животрепещущей. Первую неделю-две забавляло то, что вся наша жизнь тут – как под микроскопом, и миллиарды людей каждый день смотрят, как мы делаем то, как едем туда. А потом это стало раздражать. Чего им от нас надо?? Им никогда не быть тут, нам никогда не вернуться обратно. И камеры стали «ломаться». Нас, конечно, быстро раскусили, но раскусить – это одно, а диктовать нам условия – нечто другое. Если уж начистоту, как мы зависим от поставок грузов с Земли, так и акционеры зависят от того – будут ли запланированные трансляции, будет ли продолжаться шоу, окупающее гигантские инвестиции. В итоге пришли к компромиссу: в рабочих зонах камеры остаются, а в жилых – нет. И еще не раз и не два вспомнился мне тот разговор с информатором, почти перед самым вылетом, когда до меня, наконец, дошло, что это все по-настоящему. Что он имел в виду, говоря об «особых целях»? Было бы неплохо, чтобы и он сюда прилетел. Ну в любом случае, посторонние сюда прилететь не смогут – просто по той причине, что посторонний человек в нашей компании – это конец всей экспедиции сразу. Нет, это скорее ему самому настанет пиздец, а это плохо – не хватало нам тут криминальной истории… Здесь может прижиться, ужиться с нами только тот, кто разделяет наши ценности. Все просто. И насколько я понял, акционерам это понятно. Поэтому в последующих группах я, видимо, еще увижу многих из тех, кого знал еще в Чили. В любом случае, это будут только «свои». Да, прислать сюда обычного человека… это была бы катастрофа, это может кончиться очень печально, и поэтому этого не будет никогда. Ну, в конце концов без нашего участия, без нашего содействия сюда больше никто и не сядет! Да. Между прочим… И это вызывает странные чувства…

Реактор хуячит. Молодцы японцы, отличную штуку сделали. Вот кстати поставки ядерного топлива – тут мы полностью будем зависеть от поставок с Земли еще десятки лет. Но и текущего запаса хватит лет на семьдесят, а вторая-третья группы притащат еще больше, ведь надо будет питать промышленность. Смешно как-то звучит – «у нас будет своя промышленность». Ну наверное будет, пока все идет нормально.


Когда поливал грядки в нашем пещерном парнике, вспомнил, как в раннем детстве мечтал иметь свой огород. Ну вот теперь у меня свой огород. Внутри жилого отсека места не так много, поэтому парники стали делать глубже – выбрали большой зал метрах в пятистах дальше внутрь пещеры. Неудобно, конечно, что приходится тут работать в скафандре – в куполе сифон, ну то есть дырка, ведущая куда-то в верхние галереи, и пока что нам до нее не добраться и не заделать, зато зал большой и высокий, и когда мы тут все заполним парниками, еды хватит человек на сто. Или на двести. Компоты будем варить… огурцы солить:) Вообще пещера огромная, но ноги не доходят до того, чтобы ее разведать. Провода у нас вещь дефицитная, поэтому особенно глубоко что-то строить нет смысла, а просто ради интереса пройти несколько километров в скафандре – как-то пока нет настроения… Ума, кажется, там немного бродила, но судя по всему, ничего интересного не нашла, раз мне ничего не известно о находках.

А мистер Фергюссон поработал на совесть: наша марсианская почва с его минеральными и биологическими добавками работает на ура. Делать почву – очень приятно. Ингредиенты выглядят не очень аппетитно: сухая марсианская смесь полевых шпатов, оливина и пироксена – все как на его лекции. Сам загребал лопатой. Плюс серые порошки спящих бактерий. Плюс опять порошки каких-то минералов. А когда все это поливается водой и отстаивается неделю, получается самая настоящая почва. Ноев ковчег. Семян у нас много, но высаживать их всех надо в этом году, мало что хранится дольше, так что парники надо срочно расширять. Опять «срочно»…


Пришел Васко и тоже начал копаться в парнике. Я никогда раньше его не видел, и впервые мы встретились уже в Горакшепе, на третьей акклиматизационной базе, откуда до базового лагеря Эвереста – всего пару часов прогулочным шагом. Тренируясь в нашем лагере в Горакшепе, мы могли рассматривать огромные конструкции стартовой площадки космодрома, воздвигнутого на Кала-Паттаре. Точнее – мы и не могли их не рассматривать. Нагромождения циклопических конструкций притягивали взгляд сами собою, казалось – помимо воли. Последнее наше местопребывание на Земле. Мы поднимемся туда, чтобы никогда не спуститься. Проект с самого начала казался совершенно диким и фантастическим, но бизнес есть бизнес, и правительство Непала получило чертовски неплохой источник пополнения бюджета, туристы – новый источник причудливых впечатлений, а марсианская экспедиция, как и все последующие экспедиции в космос – уникальную возможность резко увеличить полезную нагрузку своих аппаратов за счет сниженного количества необходимого топлива. Экологически безупречный космодром – тоже своего рода революционный шаг в космических технологиях. В скалах был выдолблен своего рода ускоритель, но я детально в устройство этого не вникал, нам было не до этого, нам и сейчас еще усваивать и переваривать тонны информации. Но вот термин «старт по электромагнитному каналу» мне запомнился хорошо – с этим «электромагнитным стартом» носились все наши инженеры. Видимо, хорошо носились, раз мы сейчас тут… И если бы не этот космодром, мы не смогли бы сейчас тут жить с таким комфортом. Не исключено, что вообще вся логистика экспедиции настолько бы усложнилась, что проект оказался бы под угрозой, ведь и сейчас слишком много всего срочного…

Мы с Васко вместе ходили меж альпинистских палаток базового лагеря, сидели у ледяного потока, стекающего с Кхумбу и пробивающего себе извилистый путь в изъеденных солнцем вычурных вертикально торчащих льдин.


Стартовый комплекс был прекрасно виден даже отсюда, особенно с противоположной стороны ледника, у начала подъема к Южному Седлу. И о чем-то мы тогда разговаривали. Что-то я ему рассказывал, а он больше слушал. Что-то об уверенностях… да, что-то об уверенностях. Что-то типа того, что вслед за возникновением уверенности возникает надстройка из соответствующих отношений. Например если ты уверен, что человек поступил плохо, к нему возникает негативное отношение, куча мыслей, слов и действий. И отказаться от этой уверенности под давлением фактов – значит признать несправедливой всю эту надстройку, которая может достигать размеров, сравнимых с этим стартовым комплексом. Человеку с высоким чувством собственной важности это сделать крайне трудно. С этим же связана устойчивость и многих других слепых уверенностей, которые так или иначе лежат в основе огромного количества поступков, слов, отношений. А значит, чтобы облегчить себе смену уверенностей, необходимо тренироваться в признании ошибок, то есть можно придумать простую формальную практику – нарочно делать ошибки и признавать их.

Сейчас те разговоры кажутся фантастически отвлеченными, далекими, абстрактными, как если бы мы обсуждали программу школьных экзаменов в Уругвае. Люди с высоким уровнем чувства собственной важности? Они так же бесконечно далеки от нас, как и Уругвай. Даже еще дальше. У них своя жизнь, а у нас теперь своя. Единственная ниточка, связывающая меня лично с Землей, тянется к тем, кто связан с базой в Чили, кто тусуется у Ларса и прочим очень немногим людям, а у остальных какая-то очень чужая жизнь. Они отстали в своем психическом развитии на поколения. Может даже на десятки поколений. Перед стартом я думал, что воспоминания о Земле начнут заполнять собой внутреннее пространство, становиться источником ностальгии, навязчивых образов, но все случилось ровным счетом наоборот. С Марса Земля видна на закате как мелкая светящаяся бусинка, и в моем сознании ее место сузилось примерно до таких же размеров.


Глава 11.


- Вот в этом ущелье, - Васко нарисовал на карте мелкий кружок и вписал в него букву «S». – Вот примерно тут.

- Что нам дает месторождение серы? - поинтересовался я.

- Что касается изменений и улучшений технологических циклов, об этом будут думать на Земле, - он закинул ногу на ногу и задумчиво почесал подбородок. – В компьютере можно посмотреть примерные планы на использование любого элемента, чьи месторождения мы могли бы теоретически тут обнаружить, но детальной проработки изменений используемых нами технологий там конечно нет, так что сейчас им предстоит поработать. Ну в любом случае, это будет очень полезно, в этом можешь не сомневаться.

- Двести пятьдесят километров… - пробормотала Сага. – Видимо, придется там развернуть солнечные батареи, поставить аккумуляторы, чтобы обеспечить энергией добычу.

- Можно использовать аккумуляторы «Пантеры» - приехал, подключился, поработал, отключился и уехал. Вряд ли нам сейчас потребуется много серы, какой бы полезной она ни оказалась, - заметил Талис.

- Кстати, месторождение серы, это хороший признак, - продолжал Васко, ведь это означает что? Это означает работу архей и именно их, так как до ближайшего вулкана слишком далеко, чтобы списать месторождение на них.

- Да, до Арсии слишком далеко. Я бы на нее взглянул… а? – Талис снова попытался вернуть обсуждение к своей давней идее.

На самом деле, съездить поближе к Арсии было интересно всем, но такая экспедиция отняла бы слишком много времени и была бы слишком опасной без предварительной разведки маршрута, это понятно. Но даже хотя бы посмотреть на нее было бы ужасно интересно – на грандиозный девятнадцатикилометровый вулкан, второй по высоте во всей Солнечной Системе, уступающий только соседнему Олимпу.


Вершина Арсии находилась от нас в четырехстах километрах и, мне кажется, была бы видна с плато, если бы мы на него забрались из своего ущелья. Но мы пока что копаемся тут.

- Взглянешь, - отрезала Сага.

- Археи поработали, - чуть ли не причмокнул от удовольствия Васко. – На Земле было то же самое. Во время Архея, это от четырех до двух с половиной миллиарда лет назад, на Земле ещё не было кислородной атмосферы, но вот первые анаэробные организмы уже были. Они и сформировали многие существующие сейчас месторождения полезных ископаемых: серы, графита, железа и никеля.

- Значит стоит рассчитывать на железо, графит и никель?

- Посмотрим…

- Могли ли остаться следы этих архей?

- Почему нет, могли, ведь остались они в метеоритах, которые прилетели на Землю с Марса, значит есть и тут, но я не вижу большого смысла сейчас их разыскивать, хотя в программе у нас это есть, тесты я проведу. Главное другое – археи тут жили, значит могут прижиться и те, что мы привезли с собой.

- Но атмосфера была на Земле несколько другой? Во времена Архея был кислотный суп и все такое, больше похоже на Венеру? – вспомнил я.

- Да, был суп. В раннем архее и атмосфера и гидросфера вообще были практически не разделены. Это была смешанная парогазовая масса, которая мощным и плотным слоем окутывала всю планету. Солнце сквозь эту завесу практически не проникало, так что на Земле тогда было мрачновато. Супчик был довольно ядовитым и он активно воздействовал на базальтовую поверхность Земли. Тогда еще не было ни гор, ни впадин, и только начиналось разделение на атмосферу и гидросферу, и первый, мелкий исходный океан представлял собой крепкий и очень кислый солевой раствор.

- Типа вулканических кислотных озер?

- Думаю, да… но то, чего нет сейчас в атмосфере – тепла и влажности, мы компенсируем уже привезенным с собою видовым разнообразием архей, бактерий, протистов.

О бактериях, археях и прочей микроживности Васко знал очень много, и он был тем, кто отвечал за подготовку почвы Марса к засеву. Я часто пересекался с ним в парнике и иногда листал его записи, постепенно добавляя фрагмент за фрагментом к своим спискам. Было интересно иногда взять на себя ту или иную часть работ – так и информация запоминалась лучше, ну и вообще Марс становился как-то немного ближе в мечтах о том, как он будет постепенно оживать. На самом деле я даже не ожидал, что программа засева будет настолько сложной. В моих представлениях это было как-то так: берем цианобактерии, суем в почву, поливаем, добавляем минеральные добавки, ну и привет, ждем пока все зацветет:) И когда я сунулся в детальные инструкции, помогая Васко, я был почти что ошеломлен непроходимыми дебрями. Но понемногу я начинал знакомиться с этой живностью, узнавать об их взаимосвязях, метаболических процессах. Например вчера я потратил час времени на то, чтобы создать в большом аквариуме кусок многослойного так называемого «мата», то есть огромной колонии микроорганизмов, состоящего послойно из пурпурных бактерий, цианобактерий и диатомей, к которым затем Васко самостоятельно добавил гелиобактерии ярко-зеленого цвета.

Оказывается, все они замечательно живут на условиях «комменсализма» и «мутуализма», помогая друг другу, обмениваясь питательными веществами.


Работать с Васко интересно, потому что если он чувствует интерес со стороны собеседника, то может рассказывать много всего, сколько тебе захочется. Ну иногда приходится его останавливать и спускать с неба на Марс, когда количество специальной и трудноперевариваемой информации начинает зашкаливать. Например то, что цианобактерии кроме выделения кислорода способны еще и заниматься азотфиксацией, насыщая почву азотными соединениями, полученными из атмосферного молекулярного азота, понять было несложно. Несложно было и представить крепко сбитую молекулу азота, отказывающуюся вступать в химические реакции, которую можно разорвать на два атома азота для дальнейшего использования только с помощью специальных ферментов, главный из которых – нитрогеназа. Этот фермент есть только у прокариот, то есть безъядерных бактерий и архей. Прикольно, что прокариоты, будучи лишенными клеточного ядра, как-то инстинктивно воспринимаются как «примитивные», но получается так, что эти якобы примитивные существа выполняют работу, которую никакой другой сложный организм выполнить не в состоянии, и если бы не они, жизнь бы исчезла. При определенном усилии я еще смог вообразить, что нитрогеназа состоит из двух белков, каждый из которых по отдельности не работает, но когда, увлекшись, Васко стал набрасывать мне схему расположения атомов молибдена и железа в этих белках и восторженно объяснять, почему в холодной марсианской атмосфере целесообразно заменять молибден ванадием, я отключился. Не все сразу. Но главную мысль я понял. Ну примерно понял. Ну… очень примерно понял:) - цианобактерии смогут насыщать воздух кислородом, а почву - азотными соединениями, которые в свою очередь начнут использоваться растениями, которые выпустят корни, вокруг которых образуется целый животно-растительный мир ризосферы, куда понесутся со всех ног азотобактеры, разбрасывая вокруг себя фитогормоны, экзополисахариды и аммоний, а грибы протянут к корням свои гифы и образуют микоризы... Было приятно пробегать мысленно по всем этим элементам, прослеживать ниточки взаимосвязей, постоянно, правда, спотыкаясь и забывая, что там с чем переплетается, что поглощает и выделяет. Но ничего, постепенно уложится, я думаю. Васко достаточно терпелив, чтобы отвечать на любые вопросы, а молекулярного азота в атмосфере Марса немного, всего лишь три процента, но все же есть, так что бактериям есть откуда его посасывать, пусть стараются…


Вчера Нави и Аника наконец-то окончательно разметили и выровняли площадку под мини-футбольное поле, и это клево. Из-за высоких стен ущелья, под которыми мы определили место для поля, солнце на нем будет появляться только после часу, а после пяти уже уходить, так что и в первой половине дня, и вечером у нас будет сколько угодно времени, чтобы побегать с мячом или просто так на «открытом воздухе» в шортах и футболке, не опасаясь схватить ожог или дозу радиации. Конечно, бег в кислородных масках – это не совсем то, к чему мы привыкли на Земле, но все же несравнимо приятней, чем перемещение в скафандрах, даже таких удобных и облегченных. Рефлекторное напряжение, которое поначалу возникало от прогулок и пробежек в почти что безвоздушном пространстве, быстро ушло, и ранними утрами и вечерами, когда можно было избегать прямых лучей Солнца, мы с удовольствием перемещались почти голыми или совсем голыми. Оказалось, что у всех нас были совершенно нереальные представления об опасности безвоздушного пространства. Ну это и неудивительно, так как эти представления складывались по голливудским фильмам типа «Вспомнить все» и «Пекло». Выскакивающие глаза, взрывающиеся изнутри тела, замороженные воблы… и все это оказалось полной чушью. Во-первых, прочности нашей кожи, сосудов вполне достаточно, чтобы переносить даже абсолютный вакуум без каких-либо повреждений, тем более в атмосфере Марса, тем более в такой низине, где давление было более одного процента от земного. Никаких проблем не возникает, на самом деле, и с легкими, если ты не впадаешь в панику и не начинаешь задерживать до упора свое дыхание. Конечно, когда ты дышишь на Марсе, то легкие просто работают вхолостую, ничего сквозь себя не прогоняя, но это ничем не опасно и не неприятно. Просто надо понимать, что спустя десять-пятнадцать секунд ты потеряешь сознание, и потом уже умрешь, если на тебя не натянут дыхательную маску… но все-таки это прикольно – стащить маску и подышать настоящим марсианским воздухом. Если делать это секунд пять-шесть, то это ничуть не вредно, а впечатлений – полно. И на языке приятно пощипывает закипающая от низкого давления слюна.

Самым удивительным лично для меня было то, что можно было совершенно спокойно гулять ночью совершенно голым, когда температура даже тут, на экваторе, опускается до минус восьмидесяти, минус ста. Это ведь совсем не та «температура», что на Земле! Здесь вообще почти не холодно! Ведь чтобы замерзнуть, надо каким-то образом отдавать свое тепло, а через что? Через атмосферу плотностью в один процент от земной и процесс теплопередачи идет в сто раз медленней, и если надеть специальные штаны и ветровку, которые изнутри покрыты особой фольгированной тканью и отражают инфракрасное излучение, излучаемое телом, не выпуская его наружу, то можно хоть всю ночь прогулять при совершенном комфорте. Ведь по сути вакуум – идеальный теплоизолятор. Всякие там страшилки про закипание крови и слюны тоже оказались пустыми. Ну почти пустыми. Так же как при очень быстром подъеме на поверхность воды с глубины может возникнуть кессонная болезнь от закипания азота, растворенного в воде, те же явления могут возникнуть и при резком выходе на марсианский вакуум, поэтому требуется небольшая акклиматизация с постепенным понижением давления в компенсационном костюме, и пользоваться декомпрессионными таблицами совсем несложно. Когда мы начнем производство дюралевых стержней, то сделаем совокупность отсеков-шлюзов с постепенно понижаемым давлением, так что можно будет просто переходить из одного в другой на пути во внешний мир. Сел, почитал книжку, прошел в следующий отсек, еще почитал, еще в следующий – и ты на свободе.


С каждым днем мы все ближе и ближе к Солнцу. В отличие от почти круговой орбиты Земли, Марс летает по гораздо более выраженному эллипсу, и скоро у нас наступит разгар лета, когда мы будем от Солнца всего лишь в двухстах миллионов километрах. Ерунда, всего лишь двести миллионов…:) Васко потащился со своими аквариумами на плантации, будет делать пробное высевание культур. Пока что все равно в теплицах, конечно, но уже на поверхности. Вроде бы такое яркое событие, а мне все равно лень, не пойду смотреть. Аника тоже осталась, а остальные ускакали вслед за Васко. Кусты гороха будет первыми из высших растений, которые высадятся на Марс. Из-за того, что вместе с азотобактерами они быстро образуют симбиоз и начинают активно удобрять вокруг себя почву, они и стали первыми. Теплицы выглядят конечно фантастически, футуристически: на десять кустиков гороха чуть ли не сотня всяких устройств, датчиков, камер, анализаторов, которые будут непрерывно снимать показания чуть ли не всему объему почвы. Когда я уходил оттуда вчера, то казалось, что для кустов там и места не осталось – эдакая плантация железок.

Со спутников тоже прицелились в это место инфракрасными излучателями, чтобы в будущем засечь тут растительность с помощью эффекта Вуда. Сейчас в этом конечно нет смысла, ну а если тут что-то вырастет хотя бы в радиусе сотни метров, то да… Растения очень хорошо отражают инфракрасное излучение, так что если смотреть на них в этом спектре, то они будут казаться белоснежными на фоне темной почвы. В свое время именно так и доказали, что плавное сезонное распространение от полярных шапок к экватору чего-то темного не имеет отношение к растительности, а гипотеза была красивая – вода в полярных шапках тает, течет вниз к экватору… впрочем, и вниз-то она течь тоже не могла, по крайней мере с севера, но об этом узнали позднее, ведь все южное полушарие Марса является нагорьем, а северное – наоборот, гигантской низиной, в которой раньше плескались воды огромного океана. Этот океан и подтачивал со всех сторон стены вулкана Олимп, так что сейчас они представляют собой семикилометровые почти отвесные стены.


Но до Олимпа нам очень и очень далеко, нам бы сначала хотя бы Арсию или Павлиний вулкан увидеть.

Нам сначала хотя бы зиму пережить, кстати… предстоящая зима немного тревожит, но это еще будет очень нескоро, ведь год тут тянется 687 земных дней.


- А чего мы ждем?

Аника вопросительно посмотрела на Талиса, который раскладывал по тарелкам вареную картошку и грибы. Нашу собственную картошку. Наши собственные грибы, выращенные тут, в пещере, на гидропонике и на марсианской почве. И вареное мясо наших собственных кроликов было ничуть не менее вкусным, чем на Земле. Кроликов, которые теперь могли жрать сколько угодно выращиваемой нами вкусной травы и плодиться.

- Как долго мы будем делать вид, что все чудненько, что мы такие добрые астронавты, картошечку выращиваем, грибочки… а?

Талис пожал плечами, закрыл кастрюлю и придвинул к себе тарелку. Похоже, ужин интересовал его больше, чем дискуссия о добрых астронавтах.

- Что ты имеешь в виду, - уточнил я.

Аника засунула в рот кусок кроличьего мяса и с наслаждением стала его жевать.

- Все-таки круто, что теперь мы можем начать есть настоящее мясо, да?

- Да, круто. А что насчет добрых астронавтов?

- Аника немного опережает события, Макс, - пробурчала Сага и замолчала.

Вопреки тому, что я себе представлял, мы совершенно не бросились со всех ног знакомиться друг с другом поближе, когда начались наши марсианские будни. Даже наоборот, я стал, как мне показалось, более молчаливым и замкнутым, и с Аникой мы по сути так и не очень-то познакомились, хотя чисто сексуально она была для меня очень привлекательной, ростом примерно с меня, с голубыми нежными глазками и среднего размера грудками, стройными ножками. Пару раз мы с ней потискались, я поцеловал ее ножки, полапал попку и грудки, но в целом наша жизнь тут как-то была не настолько удобна для секса, как этого бы хотелось, и постоянно много дел, и какие-то психические процессы, связанные с тем, что мы никогда больше не увидим Землю, и фоновое состояние готовности к решению проблематичных ситуаций, которые могут тут возникать и возникали… в общем, так или иначе, мне больше хотелось смотреть, чем трогать, и больше трогать, чем трахаться. Аника до сих пор оставалась для меня неизвестной, мы даже ни разу и не разговаривали, как приятели. Как ни странно, с Сагой все было по-другому, и хотя она и выглядела несколько суровой и отстраненной, у нас постоянно возникали мимолетные контакты, в которых ясно проявлялось чувство близости к ней и ощущалась близость и симпатия от нее. Иногда было достаточно просто прикоснуться к ее руке мимоходом, почувствовать ее ответное мимолетное прикосновение, чтобы поддерживать чувство какого-то нашего внутреннего сродства. На самом деле, чтобы чувствовать близость к человеку, которого уже знаешь, достаточно совсем немногого. А может быть именно то, что нас тут на ближайшие два с половиной года всего восемь человек, и было причиной того, что мы не стремились слишком быстро и слишком близко друг с другом сближаться, привыкать друг к другу?

- Опережает события в чем? – продолжил я, но желающих ответить не нашлось, и я не стал настаивать. Пусть.

Это было впервые, когда я оказался свидетелем разговора на эту тему, а второй раз наступил очень скоро, уже той же ночью.

Уже засыпая, я услышал тихие шаги, и в мою палатку кто-то вполз. Его или ее руки нашарили мои ноги, потом оно подползло ближе и я почувствовал его дыхание на своем лице. Потом рука скользнула вниз, и ладонь легла на мой хуй, пальцы аккуратно потискали тут же ставшую упругой головку и исчезли. Оно снова зашевелилось и придвинулось ко мне ближе. Я протянул руку навстречу, и мои пальцы уткнулись в упругую грудку.

- Черт… не больно?

- Нет. Я вообще-то не лапать тебя пришла.

- Ты кто?

- Нави.

- Блин… ты точно не лапать меня пришла?

Нави была очень юркой, пупсовой стройной девочкой со смуглой кожей

- Точно-точно… - она тихо засмеялась и навалилась на меня. – Слушай, мне нужен кто-то, с кем я могу кое-что обсудить.

- Это я, - уверенно заявил я без раздумий, так как любопытство уже свербило в попе.

- Надеюсь… я кое-что не понимаю, Макс. Ты здесь у нас вроде как главный, но…

- Вроде как? Что ты имеешь в виду? Я и есть главный.

- Официально да…

- А неофициально?

- А неофициально ты непонятно кто, но уж точно не главный.

- Ха!

Я вылез из под нее, нащупал выключатель лампы, и мягкий свет залил палатку изнутри.

- Вот тебе и «ха». Ты появился почти что в самый последний момент, и нас просто поставили перед фактом, ничего не объяснив. Мы готовились к полету несколько лет, и тут ты падаешь нам на голову, да еще в качестве командира! И никто ничего не объясняет…

- Ну послушай, я и сам об этом узнал за пару месяцев от отлета…

- Ну вот… я просто хочу сказать, что совсем тебя не знаю, и мне… не очень понятно…

Она замялась и мне показалось, что она с одной стороны хочет что-то узнать, а с другой – боится что-то сболтнуть. Это новости… Тут есть какие-то секреты?

- Нави, я не посторонний. Меня сюда привел… человек, которого я называю информатором. Меня отлично знает Фриц, и я знаю, что ты с ним много общалась. Они не стали бы приводить меня и, тем более, назначать руководителем…

- Руководителем? – рассмеялась она. – Ты в самом деле считаешь себя руководителем?

Мне стало как-то неуютно и захотелось немного отодвинуться.

- А кто тут руководитель, Нави?

- А ты как думаешь?

- Я думал, что я. Чего ты хочешь еще от меня услышать? А кто он по твоему мнению?

- Мнение тут совершенно не при чем, Макс. Разве не очевидно, что руководитель определяется не по мнениям и ощущениям, а по полномочиям?

- Полномочия… что ты имеешь в виду?

- Я имею в виду полномочия.

- В какой области? В отношении чего? Я не понимаю.

- Ну вот я и вижу, что не понимаешь…

Она села, сложила руки перед собой и задумчиво рассматривала меня. Торопить ее я не видел никакого смысла. Если она хотела или не хотела чего-то говорить, то так и поступит независимо от моих стараний, это было ясно. Каких-то возможностей манипулировать ею я не видел просто потому, что не имел никакого представления, о чем же она говорит, и любое мое действие могло или ни к чему не привести, или привести к чему угодно, так что суетиться не было смысла. Поэтому я просто стал делать то, чего мне хотелось, а хотелось мне подползти к ее задней лапке и потискать ее, погладить.

- Ладно… - как будто решилась она и подобрала лапки под себя, встав на коленки. – Я пойду.

- Зондирование окончено? – решил я ее подколоть напоследок.

Она никак на это не отреагировала и привстала на одно колено, уже развернувшись к выходу, но спустя секунду повернулась ко мне снова.

- Слушай… - начала неуверенно она, - завтра мы идем на поиски источника метана…

- И?

- И я подумала…

- ?

- Да нет, ничего. Просто я думаю, нам надо быть аккуратнее, да?

- Эээ… ну да, разумеется. Ты имеешь в виду что-то конкретное?

- Нет, просто, вообще…

Она как-то уж нарочито дружески улыбнулась и, странно отведя взгляд, вышла из палатки. Какие-то непонятные игры… что-то тут кроется, конечно, но никакого способа выведать это я сейчас не видел, выключил свет и снова завалился спать.

С метаном была довольно любопытная история. Вообще метан на Марсе обнаружил еще Mars Express много лет назад. И это было довольно странно, потому что вообще-то его в атмосфере быть не должно, потому что он должен непрерывно разрушаться за счет фотодиссоциации, и, следовательно, давным-давно исчезнуть в том случае, если нет источников его пополнения. А источников может быть, насколько нам известно, лишь два. Это вулканическая деятельность и жизнедеятельность организмов. Метана нашли не так уж и много, и чтобы его количество в атмосфере сохранялось на этом уровне, он должен откуда-то поступать в количестве трехсот тонн в год. Если причина крылась в тектонической деятельности, то этого количества маловато. Последнее известное нам извержение было порядка двух миллионов лет назад на Олимпе, то есть не так уж давно, так что в принципе какая-то остаточная тектоническая деятельность, какая-то геотермальная активность тут в принципе могла бы, конечно быть. А если взять гипотезу о живых организмах, то учитывая, что до сих пор на поверхности Марса не найдено вообще ничего, то триста тонн метана в год – это было бы слишком много, если бы мы даже нашли какие-нибудь вялые лишайники.

Примерно пару недель назад газоанализатор неожиданно засек всплеск концентрации метана. Кто-то из ребят взял «Пантеру» и пошел вынюхивать источник по градиенту. Источником оказалась пещера в шестидесяти километрах от нас. Внутрь он забираться глубоко не стал, все-таки в одиночку, в неизвестной пещере… но в нашем плане, конечно же, появилась перспективная цель, и теперь, когда пробное высевание мы закончили, можно было и отвлечься на что-то не очень срочное, так что завтрашним утром шестеро из нас собирались отправиться туда. В принципе, не было бы большой неожиданностью встретить геотермальный источник именно в пещере, и именно на дне одной из самых глубоких точек на Марсе, чисто теоретически это было бы возможно, и если бы мы нашли какой-нибудь гейзер или что-то вроде того, на самом деле это было бы серьезным научным прорывом, а может быть и не только научным. Горячая вода… это же супер-перспективное место для поиска каких-нибудь бактерий, которые, опять-таки, именно в глубине пещеры и могли бы выжить, будучи защищенными от губительной радиации. Но вот этот странный разговор с Нави… он никак не вязался с той в целом приподнятой атмосферой, которая окружала наши планы на завтрашнюю разведку. И тут до меня дошло, что вообще не понял – зачем же она приходила? Ничего не сказала, ничего не выспросила. Хотела, но не решилась? Хотела прощупать меня на что-то? Что за странный разговор о каких-то полномочиях? Что-то происходит за моей спиной? Ну… имея в качестве вдохновителей проекта таких людей, как Фриц и информатор, было бы скорее удивительно, если бы закулисных игр не было:)

Я плюнул на все эти гадания, выключил свет и улегся засыпать. Я уже привык к тому, что, засыпая, могу получать удовольствие от царящей вокруг абсолютной тишины, когда мы прекращаем свою возню и ложимся спать. Даже если кто-то приходит позже, то издаваемый им шум какой-то немешающий, совсем не тот непрерывный многослойный шум, который есть на Земле. Здесь такое впечатление, что изолированные звуки возникают и тут же замертво падают, исчезают в небытии, даже скорее подчеркивая окружающее безмолвие, чем нарушая его. Даже если эти звуки и есть, даже если они сначала очень тихие, а потом приближаются, даже если они становятся громче, потом еще громче, даже если кто-то кого-то зовет, и даже если кто-то почти кричит, если появляется свет, если даже много света вокруг… блять, откуда этот свет? Что за вопли??

Я с усилием вытащил себя из сна, в который уже почти полностью незаметно для себя погрузился, и сел. В голове еще был туман. Вокруг творилась какая-то хрень. Вспышки света, невнятные возгласы, еще больше вспышек и почти что криков! Черт, это точно ведь не сон!

Я вскочил и, путаясь в одеяле, вывалился из палатки, все еще с помутненной головой. В глаза мне тут же ударил луч фонарика и я, полуослепленный, увидел прямо перед собой встопорщенное лицо Саги. Она схватила меня за плечо и почти кричала мне что-то в ухо.

- Одевай скафандр, уходим, уходим! Выходи из пещеры, быстрее! – наконец дошел до меня смысл ее слов.

Осознав, что до меня дошло, она побежала к следующей палатке, из которой уже кто-то вылезал, и прокричала ему то же самое. Внезапно зажегся верхний свет и я увидел, что у выхода из нашего жилого сектора уже стоят четверо в скафандрах. Когда они успели одеться?? Размышлять было некогда. Категоричность приказа Саги была отрезвляющей, я бросился к скафандру и стал лихорадочно его натягивать. Краем уха я услышал странный гул. Точнее, услышал я его немного раньше, но сейчас до меня дошло, что я его слышу. Черт, я его уже очень даже хорошо слышу. Откуда это? Я полностью застегнул скафандр, отметив, что у выхода из жилого отсека суетятся и что-то делают уже как минимум пять-шесть человек. Я последний что ли? Повернувшись к палатке, я собрался подойти к ней и забрать хотя бы свой компьютер, как вдруг в этот миг мне показалось, что это все-таки просто сон: палатка поднялась, растопырилась и вдруг со страшной скоростью рванулась прямо на меня. Меня куда-то понесло, обо что-то ударило, и потом наступила темнота.


Глава 12.


Если с Фобоса смотреть на Марс, то он будет занимать четверть неба. Вот это должно быть зрелище! А сам Фобос отсюда выглядит почти что как Луна, только в два раза меньше. И двигается непривычно – с запада на восток, и пролетает над головой три раза в сутки. Мелкая искорка Деймоса неторопливо плетется ему навстречу. Кажется, я видел его позавчера? Значит снова увижу послезавтра. И что изменится от того, что я его увижу? Да ничего.

Ничего не меняется и в том, о чем я думаю каждый вечер, ложась спать. Как я ни изворачивался, это не меняется, и хрен знает – изменится когда-то или нет. Единственный способ хотя бы как-то укоротить этот мысленный диалог, это доработаться до посинения, да так, чтобы спать хотелось до полусмерти, но это не вариант. После такого самоизнасилования целый день ходишь полусонный и в конце концов хочется лечь хотя бы на час, и все повторяется снова и снова. Я же мог догадаться. Все мы могли догадаться. Должны были. Это же так просто – сопоставить информацию про метановые выбросы и про то, что они происходят из пещер, и вспомнить о том, что мы-то блять тоже живем именно в пещере!

Сезон пыльных бурь окончился два месяца назад, и скоро зима. Я так привык к спокойному, безмятежному Марсу, что бури застали меня врасплох. Казалось, что поверхности планеты больше нет, и что я живу на дне океана красной пыли. На расстоянии вытянутой руки уже не видно ничего, и окружающий рельеф превратился для меня в картинку, спроецированную на внутреннюю поверхность шлема. Иногда прояснялось, но лишь затем, чтобы я мог увидеть пылевые вихри высотой в сотни метров, несущиеся со скоростью сотен километров в час.

Инвентаризация заняла примерно неделю. Ну, собственно, особенно инвентаризировать было и нечего. Все что находилось в пещере, было уничтожено вчистую мощным взрывом. Был бы уничтожен и я, если бы не палатка, обмотавшаяся вокруг меня, защитившая от потоков раскаленного газа и амортизировавшая удар. Повезло и в том, что сначала я долбанулся о покатый свод пещеры, и мой палаточный кокон мягко положил меня у основания дальней стены, цепляясь за все неровности скалы.

Естественно, что все наше коммуникационное оборудование также было надежно спрятано в пещере, и лишь антенны выведены наружу. Но это меня беспокоило меньше всего. Даже более того – вообще не беспокоило. Будучи интровертом, я даже с удовольствием примирился с тем, что больше нет никаких контактов с Землей. Ну нет и нет. Тут есть, конечно, кое-какой аспект… но об этом я старался не думать. Ну, это не единственное, о чем я старался не думать, а все же мысли возвращались. Ведь если нет контактов, нет передач сигнала, значит и шоу с аудиторией в несколько миллиардов телезрителей закончилось, и значит поток денег, которые должны были компенсировать расходы на экспедицию и питать ее расширение, иссяк. И..? И вот хрен знает что дальше. В общем нельзя было не допустить и такого варианта, что дальнейшие инвестиции будут сочтены нецелесообразными. И значит больше никто не прилетит. Никогда. Это была… неприятная мысль, мягко говоря. Но тут по крайней мере был виден конец: через два года все прояснится, и либо они прилетят, либо нет. А вот этой шарманке «как мы блядь не догадались» конец, видимо, будет нескоро.

В общем это было немного странновато… с самого начала это выглядело диким, неестественным, приснившимся – полет в один конец на Марс. Потом как-то привыкли, засосали дела, новые впечатления. А теперь это стало совсем нереальным. Один на Марсе. Да еще и, возможно, навсегда. Это как-то… ну не совсем то. Совсем не то. Когда-то очень давно, нереально давно, я понял для себя одно простое правило: если жизнь становится невыносимой, нужно занять себя по-максимуму хоть какой-нибудь работой, которая имеет смысл в том случае, если в будущем все наладится. Деньги нужны всегда, так что если ты расстался с девочкой и накатывает депрессия – просто погружайся по уши в работу, в бизнес, в обучение – во все то, что понадобится, когда произойдет какой-то новый поворот. Он ведь наверняка рано или поздно произойдет. Так же я поступил и сейчас.

Кое в чем повезло. Повезло, что успели произвести первичный засев в теплицах. Повезло, что теплицы планировалось в ближайшие дни расширять, и все оборудование для этого было вынесено наружу. Повезло, что теория не подвела, и у меня теперь два гектара теплиц и еды на десятерых. Хорошо, что успел разобраться в том, как поддерживать работу всей этой системы. И хорошо, что площадь плодородной почвы растет. И хорошо, что походный надувной отсек так и остался нетронутым в спускаемом модуле, и теперь у меня здесь дом. Я поставил его под огромным куском нависающей скалы, чтобы он всегда был глубоко в тени. Хорошо, что есть бортовой компьютер в «Пантере» с библиотекой, инструкциями, и теперь можно год за годом все это читать, изучать, исследовать… рано или поздно ведь все равно сюда прилетят люди, и если это случится уже после того, как я умру, они смогут получить все накопленные мной данные.

Нет, на самом деле я в это не верю. На самом деле я уверен, что даже если Mars One будет свернут, люди все равно прилетят сюда. Через тридцать или пятьдесят лет, но прилетят. Я к тому времени изменюсь очень сильно, наверное. А они? За пятьдесят лет на планете может произойти что угодно, начиная от эволюционного скачка, заканчивая средневековьем. Ну… если средневековье… тогда они и не прилетят, а будут изучать библию с торой и кораном.

А тогда и хуй с ними.

Никак не могу примириться с тем, что я теперь тут один. Ведь мог бы догадаться…

Обычно я стараюсь не вспоминать, но иногда происходит странный сдвиг восприятий, и воспоминания наоборот придают почему-то сил и решимости выжить. Возникает интерес, как например исследование пещеры, за ним – мысли типа «нахуй все это надо» и «я тут совершенно один», и тогда, если я возвращаюсь к воспоминаниям, хочется продолжать исследования как бы вопреки стихии, убившей всех. Но я-то выжил. И продолжая исследования, я как бы придаю больше смысла их прежней жизни, что ли?

Я провалялся тогда без сознания часа два или три, и очнувшись, увидел лишь черноту. И атавистический всплеск паники, когда понял, что вокруг меня – скалы. Впереди, слева, справа – скалы. Я в каменном мешке. Я сдвинулся чуть назад и ногами уперся снова в скалу. Снова всплеск паники, но это ерунда. В конце концов, если меня тут и завалило взрывом, то откопают же. Продвинувшись чуть вперед я с трудом протянул руку и обнаружил что камни там, впереди, шатаются и за ними, кажется, есть пустоты. Значит можно попробовать. Перебрать стену перед собой так, чтобы образовался узкий пролаз. Но куда он ведет? Если вглубь пещеры, то какой смысл? Ведь откапывать меня будут со стороны входа.

Минут пять я так лежал в нерешительности, пока не вспомнил, что вообще-то в моих часах есть компас. Магнитное поле Марса исчезающе мало по сравнению с земным – в пятьсот раз слабее. Но этого достаточно, чтобы улавливать его с помощью современных технологий. Еще пару минут я переваривал то, что показал компас. Да, ошибки нет – впереди как раз выход из пещеры, значит буду копать. Продвинувшись хотя бы на несколько метров я могу ускорить свое освобождение на час… или на полчаса… трудно сказать, насколько это значимо, но запас воздуха в моем скафандре имеет свои пределы…

Потом я плохо помню. Время то появлялось, то пропадало. Похоже, несколько раз я попросту засыпал. Зато я хорошо помню момент, когда, очнувшись от забытья, я увидел впереди себя искорку света. Это означало, что уже утро, и что я продвинулся довольно далеко.


Эта прогулка вглубь пещеры стала уже регулярной, и начинают появляться регулярные темы для внутреннего диалога, это не нравится. Единственный способ избежать этого – продолжать учиться и во время этих прогулок. И я продолжаю. Самая актуальная сейчас тема – понятно какая. Рингвудит. Увы, в имеющейся библиотеке я мог почерпнуть очень немного. Исследование этого удивительного минерала продвинулось очень незначительно с того момента, когда он был открыт на кончике пера, ведь добраться до него физически пока что, с имеющимися технологиями, не представляется возможным. Этот минерал залегает на глубине от четырехсот до семисот километров под поверхностью Земли, то есть глубоко под земной корой, и представить его себе можно как пористую твердую губку, сжатую огромным давлением. И губка эта впитала в себя грандиозное количество воды, суммарный объем которой равен десяти объемам Тихого океана. Открытие это пролило свет на множество вопросов – от уточнения механизма движения тектонических плит и вулканизма, заканчивая ответом на один из самых животрепещущих вопросов ранней Земли – куда подевалось столько воды, сколько было миллиарды лет назад?

Теперь я первый в истории человек, который может подержать куски рингвудита в собственных руках.

Жить в пещере я так и не могу. Ну пока что не могу. С одной стороны, результаты анализов ясно показывают, что выбросы метана происходят лишь раза в несколько лет, и видимо только в тот сезон, когда Марс подходит к Солнцу на минимальное расстояние. Видимо, сказывается работа приливных сил. Поэтому прогулки внутрь пещеры я воспринимаю спокойно, а вот заснуть в ней все-таки пока не могу. Может позже.

Спустя месяц после взрыва, когда основные, срочные работы, были завершены, я наконец решился залезть в пещеру как можно глубже. Было ли это чисто научным интересом – проверить, откуда же все-таки происходит метановый выброс, или было в этом что-то другое, трудно сказать, но так или иначе, гулять во время песчаных бурь по поверхности было малоосмысленно, и я день за днем прокладывал маршрут внутрь и вниз. Иногда я тратил несколько часов на то, чтобы продолжать расчищать путь, делая его проходимым для «ягуара» – это очень сильно экономило время на начальном участке. Иногда приходилось сбивать камни, иногда наоборот – засыпать ими глубокие щели. Наверное через пару месяцев я смогу доезжать на «ягуаре» прямо до самого колодца, а вот дальше… дальше уже только ногами.

Колодец представлял собой огромную дыру диаметром метров двадцать, ведущую вниз под очень крутым углом, градусов так сорок пять. Газоанализатор, ставший моими «метановыми глазами», показал, что повышенная концентрация метановых следов ведет именно туда, вглубь. Ну это было вполне естественно. Скорее всего, где-то там, очень глубоко, находятся фумаролы – трещины или отверстия, через которые выходят вулканические газы, и вот там можно будет еще раз поискать жизнь, ведь в фумарольных газах обычно много водяного пара, что при наличии других веществ делают фумаролы удобным рассадником бактериальной жизни. Пока трудно понять, смогу ли я как-то использовать эти бактерии – видимо нет, ведь на поверхности им не выжить, но чисто научное значение этого открытия было бы гигантским. Хотя… залежи самородной серы мне бы пригодились, это да. Да и не только она, а и другие минералы, залежи которых имеют бактериальное происхождение.

Карабкаться по стене колодца очень легко что вниз, что вверх – полно удобных выступов, так что я успеваю и тут продолжать заучивать информацию про фумаролы, экстремофилов и прочем.

Начиная с полутора сотен метров начинают попадаться рингвудиты – удивительно близко к поверхности Марса. Теперь понятно, куда делась и марсианская вода – значительная ее часть тут же, в этой каменной губке, которая простирается вглубь планеты непонятно как далеко, возможно на десятки километров, ну мне туда не добраться, конечно.

Сегодня я не тратил время на прокладку пути для «ягуара», и проехал на пару километров больше, чем обычно. Новый мостик, который я сделал пару дней назад, позволил теперь сэкономить полчаса времени в одну сторону. Что мне откроют эти добавочные полчаса, я скоро узнаю. Может и ничего – все та же пещера, которая может тянуться еще на десятки или, может быть, даже на сотни километров, и тогда вся моя работа впустую, разве только… разве только если мне удастся спустить один из «ягуаров» вниз по наклонному колодцу? Мысль клевая, но не очень. Во-первых, обратно наверх я его уже никогда не втащу. Во-вторых, нет никакой гарантии того, что дальше не встретится еще какой-нибудь провал или другое непроходимое для него препятствие. Ну и таскать пустой аккумулятор вверх по пятисотметровой трубе… удовольствие ниже среднего. Хотя это можно еще пережить, но вот перспектива засунуть «ягуар» в дырку только для того, чтобы убедиться, что это ровным счетом ничего нового мне не дало и после этого навек распрощаться с ним – это как-то не очень…


В первый месяц я проводил много времени в надувном отсеке, просиживая у Саги и Умы, наблюдая, как ровно поднимается грудь, как исправно работают искусственные легкие. Теперь я прихожу к ним реже и реже. Наверное это потому, что я на самом деле уже не верю, что они смогут вернуться к жизни, хотя вслух себе в этом признаваться не хочется. И наверное еще потому, что не хочу, чтобы снова и снова возникал вопрос – было бы все иначе, если бы я сделал другой выбор? Вдруг кто-то другой на их месте выжил бы? Глупо думать об этом. Что сделано, то сделано. Но был ли мой выбор на сто процентов обусловлен именно трезвой оценкой их состояния? Не повлияли ли мои личные симпатии? Вот на этот вопрос я не могу ответить совершенно уверенно, но это не значит, что я намерен до конца жизни сидеть и мучить себя. Что сделано, то сделано. В конце концов мы не роботы, и личные симпатии являются неизменной составной частью всех наших мотиваций.

Еще за несколько часов до того, как я окончательно  выбрался на свободу, я стал догадываться, что дела плохи, ведь никто не копал мне навстречу. Значит копать было попросту некому. Потом до меня дошло, что я стоял в общем зале, где площадь сечения трубы была максимальна, и соответственно давление взрывной волны было минимально, а остальные находились прямо у входного шлюза, у самого узкого «горлышка» - такого удобного для устройства шлюза, и ставшего таким уязвимым во время прохождения взрывной волны.


Вот эта горка камней лежит так себе… если я решу спускать сюда «ягуар», ее придется разбирать или пытаться пройти вокруг. Но думаю, что это решаемо. Все-таки я уже просматриваю путь на предмет проходимости для «ягуара», значит, видимо, склоняюсь к тому, чтобы им пожертвовать. Все-таки наша пещера существенно отличается от тех других, что я успел пусть даже коротко просмотреть на небольшую глубину – она достаточно гладкая, и уж если делать попытку сверхглубокого проникновения, то тут. У меня сверху останется еще один «ягуар» и «пантера», и этого мне в общем хватит, а когда прилетит следующая группа, то мы и этот «ягуар» сможем вытащить совместными усилиями – подгоним к колодцу «пантеру», подцепим и вперед.


Потом я начал разгребать завал. Цеплял крупные камни к «пантере» и оттаскивал их, затем руками загружал мелкие камни на санки, отвозил «ягуаром» в сторону, разгружал, и обратно, снова и снова. Почему раньше пещера не обваливалась, а сейчас обвалилась? Возможно потому, что мы создали своими усилиями повышенное взрывное давление в узком горлышке? Или раньше вообще взрывов не было? Вероятнее всего так. Метан просто выходил на поверхность. Наверное, возгорание началось на плантациях, ведь там был постоянный свет, много электропроводки, где-то что-то оказалось или недостаточно качественно соединено, или, что скорее всего, ударная волна газа сначала разрушила приборы, перемешала их в кучу, растерла одно об другое, и затем уже произошла искра.

Да, наверное так.

Первым я откопал Васко, и было сразу понятно, что шансов тут нет. Я оттащил его тело, убедился, что пульса нет, да и быть не могло – голова была очень сильно разбита, наверное он умер сразу, что хорошо – ему не пришлось задыхаться. Не помню, чтобы я как-то эмоционально отреагировал на его труп. Просто вернулся к завалу и принялся разгребать дальше. Я понимал, что нужно как-то оградить себя от эмоций по поводу его смерти, и лучшее, что я мог в той ситуации сделать для себя, да и для спасения других, это ускорить работу.

Нави и Сага лежали рядом, и, казалось, просто спали. Обе дышали. Кажется… Я очень примерно представлял себе – как функционирует система обеспечения жизнедеятельности, и передо мной встала первая неприятная дилемма – немедленно начать подключать их к системе или откапывать дальше тех, кто может быть сейчас еще в сознании. Но все оказалось просто. Главное, что я запомнил - это как пользоваться инструкцией, так что уже через десять минут обе были подключены. От усталости я уже почти валился с ног, но понятно, что выбора не было.

Спустя еще минут десять я наткнулся на Уму. В точно таком же состоянии. И это было по-настоящему хуево, так как к системе жизнеобеспечения одновременно могли быть подключены только двое.

Спустя еще несколько минут бесплодных раскопок я понял, что оттягивание принятия решения является просто трусливым способом положиться на авось. Я отключил Нави и подключил Уму. Попытался сравнить параметры их состояния, но для этого я точно был недостаточно квалифицирован. Решение надо было принимать быстро, и я его принял. И нечего теперь думать об этом. Тину, Анику и Талиса я нашел уже гораздо позже.


В пещере ничего нового. Просто пещера – тянется и тянется, сегодня уже дальше не пройду, пора поворачивать. Но плюс в том, что непроходимых завалов пока нет, так что я бы все-таки рискнул и спустил сюда «ягуар». Это примерно две недели работы, чтобы смочь доехать на нем до начала спуска, потом придется покорячиться, прицепив его к «пантере» и бегать туда-сюда, приспускать канат, продвигаться вниз, снова приспускать. Но спешки и нет.


Тела Саги и Умы живы. Формально живы. Жив ли мозг? Разбираться в литературе по медицине посложнее, чем в микробиологии. Но литературы этой много, а времени теперь еще больше. В общем, я понял так, что все зависит от степени повреждения мозга, а этого я никак узнать не могу. Просто остается ждать. Чаще всего люди попадают в такое состояние после тяжелой черепно-мозговой травмы или после глобального кислородного голодания, например в результате остановки сердца или удушения. Тут, вероятно, были обе причины. Ясно было и то, что если такое вегетативное существование длится более шести месяцев, то шансы на восстановление работы мозга резко ослабевают, и лишь иногда и лишь частично функции мозга могут восстановиться. Значит еще пару месяцев шансы есть, а потом они начнут резко падать. Не хотелось думать о том – что будет, если кто-то из них придет в сознание, но останется идиотом. Хотя нет, что тут думать. Если они станут идиотами, это и будет означать, что предыдущая их личность исчезла, их уже нет, и поддерживать это существование я не буду. То есть… придется их убить. Ну значит придется.


Ухаживание за посевами – занятие довольно монотонное, и мысли снова плавают в голове. Если их тела живы и чисто физиологически нормально функционируют. Если с Земли больше никто не прилетит. То я или остаюсь тут один, или… Да, тут требуется немалое психическое здоровье, чтобы продолжать мыслить последовательно и без психопатий. Значит если спустя, скажем, год, они не очнутся, то считать их личности живыми больше оснований не будет. Но их тела живут. Черт. Где гарантия того, что с моим скудным оборудованием я смогу поддерживать нормальное существование их тел еще в течение девяти месяцев спустя год вегетативного существования? Значит надо начинать раньше. Хуево. Сейчас об этом точно рано думать, а вот через два-три месяца… И можно тогда постепенно готовиться – опять-таки изучать литературу по рождению детей от женщин в вегетативном состоянии, учиться вызывать и принимать роды. Хуйня какая-то. И все-таки, я могу сделать так, что появится два ребенка. И этих детей я смогу тут вырастить. Смогу попытаться во всяком случае. Для них нет скафандров и костюмов, значит жить они смогут только во внутренней зоне, которую мне надо будет еще где-то построить. Снова лезть в пещеру совсем не хочется, но с другой стороны, если обеспечить отсутствие возможности воспламенения метана, то ничего страшного не будет в случае очередного выброса. Ну и потом, спать можно в надувном модуле. Значит я… буду трахать тела Саги и Умы, кончать в них, пока не наступит зачатие.

Каждый шаг в этой мысли давался с трудом и каким-то внутренним выворачиванием. Я делал паузы, отвлекался на облизывание очередного кустика. В общем, сейчас уже всего так много, что совсем не обязательно так тщательно за всем следить, эти кустики уже способны и сами разобраться. Если мне удастся… получить… двух детей, то ведь эту процедуру можно будет повторить… Блять, ну все равно они уже совершенно точно будут мертвы, их мозг будет совершенно точно мертв, для них это не будет иметь никакого значения. А будет ли это иметь значение для меня? С точки зрения автономного выживания у нас все равно шансов не будет. Если с Земли не прилетят и если программа не продолжится, нам все равно тут не выжить – того что осталось в лучшем случае хватит на то, чтобы поддерживать свое существование в течение, правда, довольно многих лет, но что потом? Как-то плодиться все равно не получится – близкородственное скрещивание ставит крест на этой идее. Да и что толку плодиться? Как жить-то? Так что, если и рожать детей, то только для того, чтобы провести эксперимент по выращиванию людей на принципиально новой основе. Без всего этого уродства и кретинизма, который вбивается в людей с малолетства. Без ебаной религии, без ебаных предрассудков, без стыда секса, без подавления интересов. В общем, даже если их жизнь будет тут сложной и даже очень сложной, то все равно у них будет возможность вырасти сильными, умными, независимыми людьми, и тут будет их дом, Марс станет для них понятным и близким, и когда терраформирование Марса продолжится, именно они и смогут участвовать в этом, помогать или возглавить работу. Не говоря уже о том – насколько значим сам этот эксперимент с точки зрения человеческой культуры – вырастить таких людей, с ясным сознанием и направленностью на культивирование озаренных восприятий, интересов, насыщенность жизни. Получается, что я не могу не воспользоваться этой возможностью… ну это если она представится. Лучше бы, конечно, они очнулись. Хотя бы потому, что выращивание младенцев на Марсе в условиях расхуяченной инфраструктуры – это какая-то немыслимая афера. Можно только вообразить – как сложно впоследствии таким людям было бы взаимодействовать с землянами. И все-таки это был бы очередной исторический шаг, все равно рано или поздно на Марсе будут рождаться дети по мере его заселения, почему не сейчас?

Если ничего не изменится и через два месяца, то выбора у меня просто не будет.


Глава 13.


- Этот маскон не был нанесен на карту. Черт его знает почему.

Голос принадлежал мужчине лет тридцати или сорока, он был энергичным и в то же время совершенно спокойным. Даже можно сказать – безгранично спокойным.

- Нет, не проблема.

- …

- Это неважно, все равно завтра проводить коррекцию орбиты снижения, просто немножко поправим.

- …

- Протестирую двигатели системы ориентации. Запустил. Так… пока все нормально.

- …

- Да, Дэвид уже в посадочном модуле. Копается. Через три часа активация всех систем модуля. Так что будет время, если что.

- …

- Повтори.

- …

- Телеметрическую информацию снимем, не переживай. Данные для расчета будут вовремя. Меня сейчас больше беспокоят чертовы защелки. Почему не поступает сигнал на отведение, непонятно. Поищу. Завтра этого случиться не должно. Скорее всего где-то плохой контакт, обычное дело. Запущу крота. Я знаешь что… я сейчас наверное наддую переходный тоннель, открою люк и заново переключу все реле. Если не сработает, придется выходить наружу и смотреть.

- …

- Контур «А» переключу в ручном режиме, не проблема. Есть данные по воде?

- …

- Олимп впечатляет, ребята… вообще вся Фарсида… это нечто. Своими глазами такое видеть… это нечто. Дэвид вернется, у него побольше поэтизмов найдется:)

- …

- Лабиринт Ночи? Ну… нету у меня слов, честно. Это потрясающе. Долины Маринера тоже. На Земле ведь ничего такого не увидишь в принципе. А тут… живьем, вот все это огромное, невъебенное просто, и прямо тут, под тобой, прямо рукой можно дотянуться! Кстати, масконы в районе Фарсиды можно было бы ожидать… а, ну я понял, почему раньше не фиксировали – орбита-то у нас сейчас предельно низкая, вот нас и трясет, а на большом расстоянии вся эта махина съедает мелкие возмущения гравитации, спутникам незаметно.

- …

- А фосфенов стало заметно меньше, кстати. Так что атмосфера какая-никакая, а есть. И магнитное поле. Какое-никакое, да:) Достали эти вспышки в глазах между нами говоря. Хорошо, что открытый космос кончился.

- …

- Поверхность хорошая… ровная, чистая. Валуны по краю, ближе к каньону, а тут все нормально. Каньоны охрененные, все-таки глубина шесть километров… Сейчас пройдем прямо над ними. О… вот это да!

- …

- Да нет, ничего, просто зрелище уж очень… впечатляющее. Прямо в груди что-то такое схватывает, когда смотрю туда. Такая грандиозная щель в земле. Жаль в телескоп не получится... Вижу. Вижу!


И тут до Сами дошло окончательно. Она вскочила с кресла, сорвала наушники и, выпрыгнув из «Пантеры», крупными прыжками помчалась ко входу в пещеру. Мы, конечно, с тех пор уже не использовали залы с узкими бутылочными горлышками на входе и выходе, сыгравшими столь печальную роль в нашей истории, поэтому ей пришлось бежать еще три минуты, пока справа не открылся проход в первый из наших обитаемых залов. В этой пещере залы были словно нанизаны на центральную линию, как ягоды смородины, и метановые выбросы нас тут никак не затрагивали.

- Они нас видят! Они сверху, там… они говорят… завтра высадятся! – выпалила она, закрывая за собой входной шлюз.

Кай медленно поднял взгляд, словно с трудом оторвавшись от монитора, и мрачно уставился на нее.

- Ну… - наконец произнес он, - рано или поздно… это должно было случиться. Мы к этому готовились. Мы к этому… готовы.

- Да… - выдохнула Сами и села в кресло. – И все равно это неожиданно… завтра они высадятся! Завтра, понимаешь?

- Я отлично тебя слышу, Сами, и отлично понимаю, - Кай отвечал нарочито спокойно, но все же ему трудно было скрыть, что это спокойствие дается ему не очень просто.

- Если бы мы прослушивали эфир каждый день, мы бы заметили их еще несколько дней назад, наверное!

- Да.

- Хорошо, что я сегодня зашла в рубку! Надо было делать это чаще, блин…

- Сами, ну что об этом говорить… ни у кого из нас не хватило бы терпения ходить туда и слушать тишину на протяжении стольких лет, так что ничего удивительного. Хорошо, что ты поймала, ведь мы могли бы быть застигнуты врасплох.

- Мы и так застигнуты врасплох…

- Это да, - с видимым неудовольствием признал Кай, глубоко вздохнул и, взяв в руки извилистый кусок сухой отполированной ветки дерева, стал крутить ее перед собой, словно пытаясь то ли сосредоточиться, то ли успокоиться.

- Они сядут там, наверху, - Сами ткнула пальцем вверх.

- Наверху! – Кай резко встал и отложил ветку. – Это точно? Ты уверена?

- Ну, насколько можно судить по их разговору, да, точно.

- Черт! Пока мы можем продолжать их слушать и…

- Конечно, я могу сейчас вернуться в «Пантеру».

- Да, возвращайся. Нет, стой. Если они высаживаются наверху, у них в любом случае уйдет время на то, чтобы спуститься. Если они высаживаются наверху… ну значит они и жилые модули поставят там. Хоть и временные… если временные… это даст нам два-три дня, как минимум, да?

- Наверное, - Сами пожала плечами. – Наверное. Мы ведь ничего не знаем о том, какие у них сейчас технологии. Что если у них есть такие средства передвижения, которые позволят им легко спускаться в ущелье и подниматься? Тогда нет у нас этих двух-трех дней…

- Нет, - более уверенно отрезал Кай. – Сначала они окопаются там, иначе на кой черт им вообще туда высаживаться. Поэтому давай исходить из того, что два-три дня у нас есть.

- Значит мы успеем провести санацию хотя бы по минимальной программе - законсервировать входы, убрать все маяки.

- Видимо успеем.

- И еще они сказали, что видят нас.

- Ну и отлично.

- Ага. Ну мы ведь постарались, чтобы они заметили:) – довольно усмехнулась Сами.

- Да, макеты в зоне вокруг Протея пока что сработали как надо... Но это пока они смотрят сверху. Главное, чтобы они клюнули на приманку, когда осмотрят все вблизи.

- Клюнут. Там все достаточно таинственно. Начнут осматриваться, найдут записи в компьютере, испугаются и уберутся обратно, как минимум подальше от Лабиринта, как максимум обратно откуда прилетели.

- Возьмут пробы, - напомнил Кай.

- А, да, точно. Возьмут пробы, найдут наших архей, обалдеют, ну и еще раз испугаются посильнее, - торжествующе подвела итог Сами.

- Ну хорошо бы так... Значит так. Ты давай дальше слушай. Записывай, анализируй, думай. Я беру «ягуар» и через два дня доберусь до Пандоры. Законсервируемся, и через пять дней все будет чисто.

- Ты хочешь выехать прямо сейчас?!

- Да.

- Это опасно.

- Ничего не опасно. Я ездил туда раз двадцать, дорогу знаю отлично…

- Но не ночью?

- Не ночью. Если будут сомнения, остановлюсь, но думаю, что все будет нормально.

- Надо было оставить маячки…

- Ну, Сами, ты же понимаешь, что вот именно поэтому мы их и сняли.

- Ну да...

- И кстати, у нас еще возможно есть пара дней, ведь от  Протея они в первую очередь пойдут по фальшивым маячкам, по ложным тропам.

- Когда они поймут, что тропы ложные, то перестанут.

- Все равно это пара дней.

- Ну вот поэтому и нет смысла рисковать, езжай спокойно. Если ты вляпаешься и в итоге не доберешься до них, то это вообще будет трындец, только этого нам не хватало!

- Я знаю. Я буду аккуратен. Просто если уехать сейчас, они меня не заметят, понимаешь? А утром и днем они просто могут меня засечь, ведь они теперь совершенно точно будут внимательно рассматривать окрестности Протея, могут и наш район зацепить, не так уж мы далеко.

- Неудачно блин… - Сами почесала подбородок. – Именно тогда, когда идет опыление, они и прилетели, как неудачно…

- Брось, Сами. Все нормально. Мы в порядке, у нас все предусмотрено. Иди, подслушивай дальше. Я загружу воду и кислород… ну через полчаса поеду. А ты пока, кстати, можешь сама почистить тут все вокруг.

- Это само собой…

Сами вздохнула, встала, подумала еще несколько секунд, развернулась и пошла к шлюзу, остановилась в нерешительности.

- Кай, если они транслируют нам свои переговоры, значит хотят, чтобы мы, если мы живы, их услышали и поняли, что они прилетели.

- Ну.

- Почему они не пытаются обратиться именно к нам? Если они предполагают, что мы живы, но не можем передавать, то есть вероятность, что мы можем принимать, и тогда они могли бы дать нам информацию о том, куда именно собираются приземлиться. Это ведь очевидно. Почему они этого не делают?

- Да… ну в общем это означает лишь одно…

- Что они уверены, что мы все погибли.

- Мы?:) – улыбнулся он.

- Ну… да, не мы… они.

- Да, значит они уверены на все сто, что живых тут нет. Ну странно было бы предполагать иное спустя столько лет.

- Это наш дом, Кай, да?

- Да, - он взглянул на Сами, не очень понимая, к чему она клонит.

- Это НАШ дом, - выразительно подчеркнула она слово «наш».

- Ну разумеется, Сами. Но мы сильно зависим от того, что они с собой привезли, и что привезут следующие экспедиции. Поэтому мы должны быть гибкими и хитрыми. Мы справимся, все будет нормально, иди.


Солнце показалось над горизонтом, и со стороны Аудеманса образовались небольшие облака, стремительно поднимающиеся высоко вверх, на высоту сорока-пятидесяти километров, но рассмотреть их сейчас не получится – ущелье начало заполняться туманом, состоящим из кристалликов водяного льда. Вечером западные склоны каньона улавливают водяной пар, будучи самыми холодными местами в это время суток, а утром, под первыми лучами солнца, они нагреваются и отдают этот пар обратно в атмосферу.


Пар поднимается, охлаждается, конденсируется в кристаллики, на которых свет играет и переливается. Когда туман рассеется, можно будет видеть, как облака, поднявшиеся над долинами Маринера, уносятся ветром к западу, вытягиваясь длинной полосой вдоль экватора, постепенно размываясь и истончаясь. Тени от этих облаков, поначалу густые и шерстистые, тоже дрожат, истончаются и уходят в пещеры до следующего утра.

Сами полусидела в «Пантере», высунув наружу свои длинные иссиня-черные ножки и болтая ими, играясь мышцами, то напрягая их так, что вся лапка словно звенела от напряжения и становилась бугристой от мышц, то расслабляя, и тогда лапка приобретала нежно-округлые формы. Макс называл такой цвет кожи «ультрафиолетовым». В фильмах и на фотках с Земли такой глубокий фиолетовый, почти черный цвет можно было увидеть у лесных голубей и ворон. Возникла тень тревожности, когда Сами вспомнила о том, что у множества землян есть глубокое психическое расстройство – расизм, основанный на цвете кожи. Даже едва заметная разница в оттенке кожи является для них причиной презирать и ненавидеть, что уж говорить о том, как они отреагируют на «ультрафиолет»? Ну может быть за столько лет у них что-то изменилось, хотя, насколько Сами знала историю, эти изменения легко могли бы произойти и в совершенно ином направлении…

Раздался щелчок, потом шум электрических разрядов, потом какой-то шорох, и Сами встрепенулась, поплотнее надвинула наушники.

- … почти на два километра, это не критично, хотя и намного больше погрешности. Черт с ним, давай просто немного скорректируем.

- …

- Ладно, тогда просто введу уточненные данные в компьютер, расстыковка все равно будет теперь позже, но и пусть.

- …

- Есть захват поверхности.

- …

- Высота две двести, захожу на цель. Будем садиться чуть севернее, метров пятьсот, нормально запас есть.

- …

- Есть разворот в вертикальное положение. Снижение в норме, вижу цель. Дай мне двадцать восемь градусов!

- …

- Я все понимаю, но мне нужно больше пространства для маневра именно тут, над отрогом Олимпа! Короче, беру двадцать восемь, все будет в порядке… знаю что круто, все будет нормально, поздно обсуждать, уже сделал.

- …

- Подстраховываю руками. Уже третья коррекция.

- …

- Корректирую еще. Нам нельзя отклоняться слишком далеко к северу, так что подстрахуюсь. Высота пятьсот метров! Присмотрел площадку.

- …

- Высота сто пятьдесят, перехожу на ручное! Скорость четыре с половиной метра в секунду, многовато!

- …

- Пятьдесят метров! Снижаю скорость… три с половиной, много, черт возьми! Пыль, твою мать, слишком много пыли, я ни черта не вижу, два с половиной метра в секунду, так садиться нельзя, увеличиваю торможение, потом разберемся, запас топлива есть.

- …

- Не понимаю, наверное мы уже прямо тут, метров наверное двадцать у поверхности, тут целая пылевая буря, приборы врут, суки. Скорость полтора, все еще очень много, если долбанемся… прежде чем взлететь нам надо сесть… все, все, некогда, сейчас будет контакт, выжимаю… полметра в секунду… Вырубаю двигатель посадочной системы! Норма…


В наушниках снова раздался треск, бессвязные возгласы, какой-то гул, и передача оборвалась.

Сами сидела, напряженно выпрямившись и уставившись невидящим взглядом в одну точку, затем ее взгляд сфокусировался, она расслабилась и стащила с себя наушники. Значит сели. Может и долбанулись немного, но это уже неважно. Важно что сели. И с собой у них должно быть много всего того, без чего тут выжить трудно или даже невозможно. Вопрос только в том – удастся ли все провести по безопасному сценарию, а для этого первым, кого они тут должны увидеть, должен быть Макс, и они должны поверить в легенду, и до сих пор так ничего и неизвестно о том – сколько их и зачем они тут.

- Это наш дом, - произнесла Сами с какой-то угрозой в голосе.

Она вылезла из «Пантеры», прищурившись от удовольствия, и, взглянула на поднимающееся Солнце своими раскосыми темно-зелеными глазами. Туман уже начал рассеиваться, и от яркого света фиолетовые зрачки сузились, так что ее глаза стали похожи на густо-зеленые озерца. Сделав несколько быстрых движений животом, она принюхалась. Густой запах водяного пара отчетливо приходил со стороны склона, а с юга доносился едва заметный, чуть сладковатый аромат смектитов. Такой сладковатый привкус бывает только у очень старых смектитов, еще ранне-гесперийских, месторождение которых было в двух километрах отсюда. Порыв ветра принес издалека частичку гематитового запаха – целая гора, почти целиком состоящая из гематита, была ее излюбленным местом для встречи заката, когда ее стремительные грани отливали серебристо-черным влажным цветом.

Сами улыбнулась, быстрыми тигриными движениями рук взъерошила свои волосы и побежала к логову легкими, стелящимися шагами.


Глава 14.


Кай возбужденно пересказывал события прошлого вечера, даже не стряхнув с себя пыль. Ребятам это, в общем, ничем не опасно, а мне все-таки стоит поберечься – радиация от пыли может быть существенной. Я привлек его внимание и сделал жест, словно стряхиваю с себя пыль, он чертыхнулся (не на меня, на себя:) и пошел под душ, пытаясь оттуда доораться до нас. Когда он выскочил из душа, я подозвал его к себе, он подошел и прижался ко мне. Я положил ладонь на его плечо, затем потискал его подмышку, потом положил ладонь на верхнюю часть попки, и он прижался сильнее, на мгновение замолчав, но затем продолжил свой рассказ. В груди возник сладкий, излучающий комок наслаждения от прикосновений охуенно красивого, гибкого, чувственного пацанского тела четырнадцатилетнего мальчика, и то, что его кожа была, как у всех у них, черно-фиолетовой, а «белки» глаз - темно-зелеными, ничего не меняло. Хотя нет, меняло - для меня это только добавляло необычности, и эротическое возбуждение приобретало необычные оттенки, которые так и не приелись, не стали обыденностью. Ничто не становится обыденностью и не приедается само по себе – все зависит от человека, от его состояния, от того – какие восприятия он выбирает. У ребят были и другие физиологические особенности, которые мне трудно было изучить с нашим скудным оставшимся неуничтоженным оборудованием, но кое-что было возможно, и полученные данные были крайне интересны. Конечно, меня беспокоило то, что эти изменения произошли не в результате миллионов или хотя бы десятков тысяч лет эволюции, а вот так – мгновенно, да еще при таких обстоятельствах… Да, обстоятельства, кстати, требовали внимания…, но оно постоянно ускользало – возможно потому, что даже поверхностной оценки ситуации было достаточно, чтобы понять, что времени у нас достаточно, ну и потом все равно основная работа по подготовке ложится на самих ребят, так что мне вполне можно расслабиться и поплавать в воспоминаниях.

Кай был самым старшим. Реми была младше его на два месяца, так как если Сага забеременела сразу же, то Ума лишь два месяца спустя. Мои колебания разрешились тогда совершенно неожиданно и весьма оптимистично, когда, уныло и уже почти механически перелопачивая литературу по подобным случаям, я наткнулся на пусть и незадокументированное по всем правилам (понятно почему), но все же заслуживающее доверия свидетельство, что половые акты привели к выходу женщины из подобного состояния спустя двадцать лет! Кошмар последнего полугодия исчез, испарился как замерзший углекислый газ под лучами Солнца на склоне Павлиньей горы:), и теперь у меня была цель. Совершенно неожиданно эта цель обросла другими идеями, ожиданиями, планами и задачами. Понятно, что надо было теперь погружаться в акушерство и прочие эти материи, надо было продумывать выращивание младенцев и вопросы, связанные с их ростом (можно ли перекроить запасные компенсационные костюмы, чтобы было по два на каждый возрастной период??), но более того – теперь нужно было заглядывать в то далекое будущее, когда дети вырастут и следующая экспедиция землян прибудет на Марс. Откровенно говоря, мысль об этом вызывало у меня наибольшую тревожность, учитывая то, что я изначально собирался выращивать детей с ясным сознанием, лишенным комплексов, ядовитых примеров, тупостей и неискренности, насилия и подстилочности. Вопросы множились как снежный ком, но это вызывало двоякую удовлетворенность: во-первых я занимался невероятно интересным делом – я пытался с самого рождения, с самого зачатия влиять на детей в наиболее прогрессивном стиле. Во-вторых, не было ни минуты на мрачные воспоминания, на изматывающие мысли. Впервые после катастрофы я стал чувствовать себя самим собою – человеком, снова обретшим не только смысл жизни для себя самого. Магистральные направления наполнились, как пересохшие каналы в пустыни во время муссонов.

Сами и Васка были двенадцатилетками. Во-первых, я просто и не решился бы рожать еще двух в то время, когда судьба первых висит, по сути, на волоске. И во-вторых, мне нужен был отдых. И в-третьих, я не хотел, чтобы на тела Саги и Умы была чрезмерная нагрузка. Васке я дал имя, конечно, в память о Васко, потому что именно его законсервированную сперму я использовал для зачатия. Сами была от Талиса. Его я знал существенно хуже других, поэтому девочке я дал то имя, которое мне просто пришло в голову. Конечно, в этом в общем-то было не так много смысла – обеспечивать генетическое разнообразие потомства. Ну и потому, что без дальнейших миссий с Земли мы все равно вряд ли смогли выжить и расплодиться – просто в силу нехватки важного оборудования. Одно дело протянуть тут лет сто или сто двадцать, пока работает реактор, донашивая имеющееся снаряжение, и совсем другое - откуда-то взять ресурсы для десятков, сотен человек колонии. Ну и потом, все равно крайне маловероятно, что я смог бы таким образом создать необходимое для выживания популяции генетическое разнообразие. Вымерли бы как динозавры. Динозавры ведь вымерли не непосредственно от удара метеорита и не от какого-то другого катаклизма, а от его последствий - численность популяции настолько снизилась, что близкородственное скрещивание их постепенно добило – это легко прочитывается по их останкам. А нас тут несравнимо меньше, чем динозавров…

А потом пришлось взять очень длинный перерыв в связи с той историей с перестройкой организмов Саги и Умы, и опять было много сомнений и дерганий, и все же я решился, и теперь у нас есть пятилетки Сучка (да, ну вот нравится мне такое имя) и Рик, а потом снова пришлось остановиться, а теперь вдруг проснулась Земля – спустя пятнадцать лет забвения… Один землянин и шесть урожденных марсиан. И на другой чаше весов – все человечество. На другой ли они чаше? Это конечно вопрос, да… но я как-то не привык возлагать слишком много надежд на человечество, многотысячелетняя история которого не очень-то воодушевляет, мягко говоря, так что готовиться надо к худшему.


- Рик и Сучка пойдут вниз? – Не то констатировал, не то спросил подошедший Кай.

- Да, пусть они этим займутся. Ты не ревнуешь?

- Не ревную точно. Просто иногда бывает жалко, что я слишком рано родился – до трансформации, чувствую себя немного неполноценным по сравнению с ними.

- Мне тогда вообще повеситься надо:) – рассмеялся я, и ему тоже стало смешно.

- Я это понимаю. Все равно возникает. Иногда.

- Ну это неудивительно. Главное – понимать, что каким бы ты ни родился, в каких бы условиях ни рос, все равно перед тобой открыта бесконечность. Эта бесконечность неизбежно разная для меня, для тебя, для Сучки, для Саги… и все же она остается бесконечностью. Бесконечные возможности бесконечного путешествия в мир восприятий. Об этом надо помнить, тогда и ревности не будет, и зависти.

- Этим надо еще пользоваться! – вставил Кай.

- И пользоваться, да… Меня несколько беспокоит, что Сами там одна.

Кай помрачнел и стал кусать свой ноготь.

- Я не мог не уехать и не предупредить вас.

- Я не об этом, Кай, - я снова притянул его к себе. – Просто я думаю, что она там одна, а планы людей наверху нам неизвестны.

- Она бы не смогла добраться так быстро, как я, - продолжал он. – Пересечь Волчий Каньон, да еще ночью…

- Я знаю. Решение принято вами обоими, и оно верное. Волчий Каньон даже я с трудом преодолеваю, а ночью это вообще для меня нереально, только вы это можете – видящие в темноте.

- Может мне вернуться?

- Сейчас нельзя. Легко заметить. Они могут засечь или тебя или след «ягуара». Нет, пусть все идет как идет. Сами перехитрит и меня, и тебя, и тем более прилетевших сюда, ничего не знающих и совершенно не ориентирующихся землян. Все будет нормально.

- То есть мы вообще не будем возвращаться, верно?

- Да, мы останемся тут. Земляне сами сюда приедут, это сто процентов, и мы должны все подготовить – это важно. А потом мы со стороны посмотрим на них, послушаем.


Кай ускакал в черноту пещеры заниматься работой, помогать Реми и Васке, а мне остается сидеть тут и думать о прошлом и будущем. Помочь я им сейчас никак не могу, потому что, в отличие от них, я не вижу в абсолютной темноте, а светить там нельзя. Я что, тоже им завидую? Вообще-то… да, бывают всплески. Атавизм. Эти всплески меня не беспокоят, так как им не за что тут зацепиться. Повозникают и исчезнут. Судьба этих ребят будет, конечно, совершенно необычайной… И это мы сейчас знаем очень и очень мало об их возможностях. Они растут, и с возрастом проявляются все новые способности. Сначала мы поняли, что они совершенные никталопы. Потом мы поняли, что у них исключительный, невероятный слух, позволяющий различить звук за сотню километров по ровной местности. Потом оказалось, что они могут буквально унюхивать минералы, даже если их залежи очень далеко. Сам по себе острый нюх – явление обычное в животном мире. Острота обоняния у насекомых, животных – в миллион раз выше чем у человека, но вот чтобы унюхивать именно минералы, и совершенно точно определять и их изотопный состав, и геологический возраст – это нечто неукладывающееся. Для меня вообще все камни пахнут совершенно одинаково – как камень… А про Сучку и Рика и говорить нечего – это уже нечто совершенно… совершенно что? Марсиане они, вот что…

А началось все с простой мысли. Если я могу входить в некий странного рода контакт с Землей, почему мне не использовать совершенно те же навыки и тут? Если Земля живая, ну пусть для краткости будем говорить так, хотя понимать под этим можно что угодно, то чем хуже Марс? Ну можно попробовать. Попытка оказалась странной. В глубоком воспоминании меня выбросило в область, более всего напоминающую аквариум. Скорее воду в аквариуме – границ я не воспринимал, но приятные, пухлые течения игрались со мной, пихали туда-сюда. А потом появились они – серебряные головастики. Мое сознание играет со мной самим в какую-то игру? Искать в этом какой-то завуалированный смысл, который не открывается напрямую? Или за этим стоит что-то объективное? Головастики играли со мной, сначала тусуясь на расстоянии, потом, словно осмелев, приближаясь все ближе и ближе, потом они начали прикасаться ко мне и уматывать, и это продолжалось день за днем – почти каждый раз, когда я уходил в глубокое воспоминание.

Я постепенно привык к этой игре, но занимала она меня не очень – я все больше и больше времени тратил на продвижение вглубь тоннеля, практически прекратив все остальные занятия. В этом вопросе надо было ставить точку, надоело иметь какую-то фигуру умолчания, которая входила неуловимой переменной во все мои размышления о будущем. Я спустил «ягуар» вниз, и каждый день продвигался дальше и дальше, пока, наконец, спустя пару недель не достиг «экватора» - так я назвал это место, где в потолке зияла огромная дыра, а дальше вглубь тоннель стал абсолютно гладким.

Мне хватило пары минут, чтобы понять смысл того, что я вижу. Тоннель изначально был гладким! Но та взрывная волна, что почти уничтожила экспедицию, пошла и внутрь, и в этом месте она ушла в дыру вверх, и оставшейся энергии уже не хватило, чтобы создать завалы и руины глубже.

Я стоял, вглядываясь вперед, сколько хватало прожекторов «ягуара», и передо мной был совершенно гладкий, как шоссе, туннель, очень похожий на лавовые пещеры, в которых я гулял на Чеджу. Ну конечно, насчет «шоссе» это было преувеличение, но во всяком случае я теперь мог совершить очень далекое путешествие.

Компас показывал, что пещера идет примерно под углом в десять градусов от линии каньона – почти параллельно, и все же в сторону. На своем мониторе я мог видеть свое местоположение с точностью до десятка метров даже тут, глубоко в пещере. Я так же имел точную информацию и о глубине. Разумеется, даже на поверхности Марса обычный компас откинул бы копыта – магнитное поле слишком слабо. Что говорить о пещере, где магнитное поле вкраплений металлов было в тысячи раз сильнее магнитного поля планеты. Но мой компас реагировал на ускорения с предельной чуткостью. Еще на Земле я пытался обмануть его, поворачиваясь с величайшей осторожностью, но эта зверюга все равно улавливала ускорение. И теперь эта зверюга была моим проводником тут, в жопе дьявола.

Решающий бросок я сделал через четыре дня. Подготовка чем-то напомнила глубокое погружение в подводную пещеру на Земле – тоже надо по маршруту выкладывать кислородные баллоны, тоже надо делать расчеты по принципу «треть в запасе», хотя с третями пришлось похерить – я хотел выжать все и добраться как можно глубже. Внезапная поломка «ягуара» на обратном пути, или какая-то другая неожиданность стала бы концом всему, но мной овладела какая-то прострация, и я просто повторял себе, что до сих пор «ягуары» ни разу не ломались, значит не сломаются и сейчас. Бывают моменты, когда надо рискнуть, чтобы получить результат, который изменит будущее. Мое будущее зависело от того, найду я хоть какое-то завершение этой истории с проклятой дырой, или нет.

Эта похуистичная прострация пинала меня вперед до тех пор, пока я, выруливая среди немногочисленных препятствий, не проехал уже сороковой километр. Впереди было все то же самое – просто труба пещеры. А я, судя по карте, оказался уже довольно далеко в стороне от нашего ущелья, проехав под Волчьим Каньоном. Этот каньон был частью системы, отходящей почти перпендикулярно от нашего, главного, на север и на юг. В некоторые ответвления можно было заглянуть, а некоторые представляли собой такое нереальное нагромождение скал и провалов, что и соваться смысла нет.

И это было плохо, так как уничтожало, пусть и призрачную, надежду на то, что я найду второй вход в эту систему. Даже если таковой и найдется, толку от него не будет – пересечь Волчий Каньон на «ягуаре» я не смогу ни при каких обстоятельствах, а пешком – трудно сказать, скорее всего тоже малореально, да и слишком далеко.

Но все-таки что-то изменилось. Вот бы понять – что. Я остановился и дождался, пока звук моего зверя утихнет. Выключил прожекторы. Лег. Закрыл глаза. Что-то изменилось. Я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не обоняю и ничего… стоп. Запах. Как я могу сказать, что «ничего не обоняю», если мой нос заперт? Я высвободил свой нос и сделал несколько вдохов. А ведь есть запах! Или это уже самовнушение?

Мне показалось, что я так лежал минут двадцать – снимая и одевая маску, чтобы делать короткие вдохи, но оказалось, что всего лишь пять. Запах все-таки есть, и он очень странный. И это изменило все. Вскочив в «ягуар», я развернулся и похуячил обратно. Надо еще раз. Еще раз все просчитать, использовать все резервы. Нет же никаких резервов, блин… Любая мелочь важна. Важно любой ценой запастись кислородом на обратный путь, но баллоны – штука прагматичная. Вот есть у меня баллоны, сколько их есть, и ни на одну штуку больше. Жаль, не успели наштамповать… Много чего мы не успели.

Я затормозил и медленно поднял голову. Надо мной был все тот же самый свод пещеры. Довольно высоко – в среднем метров четыре-пять. Но вот по краям, где потолок подходит к полу… это же просто пещера – обычная пещера, каких я навидался немало – и сухопутных, и, главное, подводных. «Ртутные» лужи воздуха на потолке пещеры – обыденное зрелище при любом пещерном дайвинге, если ты конечно не погружаешься с ребризером... Отработанный воздух скапливается в углублениях потолка, и вообще-то им можно дышать, если он свежий. Особенно не надышишься, но в аварийном случае можно сделать несколько вдохов. Что мешает мне сделать то же самое тут? Притащить кислород… я чертыхнулся и перестал задирать голову – смотреть-то надо вниз. Притащить кислород, аккуратно выпустить его прямо тут в любую ямку в полу. Накрыть чем угодно, чтобы дуновения ветерка, если вдруг возникнут, не сдули его… и вот тебе резервуар для того, чтобы отдышаться! Значит резервные баллоны можно оставить на самый конец, а по мере возвращения в первую очередь дышать из этих мини-колодцев.

Вытащив баллон, я провел прямо тут эксперимент с ближайшим подходящим углублением. Ну не фонтан, конечно:) Но это шанс.

Последующие пару дней я тренировался запускать кислород в выемки и дышать из них. В общем, все оказалось предельно просто, но я снова и снова тренировался. Неожиданностей быть не должно.

Когда я снова доехал до той точки, где почувствовал запах, я остановился и снял маску, принюхался. Хуй.

Принюхался еще. Нет, точно хуй. Торчать тут долго нельзя – либо вперед, либо назад. Насколько хватит? Расчеты показывали, что километров пять можно проехать почти без риска. Почти. Каждый следующий километр снижал мои шансы на выживание на десять процентов, если исходить из того, что согласно расчетам от этой точки я могу проехать пятнадцать километров как предельный максимум, а потом меня уже и «кислородные озерца» не спасут. Назад я не поеду. Ну не сейчас. И главное, чтобы дорога оставалась такой же легкопроходимой. Любой завал… и мне тут ковыряться еще месяц или два. Или три, так как разбирать его можно будет только набегами, каждый из которых чрезвычайно трудоемок и короток.

Еще раз проверил. Ну нет запаха.

Пять километров пройдены.

Дальше уже игра со смертью.

Блять…

Вот за тот поворот. Загляну и пиздец. Нахуй. Вычеркну это дерьмо из своей жизни, забуду о его существовании. Поищу метановые выбросы в других пещерах… Фантазии все это. Не хватит у меня упорства уже вот так же лезть в другую пещеру. Да и ягуар тут пропадет. Жалко машину. Хрен я ее вытащу. А может и вытащу кстати. Через полгодика работы…


Оказывается, я уже минуты две как слышу шаги. Воспоминания засасывают, особенно когда вынужденно беспомощен. Это мелкие. Оба. Значит работа сделана, молодцы! Блин, ведь могло и не получиться… может еще и не получилось, кстати. Нет, они бы так быстро тогда не вернулись.

Показались фигурки. Клево им тут бегать. Легкие тела, видят как днем, и даже лучше.

- Ну? – Не выдерживаю и ору им.

Понятно. По мордочкам уже понятно, что все ок. Клево. Прыгают на меня оба. Здорово тут, на Марсе, прыгать друг на друга… я уже привык, перестал удивляться. Да, к этому привыкаешь быстро. Ну как быстро… пятнадцать лет…

- Готово! – Сучка целует меня в морду и сияет. – Все получилось очень просто!

- Охуенно, просто охуенно, - я прижимаю обоих пупсов к себе и они начинают возиться, как лисята.

- Слишком просто! – сквозь возню доносится голос Рика.

Они еще продолжают возню, покусывая меня и друг друга, но до меня начинает доходить, и я, похлопав их по попкам, осторожно начинаю их отцеплять. Попки у них охуенные, и я решаю, что можно и еще их похлопать и потискать, а уже потом отцепить. Сучка притихла и ее обнимания стали немножко другими. Что это означает, я уже понимаю, поэтому прекращаю дергать чертика за хвост и спускаю их на землю.

- Слишком просто? Рик, что ты имеешь в виду?

Что такое обычный земной ребенок в пять лет? Бестолковое, беспомощное и глупое существо, зависящее от папы-мамы даже в том, в чем, казалось бы, зависеть невозможно. Обычный марсианский ребенок – совсем, совсем не то… Я думаю, что в данном случае причина не в секретах их происхождения, которые мне еще неизвестны, а просто в том, что я общаюсь с ними как с равными себе еще с того момента, когда эмбрион стал превращаться в зародыш…

Оба затихли, задумались.

- Да, ты прав, - не слишком уверенно произнесла Сучка. – Это было слишком просто.

- Подумайте, - предложил я. – Еще раз проиграйте ситуацию, сопоставьте с тем, что вам известно, с опытом. Слишком или не слишком?

- Точно слишком. – Теперь ее голос звучал уверенней.

Рик молчал, но это больше походило на молчание согласия.

- Ладно… - пробормотал я. – Значит будем иметь это в виду. Хоть это и кажется совершенно невероятным, что они могли знать… но мы тут уже столько всего невероятного видели… - я легко ткнул Рика в бок, и он приподнял руки и провел ладошками по своим бокам. Вдумчиво так провел, я бы сказал – прочувствованно. Люди так не делают. Для людей бок – это просто бок. Для Рика и Сучки это совсем не так.

Я уже много раз замечал, что во внутреннем диалоге противопоставляю ребят людям. Вслух я старался говорить о землянах и марсианах, но про себя все чаще переходил на дихотомию «люди-марсиане». Это мне не нравится. Мы люди. Я человек и они тоже люди. Марсиане, но люди. И если какой-то хмырь хочет узурпировать слово «человек», то это его личная проблема. Да… но вот когда такое же противопоставление возникнет в головах тех, кто прилетел, и тех, кто на Земле, это может уже стать нашей проблемой… Сначала их назовут наукообразно «мутантами», потом пойдут ассоциации с ракопауками из Стругацких и с прочей хренью, а потом возникнет такая привычная людям ненависть. А потом нас уничтожат. И этого я допустить не могу. И не допущу. Если вопрос встанет так, то мы посмотрим еще – кто кого, здесь, у нас дома.


Рик и Сучка побрели помогать ребятам строить потемкинские деревни. Видимо, зацепило их всерьез. У нас еще будет время разобраться с моими серебристыми головастиками и узнать их еще лучше, еще ближе…


Подъезжая к последнему повороту, я уже ни во что не верил. Десять процентов шансов убито, дальше я не поеду, я жить хочу. И вторые десять процентов я потратил, когда в полной прострации, или оцепенении, или охуении, или потрясении – вылез из «ягуара» и медленно прошел метров двадцать, остановившись лишь тогда, когда мои ноги коснулись моря.


Глава 15.


«Ягуар» стоял за грудой больших камней. Оттуда им его не увидеть. Но какое это сейчас имеет значение? Я ударил кулаком по сиденью и снова прильнул к биноклю. Чуда не произошло, и массивный вездеход – раза в два больше «пантеры», по прежнему быстро спускался в наше ущелье прямо, казалось, по воздуху, и только едва заметная отсюда черточка, торчащая прямо над ним на краю обрыва, давала объяснение происходящему. Космический лифт, разумеется. Ну, что-то подобное этому. Эта технология была уже на грани готовности, когда мы отправлялись сюда, так что конечно, за столько лет они могли ее и доработать и десять раз усовершенствовать, тем более, что тут надо не вывести груз на орбиту, а всего лишь спустить и поднять на несколько километров. Углеродные нанотрубки, скорее всего, уже прошлый век, и тут они используют что-нибудь полегче и попрочнее. И реактор у них, судя по всему, покруче… Черт, как все-таки неудачно все получилось с Протеем… и взрыв этот, и прямо тут же так удобно нависающий край плато… Мысль о «проклятом взрыве» уже перестала быть столь болезненной, ведь с другой стороны – если бы не он, не было бы ничего – ни ребят, ни поразительных открытий. Я не говорю, что жизни погибших стоят этого – в конце концов рано или поздно мы все равно добрались бы до того же самого, но в моей жизни не было бы моих ребят и всего, что с ними связано, поэтому фраза «чертов взрыв» бессильно зависала где-то в пространстве моей головы и бессильно куда-то валилась.

Зато другая мысль беспощадно сверлила меня – мысль о Сами, которая сейчас сидит прямо там, в пещере, ко входу в которую спускается вездеход. Просчитались мы. Я просчитался. Надо было все-таки сразу же ехать сюда и забирать Сами вместо того, чтобы жонглировать тем, в чем я не имею ни малейшего понятия, подсчитывая дни, которые якобы потребуются землянам, чтобы освоиться там у себя наверху и спуститься сюда. Не потребовались им эти дни. Не стали они разбивать лагерь и тратить на это время. Или, опять таки, я просто не учел изменений в технологиях. Может быть там сейчас роботы какие-нибудь трудятся, а люди спокойненько делают что хотят.

Мда… хорошо я тут окопался, конечно. Место неплохое, заранее выбранное, чтобы отсюда можно было смотреть, как земляне попадают в ловушку, а им чтобы меня было не видно. Только толку теперь в этом нет, и в ловушках нет толку. Придется мне врубить двигатель и попереть прямо им навстречу, потому что Сами не должна попасться им на глаза. Пусть пока пообщаются со мной, другого варианта нет, придется импровизировать.

Я вырулил из-за каменной гряды и, машинально прислушиваясь к урчанию двигателя, на второй скорости нагло так направился прямо туда, куда уже спустя минуту приземлится их вездеход. Конечно, они прямо сейчас должны меня увидеть – наверняка пялятся во все стороны, все-таки первый раз, так что им не до пещеры, тем более, что вход мы неплохо подготовили на подобный случай, и Сами давно уже должна была привести в действие механизм, вызывающий управляемый обвал и маскирующий вход. Маскирующий, если не очень внимательно его исследовать, конечно…, и вот именно это мне и надо будет предотвратить.

Кстати, и трансляция из вездехода должна идти на Землю, так что спустя минут десять паника перекинется и в центр управления полетом, и все это случится существенно раньше, чем мы планировали. По нашему плану я бы появился непосредственно перед их отправкой обратно, а в том, что эта миссия обязательно будет в оба конца, у меня сомнений не было – после нашей «гибели» и спустя годы технического прогресса. Застав их врасплох, я бы лишил их какой либо возможности вдумчиво разобраться в том – что же произошло, зато получил бы все доставленное ими оборудование и спровоцировал бы землян на последующие миссии, к которым мы бы подготовились. Теперь все планы пошли к черту, и мне надо быть чрезвычайно осторожным, чтобы не выболтать лишнего, чтобы не спровоцировать их на сомнения, ведь времени теперь у них будет достаточно, и плюс поддержка с Земли. Плохо это. Хотя… а что, это идея!

Я даже поддал газу от воодушевления.

Пяльтесь, пяльтесь. Могу себе представить, какие сейчас там в вездеходе эмоции и вопли. Пальцами наверное тыкают, к иллюминаторам прилипли, орут что-нибудь…

Одурачить нескольких астронавтов – это еще ладно, но вряд ли у меня хватит хитрости и сообразительности, чтобы обвести вокруг пальца весь интеллектуальный потенциал, сидящий на этом проекте на Земле, это факт. Тут и рыпаться нечего. Поймают на первых же противоречиях, и дальше уже на меня обращать внимания не будут, начнут шариться по округе. Но это только в том случае, если я изначально буду тем, кто я есть – разумным астронавтом. А что если я буду… не очень разумным астронавтом?? Пятнадцать лет на Марсе, цепляясь за крохи кислорода, воды и еды, окруженный призраками погибших друзей, покинутый Землей на вечное странствие в космосе – как тут не спятишь? Но спятить надо, опять-таки, в меру. Сыграть сумасшедшего и не получится, и нет смысла. Нужно просто стать человеком с провалами в памяти, с помутнениями рассудка, порой с неадекватными поступками, так чтобы с одной стороны они прислушивались к информации, а с другой – заранее были бы готовы к тому, что иногда я несу бред. Такого человека ловить на противоречиях нет смысла.

Я затормозил и резко крутнул руль, так что «ягуар» поднял столб пыли и замер прямо под колесами вездехода! Мягкой вам посадки, друзья:) Посмотрим, как вы выкарабкаетесь из этой ситуации, не будете же вы давить своей тушей моего хрупкого пупсика с выжившим человеком на борту! Я заржал. Ну что ж, демонстрация некоторой психической неуравновешенности, можно сказать, началась.


Спустя пару минут дверь вездехода открылась. Понятно. Советоваться с Землей, значит, не стали. Эмоции. С другой стороны, висеть так полчаса надо мной – у кого хватит терпения? У робота бы хватило, но там люди. А вот у меня тоже хватило бы терпения, кстати. Мне всегда есть чем заняться, даже когда время растянуто. Но возможно они посоветовались с орбитальным модулем. Через свой прозрачный купол я видел, как из вездехода высунулся человек в скафандре и, зависнув на тонкой ниточке, стал спускаться, пока не встал прямо перед моим носом. Отсоединяться не стал, кстати… Стоит, смотрит. Глаза округлившиеся. Отлично видит меня в кабине и видит, что у меня ноль реакций. В вездеходе и в орбитальном модуле меня тоже сейчас видят, и тоже, наверное, растеряны. Опознали, конечно, мгновенно – они там наши физиономии тысячу раз рассматривали. Мой психологический портрет значит тоже примерно представляют, и то, что я сижу и не шевелюсь, им непонятно. Камера в его шлеме наверняка уже увеличила мое лицо до максимума и передает картинку, и сидят они и понять ничего не могут. Мне даже жалко немного его стало. Ничего, ты же астронавт, привыкай…

Пошел. Подходит к двери «ягуара», я сижу, спокойно смотрю вперед. А ведь и в самом деле я совершенно спокоен, и успел даже удивиться этому – ведь в самом деле эпохальное событие – спустя пятнадцать лет я снова вижу землян! Но сейчас я больше думаю о Сами. Надеюсь, у нее хватит терпения. Девочка она порывистая, конечно, но ума достаточно.

Открывает дверь. Что-то переключает у себя на скафандре, и теперь я в наушниках слышу его дыхание. Мои частоты они знают, конечно.

- Макс?...

Голос хриплый, срывается от волнения. Он ничего не понимает.

Я убрал руки с руля, не торопясь разворачиваюсь в кресле, начинаю вылезать, он отступает. В глаза по-прежнему ему не смотрю, смотрю куда-то вдаль, мимо него. Конечно, они были готовы и к такому варианту, что кто-то выживет и спятит, но на спятившего я все-таки не похож, и он никак не может в себе определиться.

На меня не очень к месту нападает игривость, но мое лицо по-прежнему безмятежно. Подхожу к нему, прикасаюсь к плечу, отстраняя его. Он послушно делает шаг в сторону, и я прохожу немного вперед, останавливаюсь, медленно осматриваюсь. Сверху какой-то шум – видимо, второй не выдержал, полез. Точно, спустя несколько секунд взметается облачко пыли сбоку. Тоже не отцепляется. Интересно, есть третий?

- Макс, все в порядке?

Перевожу на него взгляд. Видно, что с ним-то точно не все в порядке. Увидеть тут живого человека он вряд ли рассчитывал, и уж тем более не рассчитывал на такую мою реакцию.

- Сколько сейчас времени? - спрашиваю его с совершенно невинным выражением лица, но сдерживать внутреннее ржание уже сложновато, надо поубавить приколов.

- Времени? – переспрашивает он, не в силах понять, что происходит.

- Мы с Земли, - берет инициативу в свои руки второй. – Это Дэвид, а я – Билл.

Судя по голосу, чрезмерно большой глубиной психической жизни Билл не обременен. Ну что ж, с такими легче всего. А вот Дэвид будет поинтереснее.

- Привет вам, - отвечаю. – Как дела на Земле? У нас все ок. Че прилетели?

Переглядываются. Кажется, начинают догадываться, что у меня с головой не очень. Теперь главное – не зарываться.

- Вас не было довольно долго, как мне показалось, - смотрю в глаза Дэвиду.

- Э… да, - замялся он.

Явно не знает, что сказать, но этот быстро сориентируется. С каждой секундой становилось яснее, что Дэвид тут главный. Может быть не в смысле субординации, конечно, но скорее всего и в этом тоже, поскольку и высадкой на Марс управлял он, и тут первый полез. Лет сорок, за душой кое-что есть. Но вот что?

- Может быть, ты хочешь посетить нашу базу? Мы там можем поговорить.

Про остальных из нашей команды не спрашивает. Ну, разумно. Лучше не трогать раньше времени тему, которая вероятней всего крайне болезненна.

- Можно, - киваю. – Хотя… поговорить мы и тут можем. А о чем, кстати? Меня мало что интересует.

Билл дернулся, но Дэвид бросил на него осаживающий взгляд, и тот промолчал.

- Макс, пойдем к нам. Правда, там будет удобней. Посидим без скафандров, попьем чай…

Это хорошо. Хорошо, что их теперь занимает только вопрос о том, как бы меня к себе затащить.

Интересно. Дэвид явно более уравновешенный человек, чем Билл, но вряд ли он способен вот так молча постоять минут десять в ожидании, когда я что-то решу. А для меня это совсем не выглядит трудным, и за это в каком-то смысле я должен благодарить Марс. Когда день за днем я ходил одним и тем же маршрутом по пещере, расчищая дорогу, я подвергся атаке ломки от недостатка впечатлений. Брал с собой японские и корейские слова, попрактиковался даже в анатолийских языках, осваивая клинопись хеттов, но в один прекрасный момент до меня дошло, что этот самый факт ломки свидетельствует о серьезном психическом неблагополучии. Только при низкой насыщенности возникает эффект ломки от нехватки впечатлений, и до меня дошло, что я примирился, не заметив этого, с плотным негативным фоном. Проанализировав темы хаотического внутреннего диалога, я выявил основные центры его кристаллизации. Вполне предсказуемо, это был страх будущего, неуверенность в принятии решений, грызня типа «все ли я сделал что мог». И с того момента я повернул часть внимания вовнутрь, на свои восприятия, и стал наблюдать, и стал делать открытия, которые делал уже давным-давно. Я снова открыл, что различение восприятий немедленно пробуждает к жизни озаренные восприятия, и что эмоциональная полировка не менее важна, а может и более, чем зарядка для тела. Тоннель вернул мне мое психическое здоровье и уравновешенность, как бы это ни показалось странным. Ну, точнее моя работа над собой в тоннеле – с этого началось мое возрождение. Я достиг дна, оттолкнулся от него и вынырнул. С тех пор многое изменилось невероятным образом, но с этого крючка я уже не слезал, не позволяя себе надолго забываться в текучке, во впечатлениях от изучения чего-либо или постройки чего-либо. А вот Дэвид с Биллом этим похвастаться точно не могут…

- Хорошо, почему бы и нет, - наконец ответил я, и лицо Дэвида выразило глубокое облегчение. – Трансляция сейчас идет? – кивком головы я дал понять, что спрашиваю о камерах на их шлемах.

- Только в центр и на орбиту.

- А как же шоу?

- Шоу…

Дэвид решил, что это отличный способ подцепить меня на крючок – хоть что-то мне было от них надо, и он решил этим воспользоваться.

- Здесь неудобно об этом говорить…

- Я понял, понял…

Кивнув, я развернулся, залез в кабину «ягуара», краем глаза заметив вспыхнувшую тревожность в глазах Билла, отогнал его на десяток метров, и заглушил двигатель. В тот же миг вездеход продолжил свой путь вниз, и все его четыре колеса коснулись почвы. Вылезая из кабины и направляясь к открывшейся двери вездехода, я отметил, что новая экспедиция чувствует себя значительно уверенней во всем, что касается техники. Нам бы такое пятнадцать лет назад! Это было видно во всем, включая и пресловутые четыре колеса у вездехода. Мы себе такого позволить в свое время не могли – все наши машины были шестиколесными, что с чисто конструктивной точки зрения очень неудобно – это и увеличение массы, и снижение скорости, и усложнение конструкции с вытекающим из этого уменьшением надежности. Ну зато перестраховка в смысле уверенности перемещения по Марсу… им перестраховываться было, видимо, ни к чему.

Никогда раньше у меня не было возможности рассмотреть свое ущелье с высоты птичьего полета. Странное ощущение – парить, взмывая вверх, в тяжелом мощном вездеходе… а ведь я впервые буду наверху! Впервые смогу увидеть горы Фарсиды в их полном великолепии… и в этот момент снова накатила горечь от того, что другим из моего экипажа это увидеть уже не суждено.


Я конечно понимал, что увижу нечто серьезно отличающееся от зоны высадки нашей экспедиции, но к тому, что мне открылось, я все же оказался не готов. Это был, по сути, уже готовый поселок, и мои предположения, довольно туманные и почти фантастические, попали прямо в точку – поселок строили роботы. Стремительно и красиво. Но масса доставленного груза должна быть просто невероятной.

- Грузимся на Луне, - словно прочтя мои мысли прокомментировал Дэвид. – Частично на орбите.

- Космический лифт запустили?

- Запустили, - кивнул он. – Теперь, по сути, ограничений по массе нет. Вывести груз на орбиту стоит столько же, сколько доставить его на другой континент.

- Но чтобы дотащить это сюда…

- Да, это по-прежнему чертовски сложно. И по параболе не получится. Грузы можно пригнать только по эллипсу, а это время, а время это… ну ты сам все знаешь, Макс. Во многом технологии изменились за пятнадцать лет, ты и сам видишь, но основные проблемы не особенно-то разрешились.

- Но сюда вы притащили просто какое-то невъебенное количество всего!

- Ну, это в том числе и потому, что ваша экспедиция… не достигла успеха, - на эту тему он говорил, по-прежнему довольно осторожно выбирая слова. – Поэтому решили перестраховаться, построить сразу всего побольше.

Вездеход зарулил в большой ангар, пройдя систему шлюзов, и до меня дошло, что водителя у него нет. Тоже робот. В центре ангара светилось ярко-желтое строение, куда мы и зашли, попав сначала в очистительную комнату, где нас обдуло и обтерло, убрав марсианскую пыль.

Внутри и в самом деле оказалось очень уютно. И все это роботы успели построить за какое-то невероятно короткое время.

- Ну вот и наша кают-компания Макс, - проговорил Дэвид, развалившись на кресле. – Наше временное прибежище тут.

- Вы, разумеется, вернетесь на Землю, - уточнил я.

- Конечно. Наша миссия состоит в том, чтобы тут все подготовить для тех, кто будет тут работать.

- А кто они? Те, кто будет работать, они кто? И в чем будет состоять их работа?

Может мне и не следовало задавать этот вопрос вот так в лоб, но препятствий я пока не видел. Они по-прежнему общались со мной настороженно, но все же достаточно открыто. Точнее, общался Дэвид. Билл пока больше не делал попыток.

- Макс, я должен сейчас кое-что тебе сказать, - вместо ответа на мой вопрос начал Дэвид, и я насторожился. – Начиная с этого момента… ну не совсем с этого, а с того, когда я тебе все разъясню, ты входишь в определенное русло, определяемое твоими обязательствами.

- Обязательствами?

- Да.

Он закинул ногу на ногу, взяв пакет с соком.

- Хочешь? Здесь у нас полно всего вкусного, ты можешь есть и пить сколько тебе хочется…

- Хорошо, я возьму… попозже.

- Это насчет шоу. Шоу, как ты понимаешь, закончилось в момент взрыва.

- Компания обанкротилась?

- Не то чтобы обанкротилась, но инвестиции себя не оправдали, ведь именно продажа прав на трансляцию была главным источником возвращения вложенных средств. Продолжать миссию было, по сути, не на что, да и…

Он замялся, снова бросив на меня обеспокоенный взгляд.

- Я понимаю, Дэвид. В этом не было никакого практического смысла. Миссия погибла целиком, ну во всяком случае вы так думали. Погибли люди, погибло оборудование, и надо было по сути начинать все с нуля, и даже не с нуля, а с глубоко минуса в понимании технических аспектов высадки и обустройства.

- Да, именно так. Мы тогда просто не понимали, что мы сделали не так, как обезопаситься от повторных провалов…

- Мы? – переспросил я. – Фигура речи или?...

- Или, - улыбнулся он. – Мне тогда было двадцать три и я, начинающий стажер, был рядовым инженером в Компании. Ты меня не знал, конечно, и знать не мог.

- Видимо, ты был не таким уж и рядовым, если теперь ты тут?

- Ну… - он почесал голову, - видимо да… Компания распродала все, что у нее было: патенты, наработки, кадры, и казалось, что вопрос закрыт очень надолго, но спустя три года нашелся новый игрок. Среди того, что стало предметом продажи, были и права на показ трансляций с Марса, но только в том случае, если субъектом выступал бы кто-то из первой экспедиции.

- Трансляция выступления мертвецов? – удивился я.

- Чистая формальность, Макс.

- Но на самом деле никто не верил, что тут хоть кто-то выжил?

- Насколько мне известно, никто. Но чисто юридически эта оговорка имела смысл, и вот теперь, - он развел руками, - мы имеем дело именно с этой ситуацией. Когда мы включим трансляцию, ты продолжишь тем самым работу на компанию-организатора первого полета.

- Что это влечет… чем это важно для меня, я пока не понимаю.

- Э…

Дэвид бросил на меня какой-то смутный взгляд и я понял, что он не вполне уверен в моей адекватности. Ну… пока что не в моих интересах облегчать его от этих сомнений.

- А остальные где, - перевел я тему, чтобы помочь ему не отвечать на мой чем-то неудобный вопрос.

- Остальных нет, - усмехнулся он.

- То есть… вас тут только двое??

- Только двое, - он развел руками. – Еще один на орбитальном комплексе, но он высаживаться не будет.

- Не повезло ему…

- Не все так думают, Макс, в свете того, что… - он снова запнулся.

- Когда начнется трансляция?

- Тогда, когда ты будешь готов.

- Мне будут задавать вопросы о том, как все было?

- Конечно. Но ты попробуй понять, Макс…

Он как-то странно заерзал  в кресле, но я, черт возьми, так и не мог понять, какими такими деликатными проблемами он мучается. Что-то здесь не чисто. Что-то такое, что мне следует понять… Ну, начнем тогда с того, что внесем изменения в театр действий…

Я встал и потянулся.

- Туалет я найду?

Билл дернулся, но я остановил его жестом.

- Туалет я найду.

- Направо, - махнул рукой Дэвид и утопил взгляд в пол.

И теперь до меня стало доходить. Спасибо Биллу, в общем. Ему и в самом деле надо было бы как-то получше держать себя в руках… Это дергание Билла и этот взгляд Дэвида натолкнуло меня на интереснейшую дебютную идею. Вряд ли Билл думает, что я такой кретин, что не найду туалет за перегородкой ангара. Он меня боится. Или точнее – он чего-то боится, что связано со мной. А Дэвид ему не очень-то доверяет, получается. Во всяком случае именно так мне теперь представлялась разумная расшифровка некоторых его странностей.

Отсюда – надо остаться с Дэвидом наедине. Так, чтобы не вызвать подозрений. Вот ебать-то… только этих игр мне не хватало… и как из этого выкрутиться? Но я ведь немножко свихнутый!

Зайдя в туалет, я подождал пару минут, потом открыл дверь и заорал.

- Дэвид, будь другом, выручай! У меня клаустрофобия!

Идея наверное была дурацкой, но придуркам все можно, в этом и преимущество. Поступки придурков бессмысленно анализировать с точки здравого смысла.

Стоя с приоткрытой дверью я видел, как Дэвид вышел из переговорной и направился ко мне. Один.

- Извини, Дэвид, - нарочито громко продолжил я. – Тебе придется побыть со мной пару минут, не обессудь, я ведь пятнадцать лет не был в туалете!

Как только дверь захлопнулась, Дэвид неожиданно прижал меня к стенке.

- У тебя ведь нет клаустрофобии? – быстрым шепотом произнес он, всматриваясь в мои глаза так, словно хотел пролезть вовнутрь.

- Конечно нет.

- Я так и думал. С самого начала. Билла ты обманул, похоже, но меня – нет. Слушай, у нас пару минут, просто слушай, это очень важно.

Он сглотнул и стал быстро забрасывать меня фразами.

- Дроны начали обследование местности с первой секунды нашей посадки, вы этого не учли, Макс.

- Как же они летают, ведь… - изумился я, но он меня тут же заткнул.

- Слушай. Не спрашивай, а слушай! – Чуть ли не зашипел он на меня. – Слушай, что мы сейчас знаем… мертвых тел тут только пять. Не семь, а пять. Мы знаем, что Протей покинут, и что ваша активность сосредоточена сорока километрами восточнее. Мы знаем, где это. Ваши примитивные путания следов может и были бы хороши пятнадцать лет назад, но с нашими технологиями это все детские игры. Соответственно мы знаем, что вы зачем-то врете, зачем-то путаете следы. Еще мы вычислили, что динамика и общая структура развития вашей миссии после взрыва не соответствует тому, как это могло бы быть, если бы выжило трое. Ну то есть напрочь не соответствует. Сначала как будто ты был один, потом вполне возможно работали трое, а потом как будто стало работать больше людей, чем остается после вычитания мертвых! Слушай, послушай меня…

Его речь стала сбивчивой, почти лихорадочной, и я решил его как-то успокоить. Я положил руку ему на плечо, улыбнулся, и это сработало.

- Слушай, я на твоей стороне. Что бы все это ни означало, я с тобой. Просто я помню тебя, я знал тебя, пусть и со стороны, еще тогда, давно, и хоть мы и не общались, а разговаривал с теми, кто с тобой знаком, и тогда, и особенно после, когда все думали, что все погибли. Я встречался… ну не важно. Они в панике. Они не знают, что думать и как все это объяснить, и они в панике. И они будут раскапывать, будут задавать вопросы, чтобы раскусить тебя и пролить свет на все эти вещи. Это будет и шоу и не шоу. Они будут анализировать каждый твой жест, каждое твое слово, они будут подсовывать нужные им вопросы так, что этого никто не заметит, ну типа «звонок в студию», и какая-нибудь «домохозяйка» начнет задавать глупые вопросы. Бойся именно глупых вопросов, потому что они будут выбраны нашим компьютером, чтобы он смог выстроить какую-то систему предположений. Это неплохая идея – насчет того, что ты не совсем в себе. Это очень хорошо, продолжай гнуть эту линию, и тогда ты сможешь защищаться от глупых вопросов глупыми ответами. Билл целиком на стороне Компании, и воспринимает тебя враждебно. Не давай ему повода…

Он нажал на кнопку слива и открыл дверь.

- Ничего, привыкнешь, - громко напутствовал он меня, выходя наружу. – Давай, Макс, отдохни, приди в себя, соберись с мыслями – ну минут десять, двадцать. Там у нас «зимний сад», - он ткнул пальцем в дальний угол ангара. – И ты не поверишь, но там уже высажены и растут настоящие деревья, между прочим:) Ну не совсем деревья, саженцы, но все-таки. Посиди там, расслабься. Как будешь готов, приходи в переговорную, мы начнем репортаж.

- Да, ага… - маловразумительно ответил я и поплелся в сад. Подумать было о чем, в этом он был прав…


Но вопреки своим же ожиданиям, я не стал лихорадочно обдумывать возможные каверзные вопросы и правильные ответы. Бессмысленно это. Все равно ни за десять, ни за двадцать, ни за сто двадцать минут к этому не подготовишься, даже если информации было бы больше. Так что, пусть будет экспромт и интуиция. А вот насчет того, чтобы расслабиться… это да. Я завалился на чем-то типа шезлонга, одиноко стоящего посреди чахлых прутиков, и просто позволил себе думать о том, о чем хочется. И мысли снова вернулись к тому, с чего все начиналось. Жизнь на Земле вышла из моря, вот и на Марсе, по сути, случилось то же самое. Не найди я тогда моря, не было бы ничего.

Возвращаясь назад, я ругал себя за то, что не задержался хотя бы на десяток секунд, чтобы получше все рассмотреть, но чем ближе я был к выходу из Протея, тем больше радовался своему мгновенному решению немедленно возвращаться. Последний километр был очень плохим, во всяком случае я его почти не помню. Помню, что в одной яме вместо кислорода оказался хуй, и я, почти теряя сознание, как-то добрался до следующей, молясь всем марсианским богам, чтобы в этой-то луже было что вдохнуть. В общем, мне сильно повезло, конечно. Но оно того стоило.

Придя в себя, я попробовал восстановить в памяти те фрагменты, которые успели уловить мои глаза, и вот за что мне пришлось теперь себя ругать, так это за то, что вместо того, чтобы обозревать окрестности, я, как лунатик, брел к берегу, не веря своим глазам. И все же в памяти отпечаталось достаточно много, чтобы снова и снова задаваться вопросом – не было ли все это просто глюками от нехватки кислорода. Но кислорода тогда было достаточно…

Первый фрагмент. Огромные грибы. Или не грибы. Какие-то шары типа дождевиков, диаметром в метр, может и больше. Они плотно «селились» на берегу, частично сидя на суше, частично в воде.

Второй фрагмент. Многие из «грибов» были надкусаны. Ну понятно, что слово это надо было бы взять в кавычки, как и слово «грибы», но все-таки больше всего это напоминало именно надкусанность.

Третий. Берег длинный. Прожектора светили не вдоль него, а больше вперед, утыкаясь в «ничто», но можно с уверенностью сказать, что как минимум на сотню метров этот берег тянулся.

Конечно, назвать это «морем» можно было только от большой фантазии, понятно, что это «просто» пещерное озеро, но это было настолько невероятно… так что пусть будет «морем».

И тут до меня дошло. Ведь значит – был ветер! В тот раз, когда я почувствовал, что что-то изменилось, это был ветер. Его почти неуловимое дуновение я и почуял как-то. Он и принес запах, которого потом не было, потому что ветра не было. Но раз он был, и раз он дул оттуда сюда… значит есть второй вход! Мне больше не добраться туда тем же путем. Ну в лучшем случае еще раз взглянуть и убежать обратно, имея неплохие шансы там и остаться. Это ничего не дает. Ну даже если я еще посижу, подумаю, найду еще как продлить на минут десять, это все равно почти что бессмысленно. Но если я найду второй вход, и если он будет ближе к морю, чем этот…

Проложить дорогу к той точке, которую показывал мой компас, оказалось сложнее, чем я мог предположить. Чертов Волчий каньон, который надо было пересечь, как будто специально содержал в себе все непроходимое, на что Марс был способен. И главное, само по себе это еще мало что давало – добраться до той точки. Да скорее всего это было бы и невозможно, я бы просто уткнулся в скалу. Надо было исследовать тот район в поисках входа, и если окажется, что пещер там много, то я может быть и вовсе никогда не доберусь до нужного прохода. Все это было настолько неопределенным… и все-таки я взялся за работу, потому что по крайней мере на первом этапе она была понятна – проложить путь через Волчий каньон. Спустя два месяца я это сделал, и в то же время я принял окончательное решение, и Кай и Реми начали свое путешествие в этом мире…

Черт!

Я даже подпрыгнул от неожиданной мысли, настолько она была проста и очевидна. Кай и Реми первые три месяца беременности были просто в животе Саги и Умы! Васка и Сами первый месяц – тоже, а Сучка и Рик с первых же дней… так вот в чем причина того, почему они так сильно отличаются! Это же так очевидно, как я не додумался до этого раньше?

Я снова развалился в кресле, но все никак не мог успокоиться от того, что я такой дурак – не допер до такой простой вещи…

Конечно, это было просто везение, что я сразу же нашел вход. Просто когда я увидел Стену, в которой было минимум пара десятков пещер, причем до многих из них добраться было так же нереально, как улететь на Землю, то я как-то сразу сдался, что ли. Это изначально было все-таки безнадежным предприятием. Ну, хоть проложил путь в новое ущелье… а потом снова в осознанном сновидении появились серебристые головастики и что-то там было с ними, какие-то смутные события, куда-то я шел, потом оказывался снова в Волчьем каньоне и снова смотрел на пещеры и снова куда-то шел, хаос, муть. Но когда спустя пару дней я снова туда приехал, одно место мне показалось не то чтобы знакомым, но каким-то особенным. И когда я всматривался в этот отрог, в котором и пещеры-то видно не было, перед глазами снова словно замельтешили головастики. И я туда пошел. И там был вход. И видимо, все-таки это не просто «везение»…

Пора уже наверное идти? Да черт с ними, подождут.

И море оказалось так близко, как я не мог и ожидать. И еще два с половиной месяца после этого я перетаскивал базу в новое место. Если бы мы сразу нашли Пандору и поселились там… но найти вот так случайно этот вход было совершенно нереальным. Найти, выделить его из десятков или сотен других…

И наступил момент, когда я смог пойти к морю так, как будто это просто прогулка. Я мог провести там столько времени, сколько хотел. Определенно, я вышел довольно далеко от того места, куда приехал на «ягуаре» через Протей, но это было то же самое море, на берегу его росли те же самые огромные белые обкусанные шары, и свет моего переносного прожектора все так же не находил дальнего конца – видимо, это подземное озеро обладало весьма внушительными размерами.

Была бы у меня лаборатория! Я бы смог разобраться в этих «грибах» получше, а пока что я мог использовать только самое грубое оборудование, которое было в «пантере», но и его хватило, чтобы определить, что грибы оказались все-таки не грибами. Или не вполне грибами, а скорее огромными колониями серобактерий. То, что это именно серобактерии, а не какие-то другие, было в общем неудивительно. Если там, в глубине, идет вулканическая активность, и на поверхность выбрасывает сероводород, то вполне естественно, что тут прижились именно серобактерии. Механизм из существования казался довольно понятным. Сначала путем гидролиза вода разлагается на кислород и водород. Затем с помощью кислорода сероводород окисляется до чистой серы, в процессе чего и добывается энергия, которой хватает и для жизни, и для последующего гидролиза. Если сероводорода мало, то сера подвергается дальнейшему окислению с получением серной кислоты. Эта реакция менее выгодна энергетически, и судя по тому, что в пробах воды серной кислоты не было обнаружено, вулканического сероводорода им тут хватает…

Память перепрыгивала с фрагмента на фрагмент, пропуская целые эпизоды и длинные истории. Хотелось сейчас вспомнить, зафиксировать самое главное – то, за что я сейчас собираюсь бороться.

А потом в осознанном сновидении снова появились серебристые головастики, и после истории с открытием второго входа, я уже был к ним повнимательней, и по какому-то наитию я вспомнил прямо в сновидении о детях, растущих у Умы и Саги. И тогда случилось неожиданное – головастики словно сошли с ума. Они буквально требовали, чтобы я принес Уму и Сагу на берег и погрузил их в воду. Ну, насколько вообще термин «требовать» применим для эфемерных сущностей в осознанном сновидении… В конце концов они потребовали, чтобы я сам пришел на берег. Ну я так и так частенько там бывал, и когда пришел в этот раз – сразу после этого сновидения, то просто сел, вперившись взглядом в туманное марево над морем. Лучи света создавали иллюзию тоннеля, и мне пришло в голову, что можно ведь уподобиться Робинзону еще и в том, что построить лодку и проплыть туда, дальше, куда не добивает свет. Идея, конечно, была диковатая, но с другой стороны, вряд ли размеры этого зала превышали несколько сот метров. Ну может километр. Если бы не постоянная дымка, висящая над водой, я бы наверное увидел и противоположный край… и в этот момент вода прямо передо мной словно разошлась, и на поверхность вынырнула собачья голова.

В тот момент мне показалось, что я или спятил, или сплю – я даже плохо помню тот момент, настолько я был охуевшим. Рядом с первой собакой вынырнула вторая, третья, и до меня дошло, что это конечно не собаки. Скорее что-то вроде осьминогов с широкой мантией, которая хорошо была видна сейчас в абсолютно прозрачной воде. Осьминого-собаки. Морские псины. А затем метрах в десяти дальше появился остров. За считанные мгновения он вырос, и я понял, что это конечно не остров, а кит. Ну, или дельфин. Очень большой дельфин или мелкий кит. Ни у псин, ни у кита не было глаз, это до меня тоже не сразу дошло. Ну а зачем им тут глаза. Земные существа, живущие только в глубинах океана, имеют большие и чуткие глаза, чтобы улавливать свет от радиоактивного распада, ведь даже глаз человека способен фиксировать отдельные фотоны, а тут видимо давно закончились радиоактивные процессы, вот их эволюция и избавилась от лишних элементов.

Кит подплыл поближе и развернулся ко мне хвостом. Я не помню вообще никаких эмоций в тот момент. Как будто я не мог принять все это за реальность. Псина аккуратно подплыла к киту, и я увидел, как она обхватила мантией его тело вокруг хвоста и словно присосалась к тому месту, где должна была быть его писька.

В течение нескольких минут псина совершала медленные пульсирующие движения, а потом они все исчезли – просто опустились под воду и ушли куда-то вглубь.

К сексу это явно отношение не имеет, это ясно. К чему тогда имеет? И что, я вот сейчас в самом деле всерьез думаю о том, чтобы принести сюда Уму и Сагу, положить их в воду и дать псинам присосаться к их писькам??

К собственному изумлению, я и в самом деле всерьез об этом думал, а был ли у меня выбор? Сколько можно закрывать глаза на то, что в течение последнего месяца анализы девчонок стали не просто плохими, а угрожающими?

Тогда я снова испытал то особое безразличие, специфическую апатию, когда, с одной стороны, есть ясность, что решение принято, а с другой стороны есть не менее твердая ясность в том, что это решение безумно. Но Марс и в самом деле не оставлял мне выбора. И наверное пора признать, что Ума и Сага все равно умрут, и дети внутри них – тоже. И я не имел никакого способа понять, в чем тут проблема – все что у меня было, это самая грубая диагностическая хрень в «Пантере». То, что девчонки умирают, эта хрень мне сообщала вполне ясно, а почему и как этого избежать – увы, это уже было ей не под силу.

Стараясь не думать вообще ни о чем, просто боясь позволить себе думать, я притащил их обеих с уже вполне заметными животиками и положил на берег обнаженными. Потом спустил их в воду так, чтобы на берегу оставались только плечи и головы. Придерживая их, я следил только за одним – не дай бог начать о чем-то думать. Вот так наверное и сходят с ума.

Потом в воде появилось нечто туманное, и спустя пару секунд вынырнули две псины. Медленно, очень аккуратно, они приблизились к девчонкам, проникли меж раздвинутых ног, обхватили мантией, матово искрящейся под светом фонарика, их попки и ляжки и … и дальше что-то стало происходить. Кажется, я тогда мысленно просил прощения у Саги и Умы, потому что иначе я бы не выдержал. Спустя пять минут псины ушли. Я вытащил девчонок на берег и осмотрел их. Ничего необычного не было. Ничего. Если псины что-то и сделали, то на состояние девчонок это никак не повлияло, по крайней мере на данный момент.

А на завтра их состояние улучшилось. Заметно, резко. Это было как в сказке. Еще более необычно и фантастично, чем в сказке. Но это было. Это был неоспоримый факт, и на следующий день я принес их снова, и снова псины что-то делали. И так каждый день, пока спустя три месяца псины не перестали приходить. А потом родились первые марсиане, и началась новая история Марса, и все это слишком много для меня значит, чтобы я мог позволить каким-то астронавтам или шоуменам или ученым или кому угодно еще влезать во все это своими сапогами. Я слишком много всего тут пережил. Мои пупсы – слишком мне близки, чтобы я мог позволить себе играть в какие-то туманные игры, поэтому… поэтому что? Я чувствовал, что близок какому-то решению, но не мог его уловить.

Неожиданно прямо перед собой я увидел физиономию Дэвида, а за его спиной маячил Билл.

- Макс, пора? – Не то спросил, не то сообщил Дэвид.

- Что тебе? – Довольно грубо ответил я.

- Пора, - почти извиняющимся тоном повторил он.

- Я приду. Через пять минут приду, обещаю, а пока не мешайте мне, убирайтесь.

Дэвид отошел на пару шагов, взял за руку Билла, и они ушли.

Мне нужно почувствовать. Почувствовать решение, которое уже готово созреть.

Потом было еще несколько осознанных сновидений, в которых я видел поразительные образы, как псина охватывает попку девочки, и какая-то часть ее мантии входит прямо внутрь ее письки, внутрь матки, она обволакивает зародыш и что-то там происходит. Сначала эти образы меня пугали даже во сне, но потом стало любопытно, и, как это бывает в сновидениях, масштаб картинки увеличился, и я, как под микроскопом, увидел, как тончайшие нити выходят из мантии псины, оплетают плод, проникают в него и образуют что-то вроде микоризы, и какие-то светящиеся нити, мерцающие потоки… если псины что-то делают для беременных китов и людей, что-то такое, что очень важно для китов и, судя по всему, очень важно для людей, которые уже почти умерли, а потом не просто выжили, но и родили здоровых детей, то что они получают взамен? Это какой-то симбиоз. Что надо псинам от беременных?

В общем, ответ довольно очевиден – чем беременная отличается от небеременной. Мне оставалось только поднять архивы анализов и я увидел то, что и должен был увидеть – сразу после контакта псины и девочки, уровень половых гормонов заметно снижался, оставаясь в пределах нормы. Это касалось и эстрогена всех трех видов, и прогестерона, и тестостерона. Им просто нужны гормоны. Эволюция марсианских животных, минимизируя энергозатраты в таких суровых условиях, возложила на псин какую-то непонятную мне важную функцию влияния на плод, а киты дают им гормоны, которые псинам теперь не надо вырабатывать самим, и которые они, видимо, используют для собственного размножения.

А чувство вины мне все-таки пришлось испытать еще раз, ведь когда я зачал Сами и Васку, я так и не решился повторить этот эксперимент, все оттягивал и оттягивал, и в итоге дождался, когда снова состояние Саги и Умы стало ухудшаться. Теперь Сами и Васка представляют собою некий промежуточный вариант, потому что влиянию псин они подверглись спустя лишь полтора месяца после зачатия – существенно больше, чем Кай и Реми, конечно, но намного меньше, чем Сучка и Рик, в отношении которых я уже не сомневался. Таким образом можно сказать, что я лишил Кая и Реми очень многого, о чем мы сейчас еще не все и знаем. Про боковую линию вот, например, знаем. У Сучки и Рика она есть, и так необычно смотреть, когда Сучка ложится в воду, вытягивает руки и ноги, зависая на глубине метра-двух от поверхности, и ее тело мягко и плавно изгибается, как во сне, а потом она вылезает и рассказывает о том, где сколько китов, где сколько псин, где можно поохотиться на «латимерию» и прочие вещи о жизни морских существ. А Каю и Реми остается завидовать… ну ничего, в конце концов у каждого из нас, даже у меня, бездонное море возможностей. И все же своей нерешительностью я подложил ребятам немалую свинью… и сейчас тот момент, когда нерешительным быть нельзя. Я сделал очень много ошибок, но сейчас я на ошибку просто не имею права. Слишком высока цена. Вы хотели шоу? Отлично, будет вам шоу. Отличное, первоклассное шоу, на котором вы многократно вернете все свои инвестиции и останетесь довольны. Вы все получите свое. Компании – прибыль, NASA – базу для космических исследований, земляне – зрелища. Все будут довольны. Но мой кусок я вам не отдам, потому что нам, марсианам, тоже кое что нужно и мы это получим, даже если мне придется выгрызть это зубами.


Глава 16.


- Подключите к трансляции наши каналы, ок? – Я изобразил улыбку, обратившись в Биллу.

- Но… для чего же, если ты единственный, кто выжил? – Ответил он мне, осклабившись не менее вежливо.

- Давай, Билл, давай, делай что я говорю, мне недосуг с тобой тут переглядываться.

Я откинулся на спинку кресла и отвернулся, а он потянулся к пульту и что-то перещелкнул там.

На мониторе передо мной возникла картинка, и на ней обнаружился висящий вверх ногами человек.

- Сорри, - произнес он и, притянув себя к сиденью, занял нормальное положение. – Я Франсуа, болтаюсь тут на орбите и посматриваю на вас сверху… и откровенно говоря, отсюда ничего не видно:) И кстати, трансляция… - он щелкнул что-то у себя, - началась. На Земле сигнал будут получать с задержкой в девять минут, но это не помешает им смотреть и слушать наш разговор. Центр будет иногда передавать нам вопросы, я буду их озвучивать.

- Ограничения по времени? – поинтересовался я.

- Совершенно никаких. Пока не устанешь. Можно беседовать два часа, можно четыре – все равно. А завтра можно еще раз встретиться и поговорить. Для наших зрителей это будет своего рода космическим документальным сериалом. По сути, чем дольше, тем даже лучше, - улыбнулся он. – Компания зарабатывает на продаже прав трансляции миллионы на каждой минуте, включая и вот эту, и следующую, и когда мы беседуем, и даже если мы просто будем молча сидеть. Это, так скажем, привилегия того, кто первым высадился на Марс, кто прожил там пятнадцать лет и выжил.

- Это была бы моя привилегия, если бы я получал комиссионные, - буркнул я не очень приветливо.

- А ты их и получаешь, Макс. Это есть в твоем контракте. Ты наверное забыл…

- Я его и не читал.

- Вот как?? Хм… ну ладно. В общем, если тебе интересно…

- Совершенно наплевать, откровенно говоря, - перебил я его.

- Хорошо, я понял.

Сбить его с позиции добродушного ведущего телепередачи было, видимо, непросто.

- Макс, тебе следует иметь в виду, что некоторые, и может быть даже многие мои вопросы могут причинить тебе…

- Франсуа, ты тоже получаешь комиссионные? – снова перебил я его. – Если нет, то давай приступать.

- Ясно… Хорошо, тогда давай начнем с самого начала, Макс. Ну если быть точнее, с конца… Что произошло после взрыва?

- После взрыва я оказался один в живых, после чего постарался выжить. Все просто и буднично. Я не совершал подвигов и не сражался с марсианами. Мне повезло оказаться в таком месте, где ударная волна меня не убила и не засыпала с концами. Остальным не повезло.

- Что ты делал после этого?

- Старался выжить. И думал, что мне надо продержаться два года. Я ждал, что ко мне прилетят, что вторая миссия отправится по графику, как мы и планировали.

- Ну, Макс, жизнь внесла коррективы в наши планы, ты же понимаешь…

- Конечно понимаю. И все равно я ждал, и не дождался. Если бы вторая миссия прилетела, они бы привезли с собою новое оборудование, мы смогли бы все начать сначала, но… как ты верно заметил, Франсуа, ход истории изменился, и в одну и ту же реку дважды не войдешь – вода утекла. И ты даже не представляешь себе, насколько это верно.

- Что ты имеешь в виду? - неизменно благодушно спросил он.

- Планы изменились не только у вас, вот что я имею в виду. Планы изменились и у меня, ведь мне надо было выживать, надо было найти смысл своей жизни, поставит для себя какие-то вехи, ориентиры, как в том, что касается моей внутренней жизни, так и в том, что касается моей деятельности тут, на Марсе.

- Это чертовски интересно… могу себе представить, как тебе было невыносимо тяжело бороться не только с Марсом, но и с самим собой, - изобразил сочувствие он. – Значит взрыв уничтожил не все оборудование, и тебе удалось как-то наладить свое существование, но вот что касается твоего одиночества, как ты боролся с ним? Ведь как я вижу, в отличие от привычных литературных штампов разных робинзониад, ты выглядишь вполне… нормальным, здоровым человеком. Дэвид, Билл, вы ведь согласны со мной, у вас такое же впечатление?

- Э… да, совершенно, определенно так, - не очень убедительно поддакнул Билл.

- Ну вот. И как же тебе это удалось, Макс? Расскажи нам.

- Все мы что-то предполагаем, а история идет своим ходом…

- Да… верно, Макс… так как тебе удалось не только выжить, но и сохранить душевное равновесие?

- Вы думаете, что речка течет себе по определенному руслу, готовите кораблик, припасы, экипаж, а потом подходите к берегу и обнаруживаете, что речки тут давно нет. Речка ушла в другое русло, и добраться до него вовсе непросто, а то и невозможно.

- Да, это верно, Макс, все мы лишь приспосабливаемся. Тебе тоже вот как-то удалось…

- Вы еще и не начали приспосабливаться, Франсуа. Вам это еще предстоит.

- Макс твердо стоит на своем, - Франсуа политкорректно улыбнулся и шутливо погрозил мне пальцем. – Уж если он хочет донести нам свою мысль, то постарается это сделать. Но это и хорошо. Это замечательно, что ты мне помогаешь нащупать, так сказать, нерв этого интервью, чтобы не по бумажке, а по наитию, по настроению, да? Так что ты имеешь в виду?

Франсуа по-прежнему смотрелся вполне импозантно и уверенно, но на мой вкус – слишком слащаво.

- Каковы ваши планы на дальнейшее освоение Марса, - ответил я вопросом на вопрос.

- А… представляю… представляю, как тебе ужасно интересно узнать о том, как все-таки мы разберемся с этой планетой! Столько лет ты был уверен, что проект освоения Марса закрыт, и вот…

- Мне гораздо интереснее было бы сказать тебе, Франсуа, а также всем уважаемым землянам, которые слушают нас, равно как и Компании, NASA, правительствам и гражданам стран, принявшим участие в этом новом проекте, и всем-всем тем, кто просто интересуется этой темой, кто увлечен освоением и изучением космоса, что вы один раз уже вошли в речку под названием «освоение Марса» - когда я сюда прилетел пятнадцать лет назад, но речка утекла и больше ее нет. Она стала другой - бурной и непокорной.

- Э…

- Как ты верно заметил, Франсуа, история зачастую не позволяет нам реализовывать наши планы. Давай вспомним Колумба. Помнишь, он приплыл к новым берегам? Помнишь, как потом Старый Свет пытался осваивать Новый, вкладывая в него время, деньги, силы, и не без оснований ожидая возврата инвестиций, хотя бы со временем. И что получилось? Получился сначала «Мэйфлауэр», потом появились Сыны свободы, затем случились инцидент Гаспи и Бостонское чаепитие, а потом и вовсе пришел тысяча семьсот семьдесят пятый год… Ты понимаешь, о чем я?

- Вообще-то не очень, Макс. Но если тебе интересно, я могу тебе сказать, что теперь освоение Марса превратится во вполне осязаемое предприятие, которое столько всего сулит нам – и с чисто научной точки зрения, и с экономической. Уже в следующем году…

- Оставим в покое следующий год, Франсуа… ведь мы уже с тобой определились в том, что наши фантазии и планы иногда сталкиваются с непреодолимыми препятствиями.

- А… я понимаю. После того… после всех тех ужасов, трудностей, которые выпали на твою долю, тебе не очень-то верится в то, что можно вновь войти в прежнюю реку, вновь возобновить проект и вполне успешно его осуществить? Но…

- Нет, ты не понял. Все как раз наоборот. Освоение Марса удалось. Франсуа, разве ты этого не понял? Я выжил, я тут, смотри, вот я. Я сижу и разговариваю с тобой. И если ты перед собой видишь несчастного космического мореплавателя, то я воспринимаю себя примерно как Брюстер. Или, точнее, как Адамс. До тебя доходит?

На этот раз я его уел, и его самообладание немного пошатнулось. Он неловко хихикнул, почесал голову и пожевал губами.

- Дэвид… - как-то беспомощно воззвал он, - может быть…

Понятно, что он хотел спросить у Дэвида – не спятил ли я, и почему, если так, а очевидно что это так, почему об этом не доложили раньше, избавив его от неловкой ситуации. Но задать такой вопрос открытым текстом ему было явно не с руки.

- Франсуа, я не спятил, если ты об этом:) – улыбнулся я. – Просто на Марсе есть жизнь, а вы это не хотите учитывать.

- Ты имеешь в виду себя?

- Себя и своих детей.

- Детей???

Я в общем-то не собирался именно сейчас производить фурор, но это все-таки случилось.

- Детей, да. Они родились тут, на Марсе. Некоторые еще малолетки, некоторым уже четырнадцать, и они в каком-то смысле имеют такие же права на Марс, какие имели бы индейцы Америки, если бы открытие континента случилось в наше время.

- О, Макс…

Франсуа явно был совершенно растерян и, кажется, разозлен тем, что Дэвид подсунул ему сумасшедшего.

- Хватит, - я махнул рукой. – Я понимаю, что слов недостаточно. Давайте сделаем так: я пока расскажу, как получилось так, что на Марсе появились вновь рожденные люди, и чем они существенно отличаются от землян, и как вообще все было и к чему привело, а Дэвид пока возьмет вездеход и спустится еще разок вниз, к моему «ягуару». Часа мне хватит, и он как раз за час управится. А, Дэвид?

- Я могу, конечно, я… да, я иду, - он встал и выглядел очень возбужденным. – А зачем? Я правильно тебя понял, что…

- Думаю, что ты правильно меня понял. Одна из моих дочерей там, внизу. Я думаю, что она наблюдала за тем, как я воспарил сюда, на вашу базу, после чего залезла в «ягуар» и смотрит теперь оттуда на меня. Я также думаю, что и остальные меня слушают из другого «ягуара» и «пантеры», но они сейчас далеко… Сами, послушай меня, - я наклонился к камере, - Дэвид сейчас спустится и возьмет тебя сюда к нам, хорошо? Ему можно доверять, понимаешь? Мы должны показать тебя, потому что иначе никто и никогда не поверит, что я не сошел с ума.

- Так я иду? – все так же возбужденно переспросил он.

- Разумеется. Надеюсь, ты и Сами понравитесь друг другу.

Дэвид пулей выскочил из переговорной, чуть не снеся столик с горшками с какими-то кустиками, а я, развалившись в кресле и не обращая внимания ни на Франсуа, ни на Билла, не смотря даже в камеру, словно сам себе начал пересказывать основные вехи всего того, что случилось за это время.


Войдя в переговорную, Сами подошла ко мне и уселась мне на коленки. Я прямо шкурой почувствовал, как на Земле начался всепланетный припадок. Хотя нет, блин. Припадок там начнется через десять минут, но сейчас мне вполне было достаточно лиц Билла и Франсуа. А судя по лицу Дэвида, он уже влюбился без памяти в мою пупсу. До меня дошло, что пуританская Земля не без проблем воспримет двенадцатилетнюю девочку с вполне уже средними грудками, одетую лишь в шортики. С другой стороны, смотрят же они кино про голых аборигенов Австралии… переживут. А вот иссиня-черный цвет ее кожи и зеленые «белки» глаз… да, это, конечно, вызовет фураж, как писал классик.

- Теперь я могу продолжить тему Мэйфлауэра, - начал я, притиснув ее к себе. – Представьте себе, что на Марсе есть вот такие вот марсианки и марсиане. Разумеется, они связаны с человечеством весьма конкретным образом, но ведь и те американцы, которые заявили о себе как о нации и вступили в битву с метрополией не на жизнь, а на смерть – они тоже были отнюдь не потомками индейцев.

- Прости, Макс, ты что… ты хочешь сказать, что ты и твои дети… заявляете о себе как о нации марсиан и объявляете Марс вашей собственностью?! – Несчастный Франсуа просто не знал, как ему реагировать – то ли смеяться, то ли быть серьезным, то ли еще как-то поступать. К этому он, конечно, готов не был.

- Совершенно верно. Так что я конечно сочувствую планам землян насчет освоения или покорения Марса, но если это можно было сделать пятнадцать лет назад, то теперь, извините, вам придется принять как факт, что Марс больше не является объектом завоевания. Марс принадлежит марсианам.

- Господи, Макс, что ты говоришь? – Франсуа окончательно потерял самообладание и сейчас говорил скороговоркой, зажевывая звуки. – Что ты говоришь? Ну это же смешно, Макс, ну в самом деле, ну какие марсиане, какие права, какой Мэйфлауэр, что за детские речи, что за фантазии…

- Детские речи, говоришь? – с некоторой угрозой в голосе произнес я. – Это ты мне сейчас будешь читать лекции о ребячестве и о детском лепете? Авторитетом, что ли, меня раздавишь? Ты свой авторитет изливай на своих детей и внуков, а со мной, будь так добр, говори спокойно и без наездов. Я, между прочим, не обязан тут сидеть, и если захочу – встану и уйду.

- Нет, Макс, ты не так меня понял, извини. Но…

- Какие тут могут быть «но»? Дэвид, - я развернулся к нему, - разве я что-то непонятно излагаю?

- Мне вполне понятно! - почему-то радостно поддакнул он. – Определенно понятно!

- Вот и замечательно. Так что, уважаемые земляне. Вы хотели шоу? Вы его получили. Марс – наш. Мой и моих детей. Так что пожалуйста, не надо нас осваивать и уж тем более завоевывать. Мы сами освоимся. Спасибо, конечно, что привезли нам вот все это, - я обвел рукой воображаемые окрестности, - а теперь вам пора домой. Я надеюсь, что между нашими планетами, между нашими государствами наладится взаимовыгодное сотрудничество, ведь и нам есть что предложить, и вам.

Франсуа явно был вне себя. Он просто разевал рот и то начинал смеяться, то, задирая брови, слушал меня.

- Вам это будет, наверное, не слишком трудно понять, уважаемые земляне, но как у вас, так и у нас тут есть своя культура, свои обычаи и привычки, и свое право жить в соответствии со своими культурными обычаями мы ценим превыше всего.

- Послушай, Макс, ну неужели ваши… культурные особенности так уж безмерно далеки от того, как живем мы? – Пошел в наступление Франсуа.

- Безусловно. Именно «безмерно далеки», как ты и выразился.

- Например в чем?

- Перечисление займет слишком много времени.

- У нас полно времени, Макс!

- Ах ну да, я забыл… и все-таки мне сейчас не хочется на этом акцентировать свое внимание.

- Ну хотя бы приведи пример!

- Ну вот вам пример, - я положил руку на грудку Сами, погладил ее, стиснул сосочек и отпустил. – У нас считается, что дети тогда дозрели до сексуальных и эротических чувств и действий, когда им этого хочется. Вот так и точка.

- Но ведь ты не будешь отрицать, Макс, что эта ваша «культурная особенность» является лишь тем, что ты вложил в головы своих детей?

- Я как раз буду отрицать. Если ты считаешь, что эти дети настолько тупы, что им можно «вложить» что-то в головы – продемонстрируй это, вложи ей что-нибудь в голову, например объясни ей, почему она не должна заниматься сексом несмотря на то, что ей это приятно. Пожалуйста, вперед, Франсуа. Что же ты медлишь? Ведь истина о том, что детям секс воспрещен и вреден, является настолько самоочевидной для тебя, что ты легко и непринужденно сейчас всем нам это объяснишь и докажешь. Ну или, как минимум, «вложишь в головы». А? Что-то я не вижу энтузиазма…

Франсуа как-то беспомощно задергался, но ума у него хватило не ввязываться в это безнадежное предприятие.

- Вот… так что, уважаемый землянин, во-первых не стоит оскорблять нас, марсиан, изображая нас идиотами, которым можно всякую чушь «вложить в головы», а во-вторых, уж если вы хотите принести нам «дары культуры», то позаботьтесь, чтобы не получилось так, как это было с индейцами, африканцами и прочими аборигенами, которые поплатились за вашу «культуру» миллионами жизней. Короче говоря – со своим уставом к нам не суйтесь. Тут вас ждут не оболваненные недоумки, а люди, которые годы своей жизни потратили на самообразование, на исследование себя и окружающего мира. Я, кстати, не удивлюсь, если окажется, что Сами прочла не меньше книг, чем ты. Ведь ты у нас человек занятой – летать на Марс надо, карьеру двигать, семьей заниматься… а мы тут бездельники, у нас по сути ничего и нет кроме удовольствия от познания себя и окружающего мира. Мир объектный, так сказать, у нас слишком скуден, чтобы слишком сильно захватить нас в свои дела… я не говорю об этом как о благе, не подумай, просто напоминаю о том, в каких условиях мы тут выживали.

- Извини, Макс, я правда не хотел быть грубым… и Сами, ты тоже меня извини, я просто неудачно выбрал слова.

- Ты выбрал те слова, которые лучше всего выразили то, о чем ты думаешь, - за словом в карман Сами никогда не лезла… ну оно и понятно, прожить двенадцать лет с таким человеком, как я…:)

Франсуа опять-таки хватило ума не ввязываться с ней в вежливую перебранку, и он предпочел перевести тему.

- Как же вы представляете свою жизнь тут, в качестве…э… самостоятельного субъекта международного права?

- Так же, как и все остальные. Мы хотим найти точки соприкосновения наших интересов. Нам есть что предложить Земле в обмен на поставки материалов, оборудования, технологий.

- Например?

- Туризм. Это первое, что приходит в голову. Но вообще-то я должен честно сказать, что как-то мало думал на эту тему. Я вообще в последние годы очень редко думал о том, что кто-то прилетит с Земли, а до этого у меня и не возникало такого отчетливого самоосознания как представителя отдельной, собственной культуры. Но туризм – это очевидный ответ. Насколько я понимаю, туристов можно перебрасывать по параболической траектории, на что потребуется около семидесяти дней – пусть и раз в два года, я прав?

- Да, что-то около того, - вставил Дэвид. – Но летать можно чаще, чем раз в два года, просто перелет будет занимать не семьдесят, а девяносто или сто двадцать дней – в общем, это не так существенно для тех, кто хочет устроить себе такое путешествие.

- Учитывая, что тысячи люди отправляются в длительные круизы, в которых я бы не сказал что полно впечатлений, это кажется вполне реальным. Потом… я думаю, что NASA очень заинтересуется сотрудничеством и возможностью оборудовать здесь обсерватории, стартовые площадки для дальнейшего освоения космоса… нет? Думаю, что да. И потом, космический лифт можно построить и тут, чтобы выводить на орбиту для последующей отправки на Землю грузовых кораблей. Я не фанат разной добывающей промышленности, но если все сделать с умом, не хищнически, то на Марсе можно добывать немало ценного сырья, например неокисленные редкие металлы… вот пусть добывающие корпорации и думают, что им отсюда таскать на Землю. Уверен, что такие разработки уже велись.

- Для науки это неоценимый источник, - вставил Дэвид. – Исследование целой планеты, исследование существующих тут форм жизни, включая вот и новых марсиан…

- Да, точно. Не сомневаюсь, что сюда с удовольствием отправят свои исследовательские миссии множество разных университетов.

- Да, это все звучит… эпично, я бы сказал, - подытожил Франсуа, и судя по его голосу, он снова обрел уверенность в себе. – Но Макс, все-таки эти фантазии имеют очень слабое отношение к реальности, давай говорить прямо. Может быть в самом деле имеет смысл выделить какое-то пространство для того, чтобы… марсиане могли здесь и дальше жить, чтобы мы их не тревожили особенно…

- Резервации? – перебил я его. – Концентрационные лагеря? Мило, да:) Спасибо на добром слове, конечно. Ну, Франсуа, я на самом деле не надеялся на то, что я вот скажу вам, что это наша земля, и вы так улыбнетесь и пожмете руку. История человечества, знаешь ли, очень показательна и многому может научить того, кто хочет учиться… Конечно, вы попробуете взять нас нахрапом, раздавив, окружив колючей проволокой. Видимо, за последние полтора десятка лет человечество не очень сильно изменилось, ну это вполне естественно.

- Ну почему сразу «концентрационный лагерь», Макс? Заповедник. Национальный парк, если хочешь. Если хочешь – отдельное государство!

- Ты имеешь полномочия раздавать территории Марса под государства?

- Я нет, но я лишь обсуждаю…

- Что бы мы тут ни обсуждали, Франсуа, на Земле важные дяди в серых костюмах сядут и все за нас с тобой решат, и окромя резервации я ничего от них не жду. А если ты ждешь, то ты не очень адекватен, по-моему.

- Нам просто нужен цивилизованный диалог…

- По типу того, какой конкистадоры вели с индейцами?

- Те времена канули в Лету, Макс. Мы же цивилизованные люди.

- То же самое говорили о себе и конкистадоры. С нами будут говорить только с позиции силы, разве нет? Сначала нас поставят на место, запрут в клетках, а потом милостиво выделят пару квадратных километров, и уж тем более – никаких обсуждений нашей «культуры», правда? Насколько я помню, с австралийскими аборигенами обошлись очень «цивилизованно», когда всплыла та же тема детской сексуальности. Тебе напомнить? Те правила и установления, те нормы социального поведения, которые у нас существуют, не будут никогда никем приняты, ни в рамках заповедника, ни за колючей проволокой резервации, и ты это знаешь не хуже меня. Именно это я, на самом деле, защищаю.

- То есть ты хочешь превратиться в замкнутую общину со своим уставом, противоречащим существующей морали?

- В общину, которая сохраняет свои ценности. А насчет замкнутости, то как я уже говорил, мы не против сотрудничества. Мы не против того, чтобы сюда приезжали на работу люди. Мы не против того, чтобы давать марсианское гражданство тем людям, которые принимают наши ценности и готовы работать на благо не только свое, но и Марса. Я не знаю как сейчас, но когда я улетал на Марс, Европа задыхалась под тяжестью проблем с тем, что мусульмане отказываются перенимать западные ценности. Они даже не собирались их терпеть, не то что «принимать». Я такой ошибки не совершу. Я и тогда считал это ужасной глупостью, когда цивилизованную страну наводняют люди с доисторической моралью и с непременным желанием перековать неверных в правильном направлении. Это не сильно отличается от феномена коммунизма, когда советский народ в едином порыве пытался опутать весь мир колючей проволокой счастья. Кстати как сейчас, они все еще пытаются завоевать мир и насадить диктатуру пролетариата? Так вот с нами этого не произойдет. Это через океан можно пустить сотню кораблей, которые высадятся на берег земли обетованной и наведут там порядок огнем и мечом, а чтобы попасть на Марс, это вам не море переплыть, что бы по этому поводу ни говорил Дэвид:)

- Ну я так… фигурально…

- Вам придется принять это, дорогие земляне. Вы прекрасно уже должны знать на своем опыте, что война – самая дорогостоящая ошибка в современную эпоху. Тем более – война с Марсом, в которую придется вкладывать безумные средства. И поддержат ли вас ваши избиратели, которые вынуждены будут жрать черствый хлеб и жить в сарае только потому, что правительство тратит все деньги на какие-то железяки, которые полетят завоевывать какой-то кусок камня в космосе??

- Я все никак не могу понять, Макс, о какой войне ты все говоришь. – Голос его перестал быть таким приторно вежливым и появилось раздражение. – Просто мы прилетим сюда и начнем тут работать, вот точно так же, как работают Дэвид и Билл. Но прилетят уже не двое, конечно, а двести или две тысячи. Причем тут война? Не будет никакой войны, ты же сейчас не воюешь с нашими людьми?

- Я понял твою мысль, - кивнул я. – Ее можно перефразировать так: «мы приедем, захватим вашу землю, насрем на вас и раздавим и не заметим».

- Да господи, ну почему ты все так понимаешь?

- Я понимаю все ровно в том смысле, который вытекает из твоих слов. Ты решил посоревноваться со мной в здравом смысле и логическом мышлении? Тебя ждет разочарование, Франсуа, я тебе уже на это намекал.

Теперь он уже смотрел на меня с нескрываемой враждебностью.

- Насчет «приедем и раздавим». Франсуа, тебе легко говорить об этом, болтаясь там в стратосфере, но вот здесь нас четверо. Каков будет расклад, если земляне прямо сейчас приступят к реализации проекта «приедем и что хочем то и сделаем»?

- Ты зря переводишь все на конфронтацию, Макс… - укоризненно покачал он головой. – Я ведь не политик, я просто говорю, что думаю, а принимать решения будут другие люди, облеченные властью, не надо вот так в штыки…

- Вот и я говорю, что думаю. Я же не кусаюсь, как видишь, а вполне мирно сижу в кресле и общаюсь:) И пока мы общаемся, мы общаемся, а как начнется «что хочем то и будем», то нам придется защищаться. Кроме того, Франсуа, необходимо учитывать, что среди тех установлений, которые являются неотъемлемой частью нашей культуры, есть немало таких, которые встретят горячее одобрение, тайное или явное среди множества землян, и в этих условиях вам будет не так легко нас раздавить.

- Да никто вас не давит, Макс, хватит уже нагнетать! Ты вот лучше приведи пример…

- Например, вопрос о свободе слова. У нас здесь полная свобода слова. И если предположить, что кто-то заявит «всех землян надо убить», то он не понесет никакой ответственности, и если бы мы создали свой кодекс, а его видимо придется создать, то в нем не будет ничего предусмотрено в качестве преследования за высказывания, будь это мнение или призыв. Отвечать за поступки должны те, кто их совершает. Если вот сейчас Билл скажет «давайте убьем Макса», меня это никак не трогает, это не наносит мне ущерба, не стесняет моей свободы, короче говоря – мне совершенно похуй. Но вот если после этого Дэвид возьмет дубину и замахнется на меня и попробует ударить, то вот это прямым образом стеснит мою свободу хотя бы тем, что мне придется защищать свою жизнь. И именно Дэвид должен нести ответственность, хоть он и не произнес ни слова. Вот такое у нас тут отношение к свободе слова.

- Сила пропаганды… - начал было Франсуа, но я его перебил.

- Нет никакой силы пропаганды. Есть сила глупости. Если человек настолько глуп, туп и агрессивен, что призывы к агрессии приводят к тому, что он берет дубину, то именно он и должен нести ответственность. Современный человек сам отвечает за свою голову и свои руки, за свою образованность и способность рассуждать. Информация доступна. Бери и пользуйся. А если не хочешь, если хочешь оставаться тупым и глупым, то неси за это ответственность – вот моральный фундамент нового времени, марсианского, я бы сказал, времени.

- Может быть это сработает в условиях, когда популяция однородна, как у вас, и когда есть жесткий «фейс-контроль» при приеме людей в качестве рабочей силы… но в наших условиях это не сработает – слишком много вот этих «тупых», и не в наших силах резко изменить соотношение умных и глупых.

- Я и не предлагаю вводить этот принцип на Земле, - парировал я. – Я говорю о том, что этот принцип очевидно прогрессивен, и что мы намерены его отстаивать тут, на Марсе, и многим землянам это будет симпатично, и единой вот такой позиции типа «марсиане уроды какие-то» у вас не будет, что серьезно ослабит любые попытки заставить нас продавиться. Или вот например вопрос о религии. Весь этот бред про «оскорбление религиозных чувств», все это религиозное мракобесие – тут, на Марсе, религия не будет иметь никакой силы никогда, нигде. Если сюда приедет верующий инженер, пусть верит сколько ему угодно, но своей верой он не может размахивать, пытаясь заставить кого-то «уважать» его веру и выполнять какие-то религиозные предписания. Более того, проступок, совершенный из религиозных соображений, будет полагаться проступком с отягчающими обстоятельствами, как если бы человек был по своему выбору пьян. Хочешь пить – пей. Хочешь быть пьяным от водки – будь, пока это никому не мешает. Хочешь быть пьяным и тупым от религии – ради бога, пока это, опять таки, никому не мешает. Такое радикальное отрицание каких-то привилегий, связанных с религией, тоже вызовет немало симпатий.

- Чертовски интересное у нас интервью получается! – довольно произнес Франсуа.

Он уже снова впрыгнул в седло добродушного ведущего шоу и, как мне показалось, окончательно решил, что я спятил, и что вести со мной такого рода дискуссии просто смехотворно и не входит в формат шоу. Расслабился и я, поскольку стало непонятно – что тут сейчас можно сказать. Все-таки это шоу, и конечно это удобная площадка для всяких заявлений, но нельзя же рассчитывать на то, что какие-то серьезные договоренности и обсуждения могут произойти. В этот момент я почувствовал себя обезоруженным. Пока он на меня наскакивал, мне было понятно – что и как я могу оборонять на словах, но сейчас, когда он снова переводит все это в формат шоу, любые серьезные высказывания начнут восприниматься как просто прикол, как нечто неуместное и даже глупое. Фактически, если бы я попытался продолжать всерьез развивать эти темы, я бы тем самым расписывался бы в своей неадекватности. И что теперь… дальше отвечать на вопросы типа «а что ты чувствовал, когда…»?

Внезапно краем глаза я уловил быстрое движение, и в тот же миг Дэвид сорвался с места огромным, тигриным прыжком, явно недооценив то, что сила тяжести тут лишь четыре десятых от земной. Поэтому он почти уже перелетел через пригнувшегося Билла, и только извернувшись как кошка, схватил его и сбил с ног. Они покатились по полу, а я лишь сидел с открытым ртом. Физиономия Франсуа тоже была так себе… Сами соскочила с моих коленок и встала, наблюдая за борьбой, напружинив мышцы. Несмотря на такую небольшую силу тяжести, в нашей жизни было очень много физической активности – и в силу необходимости, и просто для удовольствия, поэтому даже двенадцатилетняя марсианка вполне могла бы оказать серьезное сопротивление крупному землянину, учитывая еще многолетние тренировки в джиу-джитсу и боксе, которые являлись приятными хобби.

Но принимать участие в борьбе не пришлось. Дэвид без особого труда взял Билла на болевой и, восстанавливая дыхание, прилег на него.

- Макс, сделай одно дело, - произнес наконец он. – У входа есть желтый ящичек…

Билл снова задергался, но Дэвид прижал его сильнее, и тот затих.

- В нем возьми оружие, там три комплекта – один тебе, один для девочки, а один для меня. Принеси сюда их, будь другом…

- Оружие? – изумленно переспросил я. – На кой черт вам здесь могло бы понадобиться оружие?

- Макс… - почти укорил он меня, - есть люди, которые везде ищут повода применить оружие…

- Да, я как-то забыл об этом… Сами…

Уловив мой взгляд, она скользнула к выходу из переговорной и спустя полминуты вернулась с тремя штуковинами, которые и были, видимо, пистолетами.

- Чтобы вы могли ими воспользоваться, их нужно перепрограммировать, поэтому пока просто держите при себе, а свой я возьму… - оттолкнув Билла, Дэвид встал и взял оружие из рук Сами. – Билл, давай договоримся, что это последняя твоя глупость на этой базе, хорошо? Формально, если ты не подчинишься, ты совершишь тяжкое преступление, и на Земле тебя ждет сам знаешь что.

- Я хотел защитить нас! – огорченно выпалил Билл.

- Я хочу, чтобы прежде всего ты соблюдал субординацию и выполнял мои распоряжения без самодеятельности, это понятно?

Билл кивнул и встал с пола.

- А что касается «придем и сделаем че хочем»…

Я решил, что Дэвид говорил это мне, но, оказывается, он обращался к Франсуа.

- Хочу тебе напомнить, что здесь у нас есть оборудование для антиметеоритной защиты. И оно уже установлено. Конечно, оно имеет предохранитель, чтобы случайно не пульнуть боевым лазером в орбитальный комплекс, но это дело пяти минут… поэтому, Макс, на этот счет вам можно быть совершенно спокойными. Если кто-то прилетит сюда с пушкой побольше, чем этот пистолет… то вам отсюда будет чем ответить, а смонтировать такую же лазерную пушку на орбите невозможно при современных технологиях, да и попасть ей куда-то в этих ущельях, тем более, в то время как болтающийся на орбите комплекс будет предельно уязвим. Просто вот… хотел от себя добавить… так что мирные переговоры и соглашения – это, по сути, путь, который никому не обойти, ни вам, ни им.

- Как еще повелось у людей исстари, пока не начнешь размахивать большой пушкой, никто тебе не предложит ничего хорошего, - пробормотал я, поглядывая на Билла, но тот, видимо, больше не имел вариантов.

- Вот и постройте на Марсе что-нибудь свеженькое! – улыбнулся Дэвид.

Я снова откинулся в кресле и хмыкнул.

- Построить… построить с нуля, на другой планете, новую цивилизацию, сделав резкий шаг вперед вместо поступательного многосотлетнего хождения вперед-назад… это да… это задачка суперинтересная… но чисто технически я не вижу препятствий. Но сколько же всего надо будет сделать! Ведь сейчас я наверное не вижу и одного процента всего того, что надо будет построить, зафиксировать в документах и договоренностях…

- Будут же помощники.

- Наверняка. И наверняка их будет много. И я даже знаю, на кого я могу рассчитывать в первую очередь, кто первым получит гражданство Марса и сможет принять участие во всем этом проекте… честно говоря, сейчас это воспринимается как-то… как сон. Неужели можно вот так взять и начать? Но ведь мы уже начали.

- Похоже на то:)

- Ты ведь с нами?

- Хотелось бы.

- Чтобы предоставить тебе гражданство Марса, сначала мы должны составить технологию формального опроса кандидата на предмет его готовности принять социальные нормы нашего общества, а для этого их надо в явном и понятном виде сформулировать, ничего не упустить…

- Этим я и могу заняться. Если вы не против.

Он посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Сами. Она в упор смотрела на него в ответ своими темно-зелеными глазками, и по его лицу было видно, что никакого напряжения это в нем не вызывает, и морда у него была такая, словно он купается в ее взгляде.

Спустя несколько секунд Сами перевела взгляд на меня, хмыкнула и пошла к выходу.

- Лично я не против, - сказала она и захлопнула за собой дверь.


Глава 17.


Стиль ведения переговоров, обусловленный расстоянием между Марсом и Землей, вполне устраивал меня, но, кажется, частенько приводил в бешенство моих оппонентов и даже партнеров:) Все-таки ждать ответа по пятнадцать минут на свою реплику – это совершенно не соответствовало тем стереотипам общения, что были общеприняты на Земле. Мне же это было очень удобно по нескольким причинам. Во-первых, никому в такой ситуации не хотелось лить воду, что делало общение максимально конструктивным. Во-вторых, у обоих сторон было время взвесить свою позицию. Ну и в-третьих, это позволяло мне не залипать в переговорах, а заниматься тем, что актуально здесь и сейчас, отвлекаясь ненадолго, когда приходило ответное сообщение.

А актуального было чрезвычайно много. В каком-то смысле меня спасало то, что мы начинали почти что с самого нуля и не могли по объективным причинам развивать слишком бурную деятельность, прежде всего в связи с ограниченностью ресурсов и людей. С момента такого спонтанного провозглашения независимости прошел год, и за этот год произошло многое. Как и можно было предположить, никто на Земле всерьез не воспринял мои заявления, но с другой стороны, и предпринимать какие-то меры им было не с руки, поэтому все как-то замерло в состоянии неопределенности, и я старался обратить эту неопределенность в свою пользу, тихой сапой заключая одно соглашение за другим.

Были и громкие высказывания в нашу поддержку, были и воинственные заявления о необходимости прижать нас к стенке и восстановить порядок, но одно дело – сидеть у себя на кухне или где-нибудь на ассамблее и производить впечатление на коллег и избирателей пышными речами, и совсем другое дело – совершать практические шаги, каждый из которых стоил бы миллиарды и имел бы совершенно непредсказуемые последствия и весьма сомнительную рентабельность. Для того, чтобы освоение Марса стало рентабельным, необходим комплексный подход. Построить инфраструктуру для добычи полезных ископаемых, для проживания там людей – это стоило бы фантастических средств, которые, однако, окупились бы на порядок быстрее, если совместить это с туристическим проектом, если опираться на поддержку уже существующих наработок и живущих тут марсиан, поэтому, если в первые полгода я довольно ревниво и с опаской наблюдал за тем, как то в Московии, то в Китае, то в США вспыхивали те или иные амбициозные проекты по созданию альтернативной базы на Марсе, то потом я плюнул и махнул рукой. Все эти проекты были хороши только в программных заявлениях и протоколах о намерениях. Когда же поднимался вопрос финансирования, то оказывалось, что желающих нет, и чем дальше продвигались развитие моих проектов, тем меньше было желающих выкидывать десятки миллиардов на альтернативные проекты, которые заведомо будут отставать на десяток лет и, кроме того, встречать активное наше сопротивление.

По сути, нас отчасти спасло именно это несерьезное отношение к нашему отделению, потому что если бы земляне сумели как-то оперативно собраться и предотвратить наше постепенное развитие, то шансы бы у них, конечно, были бы очень существенные хотя бы в силу того, что мы без поставок с Земли развиваться бы не смогли. Но о каком-то единстве на Земле не было и речи. Россия только что рассыпалась на части, и их взаимная ревность друг к другу и к бывшей метрополии, которая сейчас именовалась Московией, делала невозможным какое-либо их серьезное участие в столь далеком от них во всех смыслах проекте, как покорение Марса. Китай больше тратил сил на то, чтобы избежать участи России, и поскольку ситуация там лишь обострялась, то и им было сейчас совершенно не до космоса. США и Европа были на порядок больше озадачены развитием своих баз и проектов на Луне, поэтому единственными, по сути, активными игроками были крупные корпорации, которые так и так сторонились политики, и восстановлению мифической имперской позиции Земли в Солнечной системе предпочитали конкретный коммерческий интерес. Этим я и пользовался изо всех сил, полагая, что чем больше крупных корпораций и влиятельных частных инвесторов завязнет тут, в моих проектах, тем более сильным будет становится мое лобби на Земле, тем больше все они будут озадачены укреплением моих позиций, поскольку это влечет за собой и рост их финансового благополучия.

Конечно, в первую очередь я уделял внимание тем, кто зарекомендовал себя авантюристом, хотя бы отчасти, и довольно быстро заручился содействием Гугла в своем туристическом проекте. В обмен на пятидесятипроцентное финансирование проекта они получали двадцать пять процентов акций, и остальные двадцать пять я разделил между двумя десятками других крупных частных инвесторов, при этом они принимали мое условие в том, что никакого влияния, кроме консультативного, на принятие решений они оказывать не могли. В этом была главная суть моего подхода. Каждый проект, который я собирался открывать тут, в обязательном порядке должен был быть акционирован, и около двадцати процентов акций должны выкупаться инвесторами, чтобы они были кровно заинтересованы в успешном развитии. Первый проект – самый важный, конечно, поэтому в нем я решил отдать пятьдесят процентов акций, чтобы заинтересовать акционеров по максимуму. Но в том, что касается управления проектами, отдавать даже часть своей власти я никому пока что не намерен. В будущем, когда наше положение тут укрепится, я не буду возражать против того, чтобы здесь создавались частные самоуправляемые предприятия, в которых, конечно, марсианское государство всегда будет иметь долю своей прибыли.

Чисто политический аспект нашей жизнедеятельности сначала меня несколько пугал, но потом до меня дошло, что если люди из политики делают нечто грязное и утомительное, то это не значит, что и я обязан делать то же самое. Поэтому первое, что я сделал в этой области, это провозгласил принцип полной политической открытости. Никаких закулисных переговоров и соглашений, никаких секретных пунктов к договорам, никаких двуличных переговоров за спинами партнеров – полная открытость. Реализовать это оказалось чрезвычайно просто, что еще раз доказало, что если политика – грязное дело, то лишь потому, что свинья всегда грязь найдет. Каждое достигнутое соглашение вывешивалось на сайте правительства Марса. Если чего-то там не было, значит оно и не имело никакой силы. Если там что-то есть, значит оно и именно оно имеет силу и именно в том виде, в котором оно там изложено. По сути, к принципу безграничного уважения к частной собственности я добавил и принцип безграничного уважения к достигнутым договоренностям, и это невероятно все упростило. Захочешь ли ты инвестировать в страну, где твоя собственность в любой момент будет национализирована? Вряд-ли. Захочешь ли ты инвестировать свое время, интеллект, свой труд в создание договоренностей, если ты знаешь, что с большой вероятностью завтра или через год все будет перевернуто с ног на голову? На Земле выбора нет – вся политика такова. Тем более охотно партнеры общались со мной, зная, что мы декларируем категорическое неприятие денонсирования соглашений, какими бы благовидными ни были бы причины. И это чрезвычайно все упростило, и сложнейшие вопросы решались в результате быстро и эффективно. Самой моей большой, пока что, политической победой было завершение восьмимесячных переговоров с правительством Чили. Сначала это казалось нереальным – чтобы какая-то самопровозглашенная власть на каком-то кирпиче, болтающемся в космосе, вошла в официальные переговоры с правительством обычной земной страны, и в самом деле, потребовалось пройти через целую цепочку посредников, первый из которых был сагитирован Фрицем. Но зеленые бумажки – это, в конечном счете, и есть квинтэссенция политики. Мое предложение по сути было крайне простым. Ссылаясь на уже достигнутые договоренности о создании первого марсианского отельного комплекса и на активную работу в этом направлении, я апеллировал к их алчности в хорошем смысле этого слова. По сути, сделка, которую я им предлагал, давала им одни плюсы. Со своей стороны я обещал открыть банк в Чили, который бы выполнял функции госбанка Марса, и все те гигантские, многомиллиардные финансовые потоки, таким образом, шли бы через Чили, давая им не только материальную выгоду, но и особый политический вес в мировом сообществе. Можно только представить себе – какую материальную и политическую выгоду получила бы страна, через банки которой шли бы все финансовые потоки, связанные с инвестициями в только что открытую Америку, с торговлей с ней. А тут речь идет не о континенте, а о целой планете. Я предлагал заключить соглашение на пятьдесят лет, и спустя этот срок правительство Чили имело преимущественное право на продление этой договоренности. Марс, со своей стороны, имел право отмены соглашения лишь в том случае, если бюджетный дефицит на протяжении четырех кварталов подряд будет превышать три процента. Не слишком жесткое условие для страны-лидера в своем регионе, которая стремится и дальше эволюционировать в технологически и экономически развитое государство… Взамен я хотел, правда, довольно многого по современным меркам - чтобы они разрешили острову Фрица отделиться от Чили в самостоятельное государство, внеся при этом значительную сумму на развитие социальных проектов метрополии. Конечно, еще пятнадцать лет назад это было бы совершенно немыслимым на волне истерических хватательных имперских рефлексов, но к своему удовольствию я обнаружил, что сейчас ситуация изменилась, и довольно существенно. Более пятидесяти стран за это время разделились на группы более мелких государств, и конечно же, в ближайшие же последующие годы выяснилось, что это имеет чрезвычайно благотворный эффект, ведь граждане отделившихся стран испытывают стремительный рост социальной и экономической активности. Одно дело – жить в какой-то абстрактной России, где ты вообще никто, где твои инициативы никому не нужны и не имеют даже призрачных шансов быть кем-то замечены, не то что реализованы. И совсем другое дело - жить в Иркутской республике или в Карельской федерации или в Вольном Кенигсберге, когда никакие политиканы и коррупционеры из Московии, прикрываясь репрессивными полицейским и судейским аппаратами, не могут начать говорить тебе – что тебе делать и как тебе жить. Резко выросло количество экономических и политических экспериментов, что многократно ускорило социальную и политическую эволюцию землян, которые теперь могли принимать к сведению все результаты удачных и неудачных экспериментов. Конкуренция из чисто экономического термина превратилась и в политический, и стремление государств становиться особенно привлекательными для иммиграции состоятельных, квалифицированных,  адекватных и трудолюбивых граждан очень быстро привело к крайне позитивным сдвигам.

Ну и конечно, взамен я требовал политическое признание независимости Марса. И поскольку вопрос с госбанком надо было решать немедленно, я забросил аналогичные удочки в другие места, что подстегнуло чилийских политиков. В конце концов, для Чили вопрос отделения острова был с чисто политической точки зрения малозначимым, поскольку так и так это была частная территория, не ведущая никакой экономической деятельности, и все, что государство от этого имело, это жалкий налог на недвижимость. И все равно, когда вопрос окончательно разрешился, я чувствовал себя на седьмом небе от изумления и восторга - примерно так же, как когда заявил о независимости Марса. Более того, во время окончательных консультаций Фрицу удалось присовокупить к своему новоявленному острову-государству восемь соседних небольших островов, выкупив их территорию и оплатив переселение на материк и социальную интеграцию их крайне незначительного местного населения. Это было очень здорово. Увеличение жизненного пространства для населения Пингвинии хоть и не было актуальным именно сейчас, но, учитывая активный его прирост, должно было бы стать актуальным в ближайшие десятилетия. Кроме того, Ларс перетащил свою базу на один из новых островов и перевел свою деятельность в полностью легальное поле. Хотя лично я думаю, что наиболее одиозные социальные эксперименты он продолжал проводить на старой базе, чтобы не создавать политических проблем своей новой родине…

Вообще стремительное раздробление государств-монстров на мелкие политические образования оказало еще один крайне благотворный эффект. Если раньше, к примеру, авторитарная и дикая Россия могла махать нефтегазовой дубиной и, брызгая слюной, грозить своими солдафонами, идущими парадом по Красной Площади мимо мавзолея с трупами Ленина и Путина, и если раньше это могло приводить к изоляции от экономического сотрудничества сразу с одной шестой части суши Земли, то сейчас лично мне было глубоко наплевать на то, что президент Московии госпожа (с позволения сказать) Хузулина на вчерашнем заседании парламента толкнула эпохальную речь о том, что марсианский спрут опутывает Землю своими богопротивными замыслами и щупальцами, и что всем миром надо дать отпор этим махровым фашиствующим баклажанам без роду и племени.

Я придвинул компьютер и еще раз пролистал запись ее выступления. Некоторые пассажи были совершенно восхитительны, равно как и перлы из последующего выступления премьер-министра Хулонова. Теперь мне на это было наплевать, и я даже был рад этому, поскольку сей факт скорее подталкивал, из чувства противоречия, к сотрудничеству с нами все государства от Желтого до Черного морей на территории бывшей империи зла. Все-таки удивительно – насколько последовательно, столетие за столетием, Московия со своей православной дубиной разрушала все прогрессивное, умное, живое, подчиняя своей злобной энергии огромные пространства. С другой стороны, всегда ведь кто-то будет опережать других, а кто-то плестись в затхлом вонючем охвостье. Удивительно именно та вековая последовательность и неизменная преемственность в злобности, деструктивности, человеконенавистничестве и мракобесии, которой добивался этот монстр, безжалостно и с непременным успехом уничтожая любые и всякие ростки свободомыслия, предпринимательства, личностного развития. Так что пусть Хузулины и Хулоновы упражняются в своей риторике, мое дело – продолжать свое дело, и в частности – то, что отнимает большую часть нашего времени сейчас - надо заканчивать строительство первой марсианской жилой зоны, которая под единым куполом соберет в себе целый мини-городок, включающая и коммерческий VIP-отель (пока еще только лишь для очень богатых людей), и комфортную жилую зону для уже работающих тут на постройке космического лифта инженеров, условия жизни которых на данный момент могут компенсироваться лишь высокой зарплатой и энтузиазмом участия в освоении новой планеты. Здесь же, под тем же куполом, заканчивается постройка бизнес-центра, в котором уже размещается штаб-квартира первого на Марсе предприятия по добыче полезных ископаемых.

Вопрос с добычей ископаемых решился довольно просто – проще, чем я думал. Следующая же после первого прилета Дэвида экспедиция притащила с собой еще в пять раз больше груза – сразу после того, как было достигнуто рамочное соглашение с Гуглом, и поскольку их главный коммерческий интерес заключается именно в добыче полезных ископаемых, то на этом они и сделали акцент – на разведке. В долинах Маринера копаться особенно не стали – все-таки далековато от главной базы, не говоря уже о кратерах и вулканах, хотя именно там и лежат, скорее всего, главные минеральные ценности Марса, а вот в ущельях Лабиринта Ночи покопались, и не без успеха. Я бы даже сказал – с большим успехом, если судить по той активности, которую гугловцы развили по итогам разведки. Конечно, железо, хром, молибден и никель таскать на Землю смысла нет, зато они прекрасно пригодятся тут, а вот разведанные здесь в приличных количествах вольфрам, золото, особо чистые рубины, лютеций, европий, уран, самарий, палладий, торий, платина, кобальт, рутений, родий – вот все это крайне перспективно с экспортной точки зрения. В одиночку даже Гугл все это не потянул бы, конечно, поэтому постоянно шла работа по привлечению новых инвесторов, и поскольку инициатором тут уже выступали не мы, а собственно Гугл, собаку съевший на бизнесе, то дела шли неплохо. Одним из недавних «уловов» оказались Sony и Hitachi, ищущие принципиально новые направления бизнеса. Вообще-то я изначально пытался играть на соперничестве японцев, американцев и корейцев, подогревая их интерес намеками на успешность продвижения переговоров с их конкурентами.

Я также приветствовал привлечение пусть и не очень крупных, но технологичных и активных компаний, чьи навыки, капиталы и патенты нам могли бы пригодиться, и когда недавно обретший самостоятельность и вынырнувший из забвения SAAB захотел взять подряд на поставку комбинированных вездеходов, способных преодолевать усложненный рельеф типа того, что мы встретили в Волчьем Каньоне, и предложил отличные условия, я с радостью согласился.

Парадоксально, но именно то, что на Земле не особо приветствуется – производство с мощными выбросами тепла – очень понадобится нам тут, ведь даже небольшое повышение температуры атмосферы приведет к высвобождению воды и углекислого газа из полярных шапок. Вода нужна нам, а углекислый газ – растениям. Так что в этом смысле и развитие производства, и работа ядерных реакторов играет нам на руку и является самостоятельным шагом к терраформированию Марса.

Если через два месяца мы по плану закончим купол, то работа тут закипит так, что все предыдущее покажется детской игрой. Купол за счет того, что состоит из нескольких слоев, заполненных озоном, метаном и другими газами, защитит нас от радиации, создаст внутри более комфортную температуру, которую мы доведем до оптимальной уже своими средствами. Он же создаст защиту от крайне неприятной для производства и жизнедеятельности всепроникающей марсианской пыли, ведь еще пройдет немало времени, пока эта пыль не схватится корнями мхов и трав и не превратится в почву тундры и альпийских лугов. Кварцевое стекло с какими-то нанопримесями, в которых я еще не разбирался,  придающими ему огромную прочность, составляют сегменты купола, которые могут выдержать падение трактора:) И все же энергию падения даже небольшого метеорита они выдержать не смогут, да и не должны. За счет того, что купол строится в глубоком и достаточно узком ущелье, лишь очень вычурно летящий метеорит может достичь нас, и в этом случае пострадает всего лишь одна секция, которая будет тотчас заблокирована и затем быстро заменена. В целом это оказалось проще, чем я думал.

Исследовательский центр – предмет моего особого интереса. Производство, бизнес, вовлечение корпораций, налаживание коммуникаций – это все одна сторона дела. Лишь одна, пусть и самая важная сейчас. И нельзя позволить этой части разрастись больше, чем необходимо. Нельзя из средства превратить ее в цель. А цель – создание тут, на Марсе, заповедника, в котором будет приятно жить и марсианам по рождению, и тем, кто получит гражданство согласно определенным критериям натурализации, и китам с псинами, которые живут тут уже миллионы лет, и животному миру, который мы притащим с собой и приучим жить тут. Огромное предвкушение возникает при мысли о том, что мы начнем исследовать море, ну или моря, и поддерживающих их в жидком состоянии гейзеров, само существование которых уже загадочно и проливает совершенно новый свет и на устройство коры Марса, и на его геологическую историю.

- Макс, есть новости. – Раздался голос Реми из компьютера.

Валяясь в горячей ванне, я отключался от всего, оставляя включенной только связь с пупсами, плавая в своих мыслях о прошлом, настоящем и, чаще всего, о будущем. До окончания строительства отеля еще три месяца, но валяться в горячей ванне можно уже сейчас. Ванны, выдолбленные из цельного куска камня, производят впечатление:) Теперь, когда третья экспедиция привезла спецрейсом стационарный мощный реактор, энергии у нас на порядок больше, чем мы могли бы использовать с учетом всего, что запланировано построить, включая заводы, отели и прочее. Система фильтров очищала воду, забираемую из моря, потом проходила ее минерализация, чтобы вода становилась такой, к какой мы, люди, привыкли, а использованная вода использовалась на плантациях. Любопытно, но для урожденных марсиан минеральный состав воды, вызывающий чувство максимального комфорта, отличался от того, который нужен был мне. Не то, чтобы это было существенно, и пока что мы использовали одно и то же оборудование, но все же интересно. Наверняка, это связано с отличиями в коже, ведь кожа марсиан отличалась не только цветом, но и даже просто наощупь – она была более плотной, более упругой, и я предполагал, что в их коже больше коллагена. Это мы уже скоро проверим, так как установка медицинского исследовательского оборудования в исследовательском корпусе уже почти была закончена.

- Давай, Реми, что там?

- Информация от Каталины. Следующим рейсом прибудет двенадцать ще́нок! Здорово?

- Мда… - я почесал в затылке. – Придется поработать, ведь роддом еще не готов, придется все делать вручную.

- Справимся… это ведь будет в сто раз легче, чем с было с Умой и Сагой…

Ее голос немного погрустнел. Несмотря на то, что Уму и Сагу она никак не могла знать лично, все равно с годами у пупсов возникла симпатия к ним и привязанность, в основном на основе моих рассказов, и когда мы отправляли их на Землю, расставаться было грустно. Так и нет ясности, удастся их вернуть к жизни, или уже нет. Во всяком случае, хуже пока не становилось, и хотя прогнозы врачей были крайне пессимистичны, мы решили не сдаваться. Фриц устроил у себя специальную палату для них. Первый позитивный сдвиг, во всяком случае, уже был – они стали понемногу обрастать мышцами и подкожным жиром, и из скелетин, в которых они тут превратились, они стали понемногу превращаться в девушек. Удивительно, что объем висцерального жира, как оказалось, сохранился на оптимальном уровне, и я думаю, что тут не обошлось без псин, которым, в принципе, было выгодно как-то так повлиять на физиологию девушек, чтобы они были способны и дальше рожать.

Каталина, как выяснилось, отлично прижилась на острове и активно занималась селекцией новичков, и когда я рассказал о своей идее повышения популяции марсиан, она загорелась этой идеей и развила бурную активность, в которую потом втянулась и Клэр. Если Клэр занималась первичным поиском и отбором кандидатов, мотаясь по миру, то Каталина больше проводила окончательные собеседования, опираясь на свой огромный опыт в селекции людей, и на ней лежа задача проводить полное предполетное инструктирование, контроль юридических аспектов. Очень необычно было спустя столько лет снова начать общаться со всеми ними. И я, и они изменились очень сильно, так что мы решили, что наилучший способ снова начать узнавать друг друга – это вести какую-то совместную деятельность. Думаю, что и в самом деле это было оптимальным решением, и если сначала при мысли об общении с Машей и Клэр у меня возникали не только ажиотаж и всплески пронзительной влюбленности, но и опасения на тот счет, будем ли мы так же близки друг к другу, как раньше, то теперь при мысли о том, что первую группу ще́нок будет сопровождать Клэр, никакой тревожности и сомнений уже не возникало. Будет охуенно, когда она прилетит.

- Конечно, теперь будет легче, это ясно. Но вообще двенадцать… это как-то неожиданно:) Неожиданно много. Я привык… слишком привык к тому, что вас шестеро, а тут сразу прибавится двенадцать! Надо будет им имена подбирать:)

- Справимся. Я сейчас пойду посмотрю – что там с пространством на берегу, хотя можно и по-очереди их таскать…

- Я думаю, по-очереди даже лучше, чтобы не было лишней суматохи и толкотни. И надо сказать Дэвиду, чтобы он уже сейчас забронировал двенадцать мест.

- Уже сделала. Похоже, будет тесновато!

- Ничего. Под куполом места дофига, нам надолго хватит, просто построим следующее крыло, когда закончим текущую стройку.

- Иксам наверное стоит сообщить, чтобы ускорились?

- Да, неплохо бы.

«Иксами» мы называли компанию X-Mars, которая поставила перед собой амбициозную задачу – устанавливать двигатель на небольших астероидах, которых в наших окрестностях несравнимо больше, чем у Земли, чтобы, меняя их траекторию,  подгонять к Марсу и устраивать небольшое столкновение. Этот проект был перспективен, ведь в отличие от Марса и Земли, прошедших в своем геологическом развитии период дифференциации недр, в процессе которого под влиянием гравитации тяжелые металлы опускались вглубь, формируя ядро, на астероидах ничего такого не было, поэтому ценные металлы должны быть на них в количестве, существенно большем, чем мы могли бы найти тут или, тем более, на Земле. В качестве «посадочной площадки» мы выбрали плато между Павлиньей горой и Арсией, поскольку с одной стороны это достаточно близко от нас, чтобы наладить поставки метеоритного вещества с небольшими расходами, с другой стороны – достаточно далеко, чтобы не опасаться, что астероид приземлится нам на голову в случае ошибок. Ну и кроме того, это направление для нас стратегически важное, и всякие коммуникации в направлении гор Фарсида и Олимпа нам очень даже пригодятся в будущем. В соответствии с контрактом, иксы должны будут осуществить для нас пробный захват и доставку астероидов, состоящих из льда и, предположительно, являющихся выродившимися ядрами комет. Несколько кандидатов уже были определены и ждали своего часа. В том случае, если такой способ доставки воды на Марс окажется перспективным, то это очень серьезно облегчит нам жизнь, учитывая и то, что их не надо будет сажать прицельно, а можно фигачить ими в произвольные точки Марса. С другой стороны, можно было бы прицельно сажать такие водяные астероиды на равнину Эллада, уровень которой на семь километров ниже среднемарсианского уровня, и где таким образом мы могли бы постепенно попробовать воссоздать настоящее поверхностное жидкое море, когда температура и давление на Марсе подошли бы к приемлемому для этого уровню, что необходимо для поверхностных резервуаров воды в отличие от нашего пещерного моря, вода в котором оставалась жидкой и не кипела при таком слабом марсианском поверхностном давлении из-за достаточного насыщения подземной атмосферы метаном и азотом - в результате жизнедеятельности организмов и в силу изолированности этого пространства конфигурацией туннелей, ведущих вниз. И тогда в будущем именно на берегах Эллады могло начаться освоение восточного полушария Марса, но до этого еще очень и очень далеко, конечно…

По нашей договоренности, иксы пока что пользовались нашей инфраструктурой, но в ближайшем будущем должны были перебраться поближе в Фарсиде. Поскольку в этом проекте было пятьдесят процентов нашего акционерного участия, а в целом около двух десятков компаний принимали участие в его развитии, вопросы взаимоподдержки и всяческого сотрудничества решались, конечно же, максимально эффективно – в этом и был смысл такого перекрестного акционирования. И тем не менее, надо пнуть Роджера – директора астероидного проекта, чтобы он больше налегал на бытовую инфраструктуру, чтобы максимально оперативно выгрузить туда сотрудников и не занимать места здесь.

Роджер был одним из тех сотрудников, прибывших на Марс, с которым я почти никак вживую не пересекался. Он работал тут по контракту и не собирался оставаться на постоянное проживание и не претендовал на гражданство, поэтому у меня и не было стимула как-то близко с ним знакомиться. Лично мы встречались буквально пару раз и то лишь потому, что он - директор проекта, а директоров я хочу все-таки знать не только заочно, но и прощупывать в личном контакте, а все остальное общение уже велось исключительно по видеосвязи.

- А как остальные ребята? – Поинтересовался я. – Ведь одно дело просто рассуждать и мечтать, и совсем другое дело… они-то как насчет этих двенадцати? Ведь теперь уже совсем скоро, через три месяца они прилетят, а еще через девять…

- Да все отлично! А почему бы нам относиться к этому как-то иначе, Макс?

- Не знаю, ну просто спрашиваю.

- Все отлично, короче. У Васки значит праздник! – довольным голосом продолжала Реми.

Впрочем, я никогда и не видел ее недовольной…

- Да, идея оказалась плодотворной… черт, все-таки ужасно интересно, что из всего этого получится.

- Мы тут уже все прыгаем от нетерпения!

- Ладно, я понял в общем, отлично. Если все так рады и довольны, если все так быстро продвигается, то так тому и быть.

Реми отключилась, и я вздохнул. Если так все будет идти и дальше… то разговоры о «популяции марсиан» перестанут быть умозрительной натяжкой. Ведь это в самом деле превратится в новую человеческую популяцию. Человеческая популяция марсиан…

Идею придумала Васка, ну и ребята конечно тут же ее подхватили. Я не сомневался, что среди наших на Земле тоже найдется горячая поддержка, что и получилось. Нам не хотелось, чтобы марсиане по рождению оставались меньшинством на собственной планете. Конечно, мы сейчас разрабатывали и Конституцию, и положение о гражданстве, точнее о гражданствах, и чилийцы принимали в этом активное участие, но где-то на заднем плане с самого начала крутилась мысль о том, что марсиане по рождению пока что – всего лишь крохотная кучка, которая может просто потеряться, не прижиться среди новоприбывших, какими бы замечательными людьми они бы ни были. Отсюда и идея – по контракту приглашать на Марс женщин, которые должны будут здесь зачать ребенка с помощью искусственного оплодотворения, ну или, по желанию, естественным путем с кем-то их тех, кто живет тут. Кай и Рик проявляли столько энтузиазма на этот счет, что я думаю, без Кая точно не обойдется:), а вот Рику, увы для него, придется подождать полового созревания, ведь несмотря на то, что он давным-давно в курсе, что секс предназначен отнюдь не только для рождения детей, прибывшие с Земли девушки и женщины вынуждены будет следовать законам своих стран, согласно которым влюбленность, нежность и секс с мальчиками является тягчайшим уголовным преступлением. Чудны дела твои, господи…

Условия контракта предполагают, что во все время вынашивания ребенка они обязуются столько, сколько потребуется, входить в контакт с псинами с тем, чтобы в итоге родился именно «марсианин по рождению». Здесь было сразу два слабых места. Во-первых, мы не могли гарантировать девушкам, что это не скажется нежелательно на их здоровье, но этот вопрос решался достойной медицинской страховкой, и кроме того мы покупали их обязательство после возвращения на Землю проходить ежегодное обследование на протяжении тридцати лет – именно для того, чтобы накапливать доказательную базу об отсутствии вреда (во что мы конечно верили). Во-вторых, не было гарантии, что когда дело дойдет до дела, девушки не впадут в паранойю или прочие фобии. На этот случай мы покупали их обязательство предоставлять нам возможность вводить их в бессознательное состояние перед процессом контакта, и все равно гарантии не было, ведь каким бы тщательным ни был отбор, как бы ни были уверены девушки в том, что они согласны, в реальности все могло повернуться по всякому. Каталина даже соорудила симулятор, в котором девушки испытывали некие странные ощущения от введения в их письки чего-то непонятного, а на мониторе при этом видели анимационные картинки, как некие существа, похожие на настоящих псин, соединяются с ними так, как это и будет в реальности.

Мне казалось, что вряд ли кто согласится на все это по доброй воле,  и что придется искать женщин из нищих стран, для которых по сути выбора и нет, подвергаясь, таким образом, общественному порицанию за то, что пользуемся бедственным положением женщин из третьего мира, чтобы подвергать их антигуманным экспериментам. С этим могли бы быть проблемы, потому что одно дело – что мы там делаем сами по себе, и другое – как мы обращаемся с земными женщинами. Но реальность превзошла все мои ожидания. Огромное количество женщин и девушек, независимо от их национальности, обеспеченности и образования, буквально рвались стать щенкой. Наверное, многих восхищала возможность космического путешествия и проживания на Марсе, которые доступны лишь очень богатым людям. Других прельщала фантазия стать одной из родоначальниц марсиан. Третьи, конечно, привлекались финансовыми условиями, которые были более чем щедрыми. В итоге Каталина и Клэр вместо работы по уговариванию, к которой они морально готовились, получили работу церберов, задача которых состояла в том, чтобы отсеять самых лучших. В понятие «лучшести» мы включали и генетику кандидатки, и ее личностные качества, и чисто внешнюю привлекательность, за что тут же получили, конечно же, негативную прессу и обвинения в расизме, гитлеризме, антисемитизме, империализме и коммунизме. Проводя всю эта работу на территории теперь уже независимой Пингвинии, со всех сторон граничащей лишь с Чили, мы не испытывали особой обеспокоенности насчет этих нападков.

Что беспокоило меня несколько больше, так это вопросы интеграции новых урожденных марсиан в марсианское сообщество, где им придется видеть вокруг себя так много непохожих на них землян, и так мало похожих на них урожденных марсиан. Меня беспокоила вполне ощутимая вероятность того, что это могло привести к нежелательным психологическим эффектам - от чувства ущербности до чувства превосходства. Со своими шестью пупсами я возился сам, я проводил с ними огромное количество времени попросту вынужденно, поэтому у меня было сколько угодно возможности влиять на них, разговаривать, ласкаться, обучать. Но сейчас все будет по-другому, ведь их будет сразу двенадцать, а не двое за несколько лет, да и я занят по уши. И естественно, что этим мы не ограничимся. Мы решили, что после первой партии сделаем перерыв минимум в один год, чтобы, используя имеющееся теперь у нас медицинское оборудование, детально и пошагово следить за развитием детей, и следующая порция, если все окажется в порядке, конечно уже будет насчитывать не десять и не двадцать человек. Сейчас об этом совершенно не думалось, было полно других, актуальных вопросов, а значит, что думать придется тогда, когда вопрос свалится на меня неожиданно. И все-таки, конечно же, я ни единой минуты не сомневался в том, что сам по себе эксперимент чертовски интересен и совершенно необходим. Этому быть, это уже неизбежно. И на самом деле, мои шестеро вполне справятся с двенадцатью, да и дальше мы как-нибудь разберемся. В конце концов, Пингвиния наверняка предоставит нам неисчерпаемый человеческий ресурс для воспитания марсиан совместно с моими пупсами. Разберемся…

Я взглянул на часы. Пора вылезать. На мониторе мигали давно полученные с Земли сообщения, но тот, кто привык ждать пятнадцать минут ответа на свою реплику, привыкает ждать и дольше, втягиваясь в этот специфический ритм общения со мной, который никогда не может быть самостоятельным процессом, а может лишь быть вкраплением в какие-то другие дела. Вот Фриц что-то написал, это должно быть интересно. Занимаясь вопросами международного признания Пингвинии, попутно он представлял и мои интересы, увязывая обычно два вопроса сразу в один. Переговоры с Западно-Сибирской Федерацией продвигаются успешно – ну это, скорее всего, просто потому, что им сейчас хочется вставить какую-нибудь палку в колеса Московии, от которой они с таким огромным трудом совсем недавно отделились, и как только Хузулина устроила свой агрессивный демарш, поднявший ее рейтинг (ну разумеется…), они немедленно активизировали рассмотрение документов и, как кажется, через пару недель официально нас признают, во всяком случае МАС (Международное Агентство по Сепаратизму) нас в этом уверяет. Удобно, конечно, что на волне массовых сепаратистских процессов появились международные агентства, обеспечивающих правовое сопровождение отделения и контроль за легитимностью референдумов. С их помощью очень легко заключать межправительственные соглашения о взаимном признании, о разделении полномочий и диппредставительствах и прочем и прочем. Даже беглый просмотр списка документов, которые целесообразно оформить и подписать при отделении, вызывает некий приступ паники, но при грамотном ведении дел все оказывается довольно быстро и не так уж сложно. Неожиданно проявили инициативу валлонцы. Ну, а впрочем, что за комплекс неполноценности… пора от него избавляться. Марс и Пингвиния – довольно ценные партнеры, надо сказать, так что не удивительно, что Валлония хочет опередить Фландрию в налаживании контактов. Так же было, когда наперегонки нас признавали Андалузия и Астурия. Так что на этот счет можно не тревожиться. В то время как мировые лидеры еще могут быть озабочены тем, что Марс окончательно ускользает из-под влияния, и в связи с этим делать вид, что наш статус сейчас бессмысленно даже всерьез обсуждать, небольшие страны типа Южного Тироля, Савойи и Ниццы подходят к делу совершенно прагматично. Все-таки насколько бесконечно сложнее все это было каких-то шестнадцать лет назад…

Я пролистал другие сообщения. Сами и Кай прислали что-то насчет идей о гражданствах. Здорово, конечно, что они увлеклись этой темой. И здорово, что Дэвид им активно помогает, и особенно здорово, что и Маша втянулась в этот процесс – это позволяет нам с нею обмениваться идеями, спорить, заново как-то притираться друг к другу и заново начинать ощущать, что все-таки мы, несмотря ни на что, остались самыми близкими людьми.


Глава 18.


- Нет и не может быть никакого равенства, - твердо произнес я, и Роджер удивленно откинулся на спинке кресла, как-то неловко улыбаясь и рассматривая меня, словно чудную зверушку. – А что тебя удивляет, Роджер? Что ты на меня вытаращился?:) Какое может быть равенство между тобой, например, и каким-нибудь мудаком с Земли, который сидит как важный прыщ, уверен что жена и дочь должны его обслуживать, а сам не имеет ни малейшего представления ни о поясе Койпера, ни о цианобактериях, ни о Булгакове или Стругацких, и мозг которого содержит единственную извилину от фуражки? Ты в самом деле считаешь его равным себе? Человека, который никогда не задумывался о связи нежности и сексуальности, о справедливости и цензуре, о деструктивности семейного сектантства и оптимального подхода к образованию детей и о прочем и прочем. Никогда он о таком не думал, не думает и не будет, и более того – если ты сунешься к нему со своими идеями и размышлениями, он не улыбнется неловко и не сообщит, что ему это неинтересно. Он даже не отмахнется равнодушно, отвернувшись к телевизору. Он тебя обматерит, возненавидит, решит что ты уёбище ничтожное, которое нужно сломать, посадить в тюрьму и вправить мозги. И вот такое вот «нечто», что язык не поворачивается назвать человеком, ты считаешь равным себе? Вот правда считаешь?

- Если так ставить вопрос, сравнивая…

- А иначе его ставить и нельзя, - перебил я его. – Когда и если вот прямо сюда войдет такое уёбище, составляющее, могу тебя уверить, не менее девяноста процентов мужского населения бывшей Российской империи, ты будешь говорить о равенстве? Или ты захочешь сделать так, чтобы это больше никогда тут не появлялось? А если сюда придет нормальный такой бюргер из Австралии или Вирджинии и начнет тут, закатывая глаза, петь гимны во славу божию? И он точно так же будет тебя ненавидеть за любые твои вопросы, за то, что ты отказываешься читать молитвы перед едой и говорить, припевая, разные «доброе утро» и «как дела»? С точно такой же единственной извилиной, просто немножко более окультуренный, привыкший, что морду бить – неэтично, а ненавидеть за любое движение мысли – нормально и правильно. Ты тоже будешь говорить о равенстве?

- Макс, а как может существовать мир без равенства? Ты хочешь, чтобы появились граждане первого сорта и второго? Граждане десятого сорта?

- Вообще-то именно это мы и хотим сделать, - рассмеялся Кай, сидя на коленках у Дэвида и как-то несколько двусмысленно, с точки зрения нормального земного обывателя, поеживаясь на нем. – Гражданство первого и второго сорта. И третьего. И десятого.

Роджер пришел к нам поболтать и застал меня, Дэвида и Кая за обсуждением вопросов гражданства, и я не увидел ничего нежелательного в том, чтобы посмотреть на его реакцию на те или иные наши идеи. Как и девушки, прилетающие по контракту родить нам марсиан и обязанные сразу после этого вернуться на Землю, так и Роджер собирался вскоре вернуться на Землю, правда уже по собственному желанию. Он был глубоко привязан к своей земной жизни, и  несмотря на то, что глубоко увяз тут в проекте добычи и исследования астероидов, носящихся в великом множестве между орбитами Марса и Юпитера, сильно скучал и по своей семье, и вообще по всему тому, к чему он привык на Земле. Вряд ли он задержится тут больше, чем еще на год – не дольше, чем потребуется для того, чтобы в целом подготовить проект для дальнейшего развития, чтобы затем управлять им с Земли. Будучи интеллектуально весьма развитым человеком, он был при этом, несомненно, носителем вполне традиционных для Земли ценностей, так что у нас не было никаких особых личных, так сказать, точек пересечения помимо чисто производственных вопросов, и появлялся он у нас вот так, чтобы просто посидеть и поболтать, довольно редко.

- Гражданство десятого сорта? – Рассмеялся он. – На Земле это вряд ли поймут и одобрят… а вы не боитесь, что когда-нибудь и вас признают людьми третьего сорта?

- Чудесная страшилка… - меланхолично заметил Дэвид, приобнимая Кая за плечи и нежно поглаживая его темно-фиолетовую спинку. – Да еще и с подменой терминов. Это нехорошо – подменять термины, Роджер, это недостойно ученого:).

Улыбнувшись, он шутливо погрозил ему пальцем и снова сосредоточился на своих ощущениях от необычно упругой кожи марсианского мальчика.

- Позволь, о какой подмене ты говоришь?

- Не люди третьего сорта, а граждане третьего сорта, - пояснил Кай. – В этом большая разница. Это лично для меня существуют люди более или менее близкие, а с точки зрения государства, ну или с моей же точки зрения, но когда я выполняю функции государственного служащего, существуют граждане более или менее адекватные, и делать вид, что все типа «равные», значит прямиком идти в ту же жопу, в которую пришли земляне со своими заигрываниями  в «равенство». Или ты одобряешь то, что в Провансе все женщины обязаны ходить в абайе, а в Померании, по недавним новостям, дефицит бюджета уже десять процентов, потому что люди предпочитают сидеть на пособии и тупеть, пока все не развалится, а пособия уже брать неоткуда, потому что дураков, желающих содержать армию бездельников, все меньше и меньше?

- Нет, ну это я конечно не одобряю… но что такое «гражданин третьего сорта» мне не очень понятно.

- Нам пока тоже это не очень понятно, - рассмеялся я. – Вот мы и обсуждаем варианты. Но суть при этом нам кажется очевидной. Нет равенства, есть равные возможности. Вот, я бы сказал, квинтэссенция того, что мы тут пытаемся на коленках создать. Люди рождаются равными – в этом сомнения нет. Никто не имеет никаких преимуществ ни в связи со своей расой, ни с социальным или финансовым положением своих родителей и так далее. Ты рождаешься равным, и это первый и последний момент, когда это равенство существует. Сразу после этого оно исчезает, чтобы никогда не вернуться. Сразу после рождения, после краткого момента состояния безусловного равенства ты попадаешь в мир равных возможностей, где равенства не существует уже по определению.

- Сразу после рождения? – изумился Роджер.

- Сразу. А что тебя смущает?

- Ну… как может ребенок в возрасте, скажем, одного месяца пользоваться какими-то возможностями?

- Сейчас этот вопрос чисто теоретический, конечно, - согласился я. – То есть вот так абстрактно, теоретически, я уверен, что и месячные дети уже проявляют себя по-разному, но это не имеет никакого значения, поскольку для вопроса о гражданстве имеет значения только та сфера деятельности человека, когда он активно вливается в окружающий его мир и начинает на него как-то влиять, чего ни месячный, ни годовалый ребенок делать, конечно, не может. А вот двухлетний уже может, кстати, это точно. В этом я уверен хотя бы по опыту наблюдения за Сучкой и Риком… но вопрос сейчас не в том, чтобы облизывать разные мелкие детали. Сейчас мы хотим решить вопрос в целом, а потом его уже можно уточнять и дорабатывать. Фактически, мы хотим создать систему баллов, которые человек может набирать. Чем больше баллов ты набрал, тем более высокий статус как гражданин ты имеешь. И, соответственно, тем большими правами и возможностями ты обладаешь. Например, вес твоего голоса при голосовании напрямую зависит от твоего количества баллов. Таким образом мы сохраняем демократию, но понятие «человек» у нас, фактически, заменяется на понятие «человек с тем весом, который ему удалось получить благодаря своему личностному развитию».

- Хм…, - Роджер взял со стола кусок самородного палладия и стал вертеть его в руках. – Но ведь вам придется каким-то образом расставить приоритеты, и не получится ли так, что, скажем, условные «физики» по умолчанию будут иметь приоритет над «лириками»? Как избежать цеховой дискриминации?

- Создав разумную систему баллов и корректируя ее по мере опыта, - ответил Дэвид. – Чтобы избежать дискриминации, надо просто изначально не вводить ее в систему, вот и все. Я могу увидеть тут ряд технических трудностей, но не вижу трудностей принципиальных.


- Да, мы думаем, - вставил я, - что если, во-первых, изначально исходить из антидискриминационных соображений, и если, во-вторых, согласно этой системе влияние того или иного человека будет тем больше, чем он более конструктивен, неагрессивен, несклонен к дискриминации и тупости, то мы вполне можем создать саморегулирующуюся систему. Я не говорю, что это будет просто сделать, но в любом случае это огромный шаг вперед в социальном устройстве человеческого общества. Прочь от разрушительной тирании и дискриминации, прочь от разрушительной тупой прямолинейной демократии. Мы возьмем лучшее от демократии и от меритократии. Вообще-то мне странно, что до сих пор этим вопросом не занялись в какой-то недавно появившейся мелкой стране, где вопросы политического и социального устройства так или иначе подвергаются пересмотру после отделения от метрополии.

- Для меня не странно, - пробормотал Роджер. – Просто это настолько… настолько сильно задевает инстинкты цивилизованного человека, воспитанного на идеях равенства…

- На догмах равенства, я бы сказал, - перебил его я.

- Ну пусть так… но все равно, это не менее шокирующе для обычного цивилизованного землянина, чем…

Его взгляд скользнул по обнаженным ляжкам Кая, которые Дэвид гладил и потискивал, и он замолчал.

- Настолько эта идея накопления «баллов гражданина» шокирующа и неприемлема, что ты готов ее отвергнуть даже несмотря на то, что она является несомненно прогрессивной и влечет за собой более разумное, комфортное устройство общества?

- Я не сказал, что готов ее отвергнуть… но с другой стороны… я и не уверен, что ее введение не повлечет за собой больше негативного, чем позитивного. Нет, поймите меня правильно, - он поднял обе руки, словно сдаваясь, - я не говорю, что идея плохая, просто она совершенно, ну совершенно идет вразрез со всем тем, что каждый цивилизованный землянин впитал с молоком, так сказать, своей духовной коровы:)

- У нас нет коров, - возразил Кай. – Наше молоко из порошка. Это, конечно, фигово, так как по вашим словам натуральное молоко намного вкуснее. Но у нас нет и сиськи, к которой мы бы присосались с отупевшим взглядом, отключив мозги и уповая на мудрость предков, духовные скрепы и прочую хуету. Мы руководствуемся собственным здравым смыслом, мы сами строим тут все.

- Я не против, совсем не против ваших экспериментов, Кай. Я просто говорю о том, какие мысли и сомнения у меня возникают. История человечества знает немало разных социальных экспериментов, последствия который были просто ужасны.

- Это не повод отметать эксперимент как таковой, - вступился я, - разве не так? Не тебе, ученому и инженеру, мне это объяснять. Давай мы отменим науку, апеллируя к ужасам атомной бомбардировки Хиросимы?

- Нет… науку не надо, пожалуй, отменять, - рассмеялся он, продолжая чуть ли не влюбленно рассматривать блестящий кусок палладия. – Иначе я не доберусь до Пояса Астероидов, не притащу оттуда множество вот таких вот прекрасных штуковин, и мы не сможем делать разные вещи… кстати, вы знаете, для чего мы в основном используем палладий тут, на Марсе?

- Мембраны для очистки водорода?

- Да. Водород исключительно легко проходит через палладий, а остальные элементы – хуй. Поэтому мы пропускаем водород с примесями через палладиевую мембрану, и на выходе получаем его в чистом виде, а водорода нам нужно очень много, поэтому мы запасаем его в том числе в специальных пористых веществах, которые так же состоят в основном из палладия, так как палладий отлично его обратимо аккумулирует. Редкий и дорогой элемент даже тут, на Марсе, а вот дайте мне время, и я заловлю для всех нас такой чудный астероидик, в котором этого палладия будет несметное количество. Вообще сам термин «редкоземельные металлы» скоро уйдет в лингвистическое прошлое, утратив свой практический смысл… да, ну это я отвлекся…


- Немного:)

- В целом я согласен с тобой, Макс. Согласен с вами. Ваш эксперимент очень интересен, тем более что он не влечет сам по себе никакой угрозы никому. Просто лично мне трудно представить, как все это сделать.

- Очень трудно представить, как построить ловушку для астероидов, если никогда не занимался космоинженерией, - подколол его Дэвид. – Когда-то надо начинать. Для меня несомненно, что идея имеет будущее, а значит надо начинать ее реализовывать. Кстати, вот лично ты хотел бы получить гражданство Марса?

- Я? Нет… я нет. Я земной человек, ребята. Мне оттуда никуда не деться, у меня там все…

- Я спрашиваю не о том, хотел бы ты жить тут или нет, а о том, хотел бы ты получить гражданство Марса, и сопряженную с этим возможность принимать участие в его развитии, принимать те или иные решения, участвовать своим голосом в голосованиях?

- То есть, стать гражданином Марса, оставаясь гражданином Новой Зеландии и живя на Земле?

- Да.

- Ну… в таком случае почему бы и нет. Да, это было бы любопытно. А что это даст вам? Хотя в общем понятно, да… Значит, вы будете предлагать гражданство Марса и землянам?

- Конечно. К чему приводит деструктивная изоляция мы уже не раз видели на примере земных цивилизаций… мы не хотим отстраниться и запереться тут. Мы хотим взять лучшее и развить его. Мы хотим сблизиться с теми, с кем мы можем быть близки, то есть с теми, кто наберет большое количество баллов в нашей системе и станет, таким образом, ценным гражданином. Ценным и в интеллектуальном смысле, и в финансовом, и в общечеловеческом, так сказать. Девочка, способная испытывать нежность и ласку, для нас так же ценна, как инженер, способный построить вездеход. Именно этот подход мы и должны суметь отразить в нашей системе присвоения баллов.

- Баллы за нежность? – изумился Роджер.

- Разумеется. В том числе и за нежность. Или для тебя не имеет значения – способен человек быть нежным, или он бревно?

- Для меня лично – имеет. Но мы говорим о значимости человека… о его величине в гражданском смысле, в смысле… хотя… если человек испытывает нежность, то это значит, что он определенным образом может влиять на окружающий мир, и конечно для меня это влияние более привлекательно, более важно, чем влияние холодного бревноподобного человека. Что-то в этом есть, да… но это же не диплом об окончании университета, получение которого зависит от независимых оценок сотен преподавателей в десятках разных дисциплин. Нежность… кто, черт возьми, способен дать оценку степени нежности человека, Макс?

- Ну, Роджер, - скривился Дэвид, - не надо только петь дифирамбы университетскому образованию тут, среди не чуждых образованию людей… мы прекрасно с тобой знаем, что среди обладателей одинаковых, в сущности, бумажек бывают как гении, так и идиоты, так что это еще посмотреть надо, в самом ли деле оценка Макса или Кая нежности того или иного человека менее объективна, чем диплом.

- Ну, это во многом зависит от нас, от того, насколько мы сами делаем наши образовательные институты разумными и… насколько мы можем избегать таких ситуаций, когда дурак получает бумажку, уравнивающую его с талантливым человеком…

- И тут все зависит от нас, - вмешался Кай. – Если ты погладишь меня по попке, то я могу сравнить это с тем, как это делает Макс или Сами и выставить тебе свою оценку нежности. И если это сделает еще десяток человек, то ты считаешь, что итоговая оценка нежности не будет достаточно точной?

- Думаю что будет. Значит надо будет гладить попки, чтобы получить оценку? Моя жена будет против, как мне кажется:)

- Нежность проявляется не только в том, как и что ты гладишь. А и в том, как ты смотришь, разговариваешь, реагируешь на проявление к тебе симпатии и нежности. И кроме того, если ты настолько убог, что позволяешь своей жене диктовать тебе, гладить тебе мою попку или нет, то это и означает, что в нашем, марсианском обществе, ты являешься недорослем, инфантильным подкаблучником.

Роджер как-то болезненно скривился и было понятно, что Кай задел его весьма чувствительно.

- Речь не о подкаблучности, Кай. Речь о взаимном уважении. Если для моей жены болезненен тот факт, что я кому-то глажу попку, то я и не хочу ее гладить, чтобы не делать ей больно…

- О.., - перебил я его, - ты зря полез в эту материю. Тут Кай тебя положит на лопатки, даже не задумываясь. Роджер, ты ведь имеешь представление о том, что я за человек, ну хотя бы самое общее. Кай учился у меня всему всю свою жизнь, тебе следует это понимать. Промывать ему мозги с помощью мантр типа «моя мама за меня переживает поэтому она меня бьет» - пустой номер.

- Я понимаю, - кивнул он, - понимаю вашу точку зрения, но не согласен с нею. Вопрос об ответственности человека за свои комплексы, за свою ревность… ведь часто это просто сильнее человека.

- Типа бедный человек на одной чаше весов, а грозная ревность на другой? – ухмыльнулся Кай. – Это она испытывает ревность, это ее ответственность. Это ее ответственность также в том, что она ни пальцем не ударила, чтобы попробовать разобраться со своей ревностью, и не ударит.

- Ты так хорошо знаешь мою жену? – с некоторой неприязнью поинтересовался Роджер, начиная смотреть на Кая несколько сверху вниз.

- Я вообще ее не знаю, - отрезал Кай. – Ты знаешь ее лучше, ты честный человек, ты близкий для нее человек, вот ты честно нам и скажи. Скажи, сколько ты получил от нее страниц с описанием анализа своей ревности. Скажешь? Нет? Тогда скажу я. Ноль. Я не знаю твоей жены, но я знаю, что ровно ноль страниц, ноль часов и ноль минут она потратила на то, чтобы попробовать разобраться в том, что такое ревность, почему она ее испытывает, как это влияет на твою и ее жизнь, нужна ли ревность и прочее и прочее. Поэтому не надо мне втирать тут про несчастную жертву. Она сама выбирает. И ты тоже сам выбираешь поддерживать ее в этой позиции, и с твоей точки зрения это проявление дружбы и уважения? А с моей – это предательство. Если твоя жена начнет отпиливать себе руку, а ты будешь ей помогать поддерживать пилу и называть это «уважением», то ты просто дурак. И если ты считаешь, что пила менее сильно калечит, чем ревность, то ты опять таки дурак. Я еще ты надменный дурак, потому что смотришь на меня свысока, хотя я что-то в этом разговоре не очень-то заметил проявлений твоего недюжинного ума. Ты умеешь рассчитывать параметры космических траекторий и в этом ты профи. Но почему-то это дает тебе право, как ты думаешь, смотреть свысока на меня и думать, что ты в свои пятьдесят лет несомненно умней меня. Покажи тогда свой ум, продемонстрируй, ведь пока что то, что ты тут говоришь, это детский лепет. Не это ли та самая объективность, которую ты так ценишь? Хочешь доказать свою способность строить космические аппараты – докажи, не это ли ты скажешь соискателю вакансии в твоем конструкторском бюро?

- Похоже, как гражданин я вам уже не очень нужен? – Язвительно поинтересовался Роджер, чувствуя себя все более и более неуютно тут, в нашей компании.

- Если это и есть демонстрация твоего ума, то крайне неудачная, - парировал Кай. – Ты получил бы довольно низкие баллы в том, что касается важных параметров уровня психического развития – и потому, что никогда, видимо, не задумывался всерьез о вопросах ответственности, ревности, нежности. И потому, что обидчив как коза, когда тебе прямо говорят о твоей некомпетентности в этих вопросах.

- Как коза, говоришь… - Роджер неожиданно заржал, как конь, раскачиваясь в кресле. – Да, Кай, ну ты меня прищучил, нет слов. Действительно, слышать такое вообще-то не очень приятно, а когда тебе это говорит ребенок, то как-то вот совсем… но ты прав, конечно. Вообще-то интересно, что у вас получится с этими «баллами гражданства».

- Я вообще несколько иначе представляю себе государство на Марсе, - перевел я тему, воспользовавшись удобным случаем перемирия. – Я представляю это так, что государство не должно иметь ни территории, ни собственности, тогда и не будет никакой этой вечной борьбы за власть, мотивированной жаждой обладания, жаждой власти.

- Я что-то тебя не очень понимаю, Макс… как это «нет государственной собственности»?? А чья тогда есть собственность?

- Частная. Я понимаю государство будущего как совокупность общественных договоров. Как совокупность частных собственностей.

- Я не понимаю… ну вот например…

- Ну смотри. Вот к примеру я тебе предложу стать гражданином Марса. Для тебя практически это будет означать следующее. Во-первых, ты можешь рассчитать свой индекс гражданства. Во-вторых, сообразно гражданскому весу, определяемому этим индексом, ты сможешь принимать участие в управлении Марсом. В-третьих, ты можешь вступить в систему договоров. Например, у тебя есть дом?

- Ты имеешь в виду на Земле?

- Да.

- Есть, конечно.

- Отлично. Ты можешь добавить свой дом в состав марсианского государства…

- Нет, спасибо! – запротестовал Роджер и засмеялся. – Коммунизм… это не мой, знаешь ли, конек. Ребята, вы коммунисты что ли?

- Погоди. Ты можешь добавить свой дом как недвижимость, как территорию в состав марсианского государства на определенных договорных условиях. Например ты не против, если бы я приехал к тебе в гости? Пожить у тебя недельку, чтобы попялиться на окрестности, погулять, получить впечатления от путешествия?

- Я? Нет, я не против.

- А если я приеду с Каем?

- О!... – снова заржал Роджер. – Нет, нет, я не против, конечно. Кай парень с норовом, но мне это нравится.

- Теперь допустим, что и я, и Кай, и Сами и другие марсиане имеют определенный индекс, который дает им право получит паспорт «гражданина Марса первой категории». Значит свой договор с государством Марса ты мог бы сформулировать так: «граждане Марса первой категории имеют право выслать мне запрос на проживание в моем доме». Или ты можешь сформулировать свой договор более детально сразу, если у тебя есть какая-то ясность. Например тебе понятно, что ты не хотел бы толкучки в своем доме, так что ты можешь заранее ограничить количество одновременно приехавших гостей тремя людьми, например. Ты неплохо знаешь меня, некоторых других граждан первой категории, так что у тебя есть серьезные основания полагать, что и другие граждане той же категории будут для тебя скорее всего интересными собеседниками, что с высокой вероятностью они могут стать приятелями.

- Хм… ну пока вас тут, марсиан, десяток человек, то конечно. А если вас, граждан первой категории, станет тысяча?

- Ты против того, чтобы появилась тысяча людей, которые нами воспринимаются как приятели?

- Я-то за, но… каждый ли из этих людей будет приятен мне?

- Нет, не обязательно. Но согласись, что есть обоснованное предположение, что скорее всего многие из них смогут стать тебе интересными, что со многими из них у тебя могут наладиться приятельские отношения. Мне кажется, ты не понял, Роджер. Твой дом остается всецело твоей собственностью, и этот договор, о котором я тебе говорю, это не имеющий юридическую силу документ, имеющий отношение к распределению прав собственности. Это лишь что-то вроде дружеского соглашения. Типа «ребята, если хотите, заезжайте в гости». При этом каждый гражданин Марса должен иметь свой идентификационный номер, и если кого-то конкретно ты не хочешь приглашать, ты попросту ставишь конкретно ему запрет на пользование этим приглашением. Но это не меняет сути того, что в целом ты встраиваешься в социальную сеть «марсиане», и твой дом, таким образом, включается в понятие «марсианского государства», поскольку вовлечен в некий инфраструктурный оборот. Теперь, когда я посмотрю на карту Земли, я увижу, к примеру, что в Окленде есть двадцать домов, включенных в эту сеть. Я могу посмотреть ту или иную дополнительную информацию о социальных взаимосвязях тебя и других граждан, сделать свой выбор и послать запрос. Получив подтверждение, я могу приехать к тебе и пожить недельку. Собственно говоря, такие сервисы уже так и так есть в интернете, но они лишены какой-либо привязки к статусу человека. То есть некий человек, будучи домовладельцем, получает какие-то оценки от его гостей, но вся эта система оценок болтается в воздухе и не привязана к единой платформе. Например Кай точно получил бы матерную оценку от какой-нибудь матроны за свою распущенность, в итоге его рейтинг стал бы низким, а для меня-то в этом какой смысл? Какое мне дело до того, что человек, который в моих глазах пустое место, низко оценил приятного мне человека? Эта же система, которую я предлагаю, вносит определенный фундамент, привязывает всю систему оценок к единому знаменателю. По-прежнему, разумеется, это все носит вероятностный характер, но это уже, тем не менее, хоть и вероятностный, но все же прочный фундамент. И в тот момент, когда ты решишь, что тебе все это надоело, ты просто снимаешь галочку в поле «я гражданин», и все! Из карты «территория Марса» твой дом исчезает. И никто тебе уже не напишет никаких запросов, и не приедут никакие гости – ты автоматически и мгновенно прекращаешь быть гражданином. Можно ли в подобных обстоятельствах как-то надавить на тебя? Угрожать чем-то? Шантажировать? Как только марсианское государство, по твоему мнению, переходит допустимые границы, бац, ты снимаешь галочку, и ты больше не гражданин. В этих условиях попросту отсутствует антагонизм между государством и гражданином. Государство может возродиться и исчезнуть, но твоя частная собственность, твоя совокупность твоих личных коммуникаций остается незыблемой. Разве это плохо?

- Прикольно… но получается, что такое государство как бы виртуально, что ли?

- Оно виртуально в том смысле, что является всего лишь объединением на добровольной основе. Социальной сетью. И оно совершенно не виртуально, а очень даже конкретно по тем возможностям, которые будут существовать на базе этого объединения людей.

- Но все же правовая защита…

- Это государство может вырасти только на базе существующих сейчас государств, конечно. Более совершенное вырастает на почве менее совершенного. Текущая государственная система незыблема потому, что именно она, пока что, обеспечивает защиту твоих прав личности, твоих прав на владение частной собственностью, и если кто-то из марсиан станет тебе надоедать вопреки тому, что ты его забанил, то именно полиция Окленда, существующая на твои налоговые платежи, вмешается по твоему запросу и обеспечит его посылание на хуй, а то и высылку за пределы страны с запретом на въезд, а то и прибегнет к еще более жестким мерам. То есть сейчас, поначалу, государство нового типа может вырастать только на почве сильной существующей государственной власти, обеспечивающей социальное функционирование. А как постепенно эти два типа государства будут прорастать друг в друга, как они будут видоизменяться – это я сейчас даже предположить не в состоянии. Что-то интересное, конечно, будет, это точно.

- Да, ребята… - Роджер потянулся в кресле. – Ну что, ну интересно, конечно… Но территория Марса тоже, значит, будет частной собственностью?

- Да. Сейчас она, по сути, в частной собственности у меня и моих детей… ну вот так получилось, так сложилась история. Но мы будем расширять список собственников. Активно будем расширять, кооптируя в него наиболее достойных, по нашему мнению, людей – именно они получат первую категорию гражданства. При этом каждый марсианин, независимо от категории, будет иметь право иметь и собственность, принадлежащую именно и исключительно ему. Я уверен, что очень многие из Пингвинии получат первую категорию гражданства – просто потому, что там уже заранее была проведена очень серьезная селекция, и стать гражданином Пингвинии уже по умолчанию означает пройти серьезный отбор.

- Я уверен, - вмешался Дэвид, - что такое государство будет на порядок, на два порядка эффективнее имеющихся, и более того, оно может серьезно оздоровить существующие, обычные государства. Просто потому, что такая система просто начисто срезает многие социальные болезни в тем большей степени, чем более оно распространено, чем более тесно оно пронизывает все общество. Ну представь себе, у твоего друга есть дача на море. Тебе тоже хочется, да?

- Это вопрос? – неожиданно оживился Роджер? – Да, кстати, давно хотел дом на берегу! У моего приятеля… ну ладно:), и что?

- Люди, которым очень хочется что-то иметь, склонны к неадекватным поступкам. Например ты попрешься в банк, возьмешь кредит и купишь себе дом. Все вроде замечательно, но… но во-первых, теперь ты работаешь на этот кредит, отдавая и часть стоимости дома, и проценты. Во-вторых ты обнаруживаешь, что этим домом ты пользуешься существенно реже, чем думал ранее. Отсюда – был ли смысл тратить столько? Отсюда дополнительные расходы на поддержание дома в порядке. В конце концов этот дом ложится на твой горб таким грузом, что ты начинаешь проклинать и его, и море, и банк и весь мир. Имущество, которым владеют люди, используется крайне неэффективно именно в силу недостаточно тесных социальных связей. Один обеспеченный человек может купить себе дом, после чего он может предоставить его в пользование своим друзьям. Ну своего рода таймшер. И этим друзьям уже не надо будет залезать в кредиты, они могут, во-первых, пользоваться этим имуществом, и во-вторых поддерживать приятные для себя социальные связи. Виртуальное государство обеспечивает таким людям ресурс поиска приятелей, можно и так сказать. Поставь свой дом в систему «территория Марса», открой туда условный доступ гражданам первой категории, или первой и второй и третьей, если твой опыт показывает, что и оттуда вполне можно черпать интересных людей, и знакомься, делай выводы, создавай свою систему допуска. Это позволит использовать недвижимость с удесятеренной, удвадцатеренной эффективностью. Это оздоровит семейные бюджеты, ведь теперь двадцать семей не будут влезать в долги и покупать слабо-нужный дом на берегу, а потратят свои деньги на образование, на развлечение, на что-то, что им в самом деле нужно.

- Довольно розовая картина, не находишь? – улыбнулся Роджер.

- Розовая, конечно.

- Почему всего этого не происходит на базе обычных социальных сетей?

- Потому что они совершенно оторваны от предметной реальности. В нашей социальной сети отношения между людьми и конкретная, весомая частная собственность переплетены. Став гражданином первой категории ты получаешь возможность не просто пиздеть в форуме, а принимать участие в непосредственном управлении судьбой Марса и всей системы марсианского государства с помощью веса своего голоса. Ты можешь совершенствоваться, чтобы твой голос был весомей. Став гражданином любой категории, ты получаешь доступ к системе взаимопользования частными территориями граждан.

- Макс, ну и это просто совершенно разная платформа для объединения людей, - перебил меня Дэвид. – Чтобы стать участником сообщества любителей попугаев, ты должен просто стать его участником, и все. Никто по сути даже не проверит, в самом ли деле ты любишь попугаев, или нет. Кроме того, любителями попугаев могут быть настолько разные люди, что при каком-то личном контакте у них возникнет ненависть друг к другу. В нашем системе такие вещи тоже возможны, конечно, и все-таки у нас есть фундамент, есть ориентир, который можно сформулировать как «уважение к личностному росту человека». Тот, кто повысил свой индекс, сдав экзамен по японскому языку, становится немножко более личностно развит чем тот, кто никогда в жизни не шевелил мозгами. Тот, кто повысил свой индекс за счет получения профессии сантехника или слесаря третьей категории или окончания первого курса астрономического факультета – эти люди получают некий объединяющий их опыт – опыт получения знаний и навыков. И чем больше знаний и навыков получает человек, с тем большим уважением от относится к тем, кто занят тем же самым. Это относится и к психологии, и к физике, и к дрессировке собак – неважно какие именно области знаний осваивает человек. Неважно, учится он устранять ревность, выращивать свеклу, запускать спутники или ремонтировать ванны. Он учится – вот что главное. Он не положил хер на свою жизнь. А вот чтобы расставить нужные акценты, как раз и потребуется начать продумывать и постоянно пополнять и совершенствовать систему начисления баллов. Это работа большая, но ее надо с чего-то начать. Вот и начнем.

- И кстати, такое сообщество будет более прочным. Вероятность того, что человек найдет интересных себе людей, вырастет, ведь у любого человека сильно ограничено время на поиск знакомых, и чем более эффективно он будет этим временем распоряжаться, тем больше вероятность того, что он будет в самом деле находить друзей, - добавил я. – В этом смысле система категорий и баллов станет инструментом, удобным для ориентирования. Несмотря на то, что сейчас, вроде бы, куча социальных сетей, люди в них по-прежнему сильно изолированы, и всякие виртуальные дружбы почти всегда основаны на примитивнейших дорисовках, что мгновенно выясняется при более или менее тесном личном контакте. Поэтому существующие сети не решают проблемы катастрофической разобщенности людей, что создает благоприятную почву для функционирования всяких злоебучих сект, в первую очередь сект семейных. Ведь намного проще запугать, оболванить, превратить в раба ребенка, который не имеет возможности пообщаться с другими людьми, узнать разные взгляды на разные вопросы. Труднее бороться с ревностью, когда кроме жены ты ни с кем и не трахаешься, и нет достаточно количества подруг, с которыми у тебя складываются какие-то интимные отношения. Тут замкнутый круг: существующее человеческое общество категорически разобщено, что усиливает сектантство, в первую очередь секты-семьи, что закрепляет и усиливает разобщенность.

- Ерунда какая-то, - смачно произнес Роджер, вылез из кресла и стал прохаживаться взад-вперед. – Ну это я в позитивном смысле:) А вообще, я тут прикинул… я думаю, сначала вам надо определить удельный вес той или иной стороны развития человеческой личности в общем индексе. Нельзя, например, допустить, чтобы только за счет развития в боевых искусствах человек приобрел бы такой же «государственный» вес, как и тот, кто занимается только развитием интеллекта – все-таки мозги поважнее мышц в том, что касается развития государства. И нельзя допустить, чтобы лишь интеллектуально развитый человек получил бы такой же вес, как и тот, кто развит психически, кто испытывает дружественность, нежность опять-таки, способность к совместной деятельности… ведь интеллектуалы первым делом перегрызут друг другу горло, что везде и происходит, это мы уже проходили… то есть получается, что надо придать определенный вес каждой стороне личностного развития человека… а вот как дальше, я пока не очень понимаю. А вы понимаете?

- Ну так… в общих чертах:) На самом деле мы еще и не приступали к детальной проработке вопроса в цифрах. Как-то все руки не доходят…

- Надо положить свои руки на этот вопрос, - авторитетно заявил Кай, взяв руку Дэвида и положив ее на кое-что другое… - Ведь уже скоро урожденных марсиан станет восемнадцать. Офигеть, восемнадцать!

- Ну, Кай, если уж на то пошло, то прежде чем родятся эти двенадцать, мы должны начать приглашать в гражданство первой категории пингвинцев и пингвинок… так что конечно, вопрос уже назрел и перезрел, а я пока что не понимаю даже самого принципа начисления баллов. Или мы возьмем некую максимальную величину, скажем тысячу баллов, разобьем эту тысячу на главные направления личностного развития, и каждое направление может получить свой максимум, и не более того. При таком варианте удобнее всего выставить некий баланс между разными областями, но что делать с тем, что один человек может достигать какого-то прогресса в разных областях?

- Я думаю, что вам надо пойти по принципу экспоненциального снижения значимости получения тех или иных навыков по мере их роста… я понятно выразился?

Роджер подошел к столу, взял планшет и стал чертить на экране линии.

- Каждая конкретная область навыков должна иметь свою точку насыщения. Ну допустим, что знание языков имеет число двадцать в качестве предела насыщения. Достиг определенного уровня в одном языке – получил, скажем, десять баллов. Два языка – пятнадцать, а вот три – уже только восемнадцать, а четыре и более – двадцать. Клево придумал?:) То есть я отталкиваюсь от значимости количества выученных языков – как для уровня развития самого этого человека, так и для меня как его собеседника. Человек, который выучил один язык, заметно отличается от того, у кого такого опыта нет. Тут и опыт тренировки памяти, и способность прилагать усилия, и тренировка интеллекта, возникающая просто от того факта, что человек может выражать мысли на двух языках, и прочее и прочее. Если человек знает два языка, то он получает заметный прирост в своих интеллектуальных качествах, особенно если это языки существенно разные, но этим пока можно пренебречь. А вот сильно ли отличается лично для меня человек, знающий два и три языка? Я бы так не сказал. Чувствую ли я разницу сам для себя, сравнивая себя, когда я знал два языка, и когда стал знать три? Лично я бы сказал, что некий прирост личностного совершенствования все равно достигается. А вот если я дальше развиваюсь в этом направлении, это конечно доставляет мне удовольствие, но с общественной точки зрения я уже не могу только за счет этого преодолеть некий предел, понятно?

- Понятно. – Кай соскочил с колен Дэвида и подошел к столу. – Если каждая область личностных навыков получит свою точку насыщения, свой предел роста, тогда как раз и получится сделать так, как ты предложил – взять некое число, являющееся суммой всех возможных точек насыщения, и индивидуальный коэффициент рассчитывать как отношение суммы, полученной человеком, к этому предельному числу.

- И если мы решим как-то сместить точки насыщения или добавить еще направления, то легко будет скорректировать всю эту систему – фактически, одним нажатием кнопки, это вопрос уже к программистам, и это элементарно, - поддержал Дэвид.

- Но собрать всю совокупность человеческих навыков в одну схему…

- А зачем, - перебил я Роджера. – Зачем именно сейчас нам заниматься этой гигантоманией? Надо просто следовать за реальностью.

- То есть?

- То есть разбивку каждой области по степени ее значимости конечно надо провести уже сейчас – интеллект, практические навыки, эмоциональное развитие и так далее. Но это, во-первых, работы на полчаса-час. А во-вторых, мы всегда сможем подправить коэффициенты, если увидим, что с нашей системой получается какой-то явный перекос. А дальше мы просто можем взять нас самих. Ну, я имею в виду «нас» в расширенном составе. Сначала мы введем в состав граждан человек сто-двести, может триста-пятьсот. У нас есть Пингвиния, так что это не проблема. Затем мы составим список всех тех знаний и навыков, которыми уже владеют граждане. На их основе мы и составим первый, самый грубый список, который позволит нам провести ранжирование среди граждан. Если появляется следующий гражданин, и если оказывается, что анализ его личности выявляет что-то, что мы не учли, то мы просто добавляем это в нашу систему, при необходимости внеся поправки в те или иные коэффициенты. Перерасчет индексов остальных граждан – дело секунды работы программы. И я не думаю, на самом деле, что повод для перерасчетов будет возникать часто, потому что какой-то новый навык не отменяет значимость других. Например у нас появится специалист по ракетной технике. Мы просто добавляем эту позицию к другим аналогичным, определяем ее удельный вес по сравнению с другими, аналогичными навыками, и все, не надо никаких перерасчетов.

- Я думаю, надо просто начать, - Роджер перестал пялиться в свои рисунки и выпрямился. – Так вот, глядя сверху на все это, сейчас это не кажется сложным. Чтобы определить удельный вес значимости для интеллектуального развития окончания первого курса Массачусетского технологического по сравнению с третьим курсом Кембриджа, придется покорячиться совсем немного, поскольку можно просто опереться на их международный рейтинг. А вот чтобы сравнить первый курс Кембриджа с каким-то уровнем освоения японского языка… тут, кажется, покорячиться придется:), и именно тут вас… нас и ждут наиболее частые коррекции, по крайней мере на первое время. Но в процессе всего этого будут сформированы сами принципы сравнения, и чем дальше, тем будет проще. Так что да, надо начинать. Жаль, что у меня нет времени на это, у меня астероиды… но вы мне высылайте результаты, ок? Хоть я и не гражданин Марса. Ну пока не гражданин, скажем так, оптимистично:)

Кай усмехнулся и уже было открыл рот, чтобы что-то ему ответить, как в этот момент в кабинет буквально ворвалась Реми. Ее изящная, немного лисья мордочка выражала волнение. Остановившись на пороге, она, словно в растерянности, замерла, озираясь, потом уже более спокойно подошла к моему уснувшему на время разговора компьютеру и тыкнула в него пальцем. Монитор загорелся - в верхнем углу почтовой программы мигал значок полученного письма. Реми открыла почту и я увидел, что одно письмо было от Фрица. Когда Реми уверенно открыла именно его, я уже понял, что поступила какая-то важная информация, которую мы тут проворонили за своим обсуждением.

«Вот так!» - сообщало письмо. Не слишком информативно…, но Реми уже запустила прикрепленный к письму ролик. Видеопрограмма запустилась, сначала были какие-то люди со странным выражением на лицах, потом я неожиданно увидел Клэр, и тоже с каким-то не очень здоровым, я бы сказал, выражением ажиотажа, потом еще какие-то дергания, и я чертыхнулся, потому что на Клэр я бы посмотрел еще… а потом вдруг появилось крупным планом лицо очень заспанной девушки с немного даже окосевшим взглядом, и у меня в первую секунду мелькнула мысль, что напрасно ее разбудили и помешали выспаться, и лишь еще секунду спустя до меня дошло, что на меня смотрит Сага.


Глава 19.


Мы шли по пещере, и звук наших шагов падал и разбивался, едва возникнув. Я давно уже не был тут, месяца полтора, наверное? Кажется да, примерно так. С тех пор, как прилетели земляне, у меня было не так много свободного времени, и, кроме того, я не хотел привлекать много внимания к этому месту, которое мы объявили заповедником и на посещение которого объявили строгий мораторий. В принципе, было совсем не трудно следить за выполнением этого запрета, поскольку любой человек, прибывший на Марс и выполняющий тут по контракту какую-либо работу, был крайне ограничен в свободе своих перемещений самой спецификой окружающего мира, не говоря уже о таких сложных походах, требующих специального снаряжения. И даже если бы каким-то образом они получили бы и время, и возможность для того, чтобы проникнуть в Пандору, они бы не успели, просто не смогли бы найти нужный проход из десятков возможных, учитывая, что мы еще до прибытия землян замаскировали его на совесть, а потом и еще поработали над маскировкой – просто так, на всякий случай. Поэтому, несмотря на всю ту активность, которую мы тут развернули под Куполом и вокруг него, жизнь нашего подводного мира оставалась совершенно нетронутой, и таковой мы ее и собирались оставить, безжалостно отвергая давление ксенобиологов и прочих представителей научного сообщества, которые рвались как можно скорее добраться до наших морских морд.

Не то, чтобы мы были категорически против идеи исследования марсианской фауны как таковой. Нет, конечно. Просто теперь, после того, как псины сыграли такую огромную роль в нашей жизни, мы совсем не хотели никаких необдуманных наскоков с недостаточно просчитанными последствиями. Так что ученым придется подождать, пока мы закончим с оборудованием Купола и всей инфраструктуры под ним, и тогда, без спешки, мы рассмотрим предлагаемые ими варианты расширения исследовательской деятельности в этом направлении. В принципе, если будет ясно, что и киты и псины совсем не против того, чтобы иногда пообщаться с людьми, то мы в таком случае конечно разрешим даже туристам заходить сюда. Я меньше всего хотел становиться цербером и узурпатором возможности общаться с псинами под видом охраны их спокойствия. В конце концов, этот вопрос мы решим, исходя именно из их потребностей и желаний, насколько нам удастся в них разобраться. Имея Сучку и Рика, мы могли рассчитывать на то, что нам удастся составить адекватное представление.

Первые туристы, кстати, уже появились несмотря на незаконченный отель – когда речь идет о прогулках по стеклянным дюнам Марса, об экскурсиях на отроги фарсидских гор и о возможности своими руками закрутить винт в Куполе или высадить десяток кустиков в оранжерее, вопросы комфорта не стоят так уж остро. В конце концов, нужный комфорт эти очень богатые люди смогут получить и у себя дома, на Земле. Так что бюджет марсианской колонии стал довольно быстро пополняться, и мы уже осуществили два рейса с Земли исключительно ради продвижения своих проектов, среди которых был и проект с роддомом и щЕнками, и доставка суперсовременного батискафа, который напоминал своим видом какого-то космического прозрачного жука.

Васка и Ксана шли в нескольких шагах о меня, перетискиваясь и о чем-то вполголоса переговариваясь. Где-то сзади тихо крались Сучка и Рик, тоже что-то обсуждая между собой – обрывки их голосов иногда долетали до меня. Вообще даже остальные пупсы, приходя сюда, старались брать с собой Сучку или Рика, поскольку их присутствие было верным залогом того, что не придется сидеть на берегу и час или два ждать, пока какая-нибудь из псин припрется на встречу. Псины каким-то образом легко чувствовали присутствие мелких пупсов и приплывали потискаться, просто поиграться. Одна из таких игр вызывала во мне некоторую тревожность, но все-таки в свои пять лет и Сучка и Рик были уже достаточно сообразительными, и я убрал это спазматическое беспокойство, отдав себе отчет в том, что в море, с псинами и китами, они оба чувствуют себя на порядок более уверенно, чем например я. Одной из любимых их игр был фридайвинг. Сучка цеплялась за мантию псины, которая в свою очередь оборачивалась вокруг ее рук или тела, и та уносила ее в глубину. Очень глубоко, насколько мы могли судить – дайв-компов по понятным причинам у нас с собой не было поначалу, и когда пару месяцев назад мы получили новенький D-12, то это практически ничего нам не дало – на глубины более двухсот метров он попросту не был рассчитан, и учитывая, что он не просто «не показал» глубину свыше двухсот, а еще и вышел из строя после первого же погружения Рика, было понятно, что речь идет о каких-то очень серьезных глубинах - метров триста или глубже, а как глубоко простиралось море, и как глубоко были способны уходить туда псины и киты, оставалось только догадываться. В принципе, батискаф конечно позволял ответить на этот вопрос, но насколько мне было известно, заполучив эту штуковину, Ксана в первую очередь занялась чем-то другим, что они пока держали в секрете, со дня на день обещая рассказать о своих находках, и как я понял, сегодня их терпение не выдержало.

Интересно – как же псины и киты способны не просто нырнуть и вынырнуть, а именно тусоваться на такой глубине? Как они решают проблему декомпрессионной болезни? Видимо, и у них и у земных китообразных есть какой-то схожий механизм? Покопавшись в книгах я обнаружил гипотезу, согласно которой земные киты «решили» этот вопрос так: их мощная жировая прослойка пронизана густой сетью кровеносных сосудов, и этот жир поглощает азот из крови во время глубокого погружения, а во время быстрого всплытия, будучи «медленной тканью», медленно отдает азот обратно, тем самым предотвращая вскипание крови. Но псины-то точно лишены мощной жировой массы, и значит у них есть какой-то другой механизм.

Ксана прилетела где-то месяц назад, притащив с собой, помимо обычных грузов, тот самый батискаф и, плюс к этому, какое-то серьезное медицинское исследовательское оборудование. Если сказать, что я охуел от ее появления, то это ничего не сказать. Из импульсивного и непосредственного девочки-подростка она превратилась хоть и в менее импульсивную, но не менее открытую и непосредственную девушку, и я снова влюбился в нее с первого взгляда. Мы снова проводили довольно много времени вместе, и я порадовался тому, что в свое время со своими пупсами разбирал вопрос ревности с особенным тщанием, так что сейчас такое переключение моего внимания не стало проблемой. Пупсы легко приняли Ксану, и то, что она теперь частенько прилипала ко мне, обтискивала, прижималась, спала со мной, не вызвало никакого охлаждения или напряжения между нами. Возможно еще и из-за того, что Ксана с не меньшей нежностью и страстностью прилипала и к ним самим, включая самых мелких, а они, впервые в своей жизни увидев девушку-трансика, были в полном восторге от таких необычных эротических и сексуальных впечатлений.

Вооруженные батискафом, ребята рванулись проводить свои исследования. Результаты накапливались и выкладывались в интернете для всеобщего рассмотрения, но в конце концов им стало понятно, что без квалифицированных специалистов они так и будут топтаться на месте, ограничиваясь мелочами, так что в итоге выбор пал на одного ученого, который уже работал на базе. Конрад с таким энтузиазмом вызвался им помогать (какого ученого не прельстит перспектива стоять у истоков марсианской зоологии?), что мы пересмотрели его контракт, выделив большую часть его рабочего времени на проведение этих исследований, и учитывая, что и в свободное от работы время он занимался тем же самым, процесс пошел. Еще двое помощников должны были прилететь одним из ближайших рейсов уже специально для того, чтобы оборудовать лабораторию по ксенобиологии и запустить ее работу. Отдавая, видимо, себе отчет в том, что дальнейшее оттягивание раскрытия всех тех, пусть и неполных, данных, которые им уже удалось собрать, никак не способствует тому, чтобы я проникся их энтузиазмом и приложил бы максимум усилий к разворачиванию лаборатории, Ксана и Васка сегодня прискакали ко мне и потащили в пещеру, обещая показать «нечто», так что Конрад уселся за обработку и выкладывание результатов на сайте Марса, а мы ушли вниз.

Обычный свет фонарика действовал на шарообразные бактериальные маты убийственно, выжигая на них огромные проплешины и угнетая их рост, из-за чего мы и отказались от их использования, ведь эти бактериально-водорослевые сообщества являлись частью рациона псин, но теперь у нас были источники мягкого, красного света, поэтому я мог рассматривать нашу бухту сколько угодно.

Вообще батискаф был трехместным, но габариты моих пассажиров позволяли некоторые вольности, так что Васка залезла на заднее одиночное сиденье, а мелкая Сучка без проблем засунулась к нам вперед, вполне удобно устроившись буквально на коленях у меня и Ксаны. Когда моя рука потянулась к кнопке включения двигателя, Ксана с предупреждающим вяканием перехватила ее.

- Что?

- Не надо включать его. Мы ведь плывем не закат смотреть, а в логово псин.

- Но это электрический двигатель, он почти бесшумный, от него нет грязи…

- Почти бесшумный?:)

- Да, а что?

- Бесшумный для кого?

- Ты хочешь сказать, что их слух настолько чуткий, что даже звук работающего электродвигателя создаст для них дискомфорт?

- Ну смотря где. Там, где мы будем, лучше избегать даже таких звуков, а вообще… ты представляешь себе, насколько обоняние собак более чуткое, чем наше?

- Где-то читал. В миллионы раз.

- Вот именно. Так что если ты скажешь, что тут ничем не пахнет, то какая-нибудь такса с тобой сильно не согласится, уверенно возьмет след и пойдет по нему. А слоны, например, могут слышать низкочастотные колебания за сотню километров, так что не мерь других животных по себе. Мы, конечно, типа цари природы, но цари с довольно примитивно устроенными органами чувств:)

- Ладно, - я демонстративно сложил руки на груди, - может ли царь природы поинтересоваться, как именно мы…

Батискаф отчетливо качнуло, и я удивленно обернулся. Конструктивно батискаф скорее походил на футуристический автомобиль, в передней и задней части которого находились двигатель и исследовательское оборудование, а размещенная по центру кабина представляла из себя прозрачный шар, позволяющий смотреть в любом направлении, и я испытал какое-то не очень приятное ощущение, обнаружив, что пара псин облепила хвост батискафа. И тут же еще пара приклеилась к носу, после чего Ксана выпустила воздух из поплавков, и мы медленно, но неуклонно пошли вниз, увлекаемые псинами, а голые ноги плавающего вокруг нас Рика уплыли вверх.

- Они знают, куда нам надо? – поинтересовался я.

- Они знают, - уверенно заявила Сучка. – Они знают, чего я хочу. Ну или Рик.

- И как это происходит?

- Не знаю. Просто знают.

Может быть, способность пятилетки различать и анализировать свои восприятия были еще недостаточно развиты, и со временем она сможет сказать что-то определенное на этот счет? Подождем, увидим…

Мягкий свет, заполняющий кабину, освещал пространство вокруг на расстоянии пары метров, и Ксана включила внешнюю подсветку, но это ничего не дало – просто вода повсюду.

Глубиномер показывал, что мы приближаемся к двумстам метрам, и температура за бортом заметно выросла – с обычных двадцати двух, двадцати четырех до тридцати двух градусов. Когда направление движения батискафа изменилось, что я смог понять только по боковому ускорению – вокруг нас по-прежнему не было ничего, за что мог бы ухватиться глаз несмотря на исключительно высокую чистоту воды – думаю, что видимость была метров на сто, не меньше.

Спустя еще секунд двадцать вода вдруг изменилась – она больше не была совершенно прозрачной, а еще спустя десяток секунд стала попросту мутно-грязно-желтой, и температура выросла еще на четыре градуса.

- Они решили устроить нам сауну? – поинтересовался я.

- Сернистые выбросы, - прокомментировала Ксана. – Прямо под нами гейзеры, но самое прикольное будет ща… вот!

Неожиданно вода снова очистилась до состояния кристальной прозрачности, и впереди в десятке метров я увидел обширную область ярко-розового цвета. Спустя несколько секунд мы вплыли в нее, и весь мир вокруг стал розового цвета.

- Догадываешься, что это? – Сучка обернулась ко мне, заглядывая в глаза.

- Ну… пара вариантов есть. Или это водоросли… что-то типа тех, что живут в Саргассовом море…

- Не водоросли.

- Тогда это могут быть галоархеи.

- Да, - удовлетворенно подтвердила Сучка, - это они.

- Значит, здесь насыщенный соляной раствор??

- Он самый, - ответила Ксана. – Около пятнадцати процентов сверху, до тридцати процентов ниже.

Про галоархеи у меня были довольно отрывочные знания. Насколько я помнил, эти удивительные существа нашли какой-то способ существовать в насыщенном растворе хлорида натрия, что дало им удивительную возможность существовать в течение миллиардов лет в условиях полного отсутствия конкурентов и естественных врагов. В силу этого факта или по какой-то другой причине, среди галоархей нет ни единого известного науке патогена, что тоже крайне необычно для мира микроорганизмов. Так как они живут в условиях крайне высокой концентрации соли, на Земле их можно найти в солончаках, на кристаллах соли в прибрежной полосе, на соленой рыбе, в рассолах. Из-за большого содержания каротиноидов они и получают свою розовую, или красную, или оранжевую окраску. Они могут выживать в полной темноте при условии, что в воде растворен кислород и органические соединения, которые они используют в качестве источника энергии. Что они используют тут? Какие органические соединения они здесь могут находить? Что-то, что выбрасывается вместе с гейзерами? Отходы жизнедеятельности животных? Скорее всего последнее.

Теперь батискаф двинулся вверх и мы вынырнули из розового озера, вода которого не перемешивалась с чистой водой, лежащей сверху. Ксана ткнула пальцем вверх, я задрал голову и даже вздрогнул от неожиданности – буквально в двадцати метрах над нами парили в невесомости киты! Их тут было штук десять и они, словно огромные дирижабли, так лениво шевелили плавниками, словно мы попали в мир замедленного времени.

- Ты никогда не догадаешься, где мы находимся и что они все тут делают, - торжественно вякнула Ксана, восторженно рассматривая китов. – Чтобы разобраться в этом, Конрад придумал охуенную штуку… вон, смотри, на заднем плавнике у того кита, видишь?

Присмотревшись, я увидел что-то блестящее.

- Это зонд. Мы внедрили его в кожу кита, чтобы снимать разные показания.

- Им это не мешает?

- Нет. Не сомневайся, мы не делаем тут ничего, что бы им не понравилось, Рик и Сучка уж наверняка узнали бы об этом.

- Им пофиг! – воскликнула Сучка. – У них кожа вот такой толщины, - она развела руками, словно показывая размер глаза выловленного динозавра, - а зонд лишь немного проникает под нее. Когда мы его поставили, для нее это был просто как слабый укол.

- А ты откуда знаешь, - коварно поинтересовался я.

- Я… ну знаю… не знаю откуда. Я это чувствую, что ли, не знаю…

- Ладно, ладно, - я ухватил ее за мелкую попку и притянул к себе. – Может потом ты сможешь в этом разобраться получше.

- Этот зонд дает нам кучу данных о физиологии. Начиная с состава крови и заканчивая гормональным уровнем. Плюс к этому – вот это все, - Ксана обвела руками оборудование внутри кабины, которое уменьшало жизненное пространство до минимума, - Конрад все это установил и… я потом тебе покажу, а сейчас так и быть, расскажу – что тут происходит, только придерживай руками челюсть, ок?

- Ок:)

- Это ясли.

- Что??

- Ясли.

- Какие нахрен ясли, если тут только эти кобылы плавают? Местных китов я тут не первый раз вижу, Ксана, и это точно не дети. Дети у них мелкие, размером с дельфина.

- И все-таки это ясли. Ты думаешь, мы чего тут кипятком писаем? Ты ведь знаешь, что псинам нужны гормоны, чтобы зачать и начать вынашивать зародыш, мы с этого и начали, это Конрад заметил… ну в общем гормоны они берут от китих или от человеческих девушек, причем прикольно, что наши гормоны им чем-то очень привлекательны, скорее всего в качестве добавки, которая вносит что-то… Конрад что-то пытался тут выкопать, но пока не было времени. Неважно.

- Макс, помнишь, мы обсуждали рождение детей? – встряла Сучка.

Да, тот разговор, точнее, те разговоры, я помнил прекрасно, конечно. Еще до прилета землян, еще тогда, когда у нас уже почти не было надежды в ближайшее время их увидеть. Сначала эти разговоры были со старшими, потом со средними, потом и с мелкими. Сначала мы обсуждали потенциальный вред родов для тел Саги и Умы, а потом, еще задолго до того, как у девчонок начались месячные, я стал им объяснять необходимость предохранения, чтобы пацаны не кончали в письки девочкам, и объясняя – почему я этого не делаю. Тогда я постарался без катастрофизма, но все-таки реалистично описать все «прелести» не только беременности, но и родов, так что когда возник, чисто теоретически, вопрос о том – можем ли мы сами рожать марсиан для пополнения популяции, эта идея была воспринята совершенно без восторга и мы решили, что в качестве какого-то самого крайнего варианта мы это когда-нибудь потом обсудим, а сейчас нет, категорически нет.

- Ну и?

- Они, кажется, тебя подслушивали:)

- То есть?

- Псины оказались хитрожопыми существами, - рассмеялась из-за моей спины Васка, которую вся эта экскурсия и наш разговор сейчас интересовали гораздо меньше, чем мягкое поддрачивание хуя Ксаны и обтискивание её яичек. Просунув свои лапки между нашими креслами, она, пыхтя от возбуждения, игралась с Ксаной, полностью сосредоточившись на этом занятии.

- Да, - кивнула Ксана, - им тоже совершенно не нравится рожать. Поэтому они вынашивают эмбрион только первые пару месяцев, ну точно мы не знаем, так как мало наблюдали, а вот затем… догадайся, что они делают затем?

- Ну видимо не рожают:), - догадался я.

- И как же они воспроизводятся?

- От марсиан я могу уже ожидать чего угодно… они силой мысли исторгают их в эмпиреи к богам, где эмбрионы донашиваются!

- Шутка так себе, - скептически скривила мордочку Ксана, - но ты не представляешь, насколько ты близок к истине!

- ?

- Они действительно исторгают эмбрионы, инжектируя их в матку китам!

- Ебать…

Действительно, это было как-то очень неожиданно.

- И китихи уже донашивают детишек, как суррогатные матери. И рожают тоже они, им-то че? Им пофиг, они вон какие коровы, они рожают псин и даже не поморщатся, им это совершенно все равно.

- Марсиане придумали, как избавиться от библейского проклятия?:)

- Погоди, погоди, - Ксана чуть не подпрыгивала от возбуждения, то ли от предвкушения рассказа, то ли от работы лапок Васки. - Ведь чужеродный эмбрион, он именно чужеродный.

- Точно, - дошло до меня. – Организм китов должен их отвергать. Иммунитет. Как они справляются с этим?

- Совершенно удивительно они это делают, - торжественно заявила Ксана. – В нашей медицине мы делаем примерно то же самое, когда имплантируется какой-то орган и нужно как-то подавить работу иммунитета. Люди принимают иммунодепрессанты, но тут надо пройти мимо Сциллы и Харибды. Слишком мало иммунодепрессантов – орган будет отвергнут. Слишком много – иммунитет сильно пострадает плюс побочные эффекты крайне неприятны. Но псины с китами придумали нечто, что кажется поначалу абсурдным. Вместе с инжекцией эмбриона псины впрыскивают в китих совершенно убийственно концентрированную смесь иммунодепрессантов. Это скорее иммуно-киллеры, а не депрессанты. Лейкоциты погибают вообще все, почти все.

- Но это же пиздец! Это ведь верная смерть, организм становится беззащитным перед самой ничтожной инфекцией, - изумился я.

- Чтобы инфекция могла напасть, она должна быть.

- Ну разумеется.

- Теперь вспомни о галоархеях и сернистых гейзерах.

- А… то есть ты хочешь сказать, что они потому тут и болтаются, что это у них что-то типа изолятора, куда никакая зараза проникнуть не может?

- Конечно. Никакие бактерии не способны выдерживать такую концентрацию солевого раствора. Ты представляешь себе, какой здесь колоссальный градиент ионов натрия на клеточной мембране? Никто кроме галоархей такое выдержать не способен. В свою очередь, внутренняя среда животных совершенно непригодна для жизни галоархей, поэтому среди них нет патогенов – наши тела им нафиг не нужны.

- А, точно…

- Что?

- Я как раз тут думал, в чем причина того, что среди них нет патогенов… значит они тут плавают…

- Плавают тут, сверху, в чистой зоне, периодически погружаясь в область концентрированной соли, окруженные сернистыми испарениями, их организм начинает с удесятеренной скоростью воспроизводить новые лимфоциты. Конрад считает, что вещества, запускающие это ускоренное производство, содержится в той же смеси, впрыскиваемой псинами.

- А смысл тогда в чем? – не понял я. - Новые лимфоциты появятся, нападут на чужеродный эмбрион…

- Вот в том-то и писк. Не нападут они на эмбрион, так как новые лимфоциты уже не воспринимают эмбрион как чужеродный! Он уже типа свой, родной, ведь они появились, когда он уже есть, прижился.

- Мда… - только и смог произнести я. – Но ведь это значит, что и нам стоит попробовать такой же подход в имплантологии?

- Конрад в этом уверен. Сейчас как раз сидит там, строчит:) Клево ведь они придумали?

- Придумали? Ты считаешь, что псины именно «придумали» это, что это не результат эволюции?

- А для тебя псины – просто животные? – Сучка снова повернулась и ко мне, и серьезность ее мордочки дала мне понять, что, отвечая на этот вопрос мне следует быть аккуратным.

- Послушай… ты же знаешь, что я не воспринимаю псин так же близко как ты, ну просто потому, что у меня ведь даже нет таких органов чувств, какие есть у тебя. Вот у тебя есть боковая линия, как у рыб, которой ты чувствуешь море так, как мне и вообразить не получится, но это же не значит, что я отношусь к этому как к какой-то ерунде. Мы еще даже не знаем на самом деле, что ты за такое таинственной мелкое существо, и я думаю, когда ты подрастешь, мы узнаем больше… поэтому о псинах я просто ничего сейчас не могу сказать определенного. Да, для меня они по большей части животные, но ведь и дельфины для меня тоже животные, хотя я отдаю себе отчет в том, что у них есть и язык, и культура, и социальные связи, но между нами есть пропасть, коммуникативная пропасть, и поэтому я не могу воспринимать их на равных с людьми, но это же не значит, что для меня это просто кусок плавающего мяса, просто забавная игрушка. Вот может с твоей помощью мы и сможем преодолеть эту пропасть между людьми и псинами. Так что да, сейчас я когда говорю о псинах, я говорю не «они придумали», а в терминах эволюции.

- Глупый ты, Макс, - с некоторым сожалением произнесла Сучка, – но все-равно ты очень клевый и я тебя очень люблю…

Она обняла меня за шею и прижалась ко мне, и будь я проклят, но с псинами, которые просто плавали вокруг нас, иногда прикасаясь к батискафу краями мантии, что-то явно случилось в этот момент. Мне трудно описать это, поскольку сами их тела трудноописуемы – находящиеся в постоянном движении, словно переливающиеся, и уж тем более неописуем «язык» их тел. Но определенно, они отреагировали на всплеск чувств Сучки. Удивительно…

- А мы не притащим сюда с собой бактерий? – Внезапно дошло до меня.

- Нас не случайно протащили сначала через сернистые гейзеры, а потом через концентрированную соль, - успокоила меня Ксана. – И постоянные купания китих в солевом растворе уничтожат остальное. Я думаю, псины отлично понимают, что делают, так что…

В этот момент я увидел странную картину – большая псина появилась справа от нас, и ее мантия полностью обхватывала что-то объемистое, что наполовину высовывалось наружу, и я сначала не понял – что это такое, а когда понял, то вздрогнул – блять, это болтались ноги Рика! А сам он был внутри мантии!

Ксана, заметив мою реакцию, успокоительно похлопала меня по руке.

- Ты думаешь, Рику будет приятно, если он своей головой сунется в сернистые гейзеры?

- То есть она его…

Договаривать мне не пришлось, так как в этот момент мантия раскрылась, освобожденный Рик уцепился рукой за голову псины, и они за полминуты подплыли к батискафу.

- Тут ведь двести метров! Ему точно хватит воздуха?

- Хватит, - Сучка махнула рукой Рику, и тот ответил. -  Нам хватает. Странно, что вы такие, что вам не хватает. Конрад считает, что это связано с тем, что у нас какая-то немного другая структура тканей, позволяющая перед погружением фиксировать кислород и постепенно его использовать.

- Несчастный Конрад разрывается между исследованием нас и псин, - хихикнула Васка. – И еще Рик и Сучка ему не даются.

- Я даюсь! – Возразила Сучка. - Почему не даюсь, я даюсь. Просто не всегда есть время, вот вчера он мне делал опять томографию и сказал, что нашел странную аномалию системы кровообращения, что у меня есть сосудистое ответвление, которое позволяет при необходимости омывать желудок венозной кровью, а это типа позволяет усиливать действие желудочной кислоты и каких-то ферментов, ну я не помню, и я могу переваривать то, что вот ты хрен переваришь!

- Ничего, мне и так хватает. – Скорчила мордочку Васка и навалилась сзади на Ксану, целуя ее в щеки.

- А если ему надо будет всплыть, то двести метров… да и еще, я так понимаю, надо проплыть довольно много горизонтально, чтобы попасть в нашу бухту… сам Рик ведь такое расстояние не проплывет?

- Отсюда нет, не проплывет, - согласилась Ксана.

- Значит если псины проворонят или не поймут…

- Они не проворонят и не не поймут, - уверенно отрезала она. – Рик рассказывал, что когда он экспериментирует с погружениями, псины отлично чувствуют, какой у него запас кислорода, и начинают сами проявлять беспокойство, если он слишком задерживается, и начинают его подпихивать кверху.

- Уж не слишком ли они умны… - пробормотал я, сам не очень понимая, какой смысл я в это вкладывал, но и в самом деле – мысль о том, что передо мной не просто умное, а, судя по всему, чрезвычайно умное и чуткое существо, вызывало какие-то странные чувства, среди которых был почему-то и элемент дискомфорта. Проблеск дремучих ксенофобских инстинктов? Ну может быть…

- Кстати насчет эволюции, - Ксана наклонилась вперед, мягко отцепив от себя Васку, и, покопавшись в файлах, загрузила картинку.

Наклоняясь к монитору, краем глаза я увидел, что псина снова плотно обхватила голову Рика и потащила его обратно, и испытал облегчение – несмотря на уверения Ксаны, фон тревожности все-таки оставался.

- Что это?

- Распределение веретенообразных нейронов в тела псины. Нейроны фон Экономо, VEN, ты ведь о них знаешь.

- Знаю. В общих чертах…

Про VEN я читал еще до марсианской эпопеи, но тогда о них было известно очень мало, так что во время своего пятнадцатилетнего самообучения мне практически нечего было о них узнать, а после этого слишком много времени я тратил на вопросы обустройства колонии и государства, так что мой «университетский» этап временно приостановился, о чем я часто сожалел, урывая час-другой на то, чтобы пополнять знания.

Эти нейроны есть только у гоминид (человека и человекообразных обезьян), а также у слонов и китообразных. Они имеют уникальное строение, имея только один большой слабо-ветвистый базальный дендрит, и один очень большой аксон. По размеру они в несколько раз крупнее остальных нейронов. И именно эти нейроны отвечают за сложное социальное поведение животного. Они – своего рода «рассредоточенный командный пункт». То, что они есть и у слонов и у человека, говорит одну очень важную вещь – то, что они являются неизбежным этапом эволюции животного, когда оно из просто животного превращается в личность, а также – в социальную единицу со сложным внутригрупповым поведением и развитым эмоциональным и ментальным миром. Так что… конечно нет ничего странного, что у псин есть веретенообразные нейроны, поскольку уже в общем понятно, что по своей сложности и развитости личности они вряд ли уступают слонам и дельфинам.

- Видишь? – Продолжала теребить меня Ксана.

- Нейроны? Вижу… как вам удалось получит такую картинку??

- Откуда я знаю… тут вот специальный томограф, - она ткнула пальцем в небольшой черный ящичек с серебристой панелью управления и небольшим монитором. – Я захватываю цель в монитор, нажимаю кнопку… и получаю картинку.

- Прикольно… чувствую себя динозавром… ну и что?

- А тебя не смущает их количество?

- Судя по картинке… довольно густо. Ну насколько я помню, у человека насчитывают около полумиллиона VEN, так что на фоне ста миллиардов остальных нейронов в мозге, это капля в море. У китообразных их вроде бы на порядок меньше, чем у человека, и слабее выражена их кластеризация, что является важным параметром.

- А теперь посмотри тут… - Ксана ткнула кнопку, и я увидел число.

- Это что?

- То самое.

- Количество веретенообразных нейронов у псины??

- Ага.

- Тридцать миллионов??

- Вот именно.

- Твою мать…

- Не грусти, Макс, - она шутливо пихнула меня в бок. – На твою должность президента Марса они не претендуют.

- Ну… надо все-таки понимать, что количество само по себе не непременно является критерием развитости… - пробормотал я.

- … сказала одна мартышка другой, разглядывая томограмму человека, - рассмеялась Ксана.

- Нет, ну почему. Ну вот голова слона в сто раз тяжелее моей, это же не значит…

- Но мы же сравниваем не массу костей, Макс, и даже не массу серого вещества, а количество и сложноорганизованность нейронов, играющих ключевую роль в формировании эмоционального мира животного… у тебя что, ревность?

- Мы тебя все равно любим, Макс! – пискнула Сучка, снова обнимая меня и шутливо утешая. – Мы для тебя сделаем классный зоопарк, и там тебе будет хорошо!

- Да… спасибо, спасибо, чертовски благодарен. Не забудьте давать мяса, чтобы шкурка лоснилась.

Ксана заржала и откинулась на спинку кресла.

- Пора, - подвела она итог.

- Валим? – уточнила Сучка.

- Валим.

С некоторым недоверием я покосился на псин, и снова возникло это тревожное чувство, какое бывает когда смотришь в бездну, когда в тот же миг все псины, словно по команде, следуя одному зову, снялись с места, подплыли, аккуратно взяли батискаф и потащили его из яслей. При этом я совершенно отчетливо видел, что ни Сучка, ни Ксана не подавали им никакого сигнала. Означает ли это, что псины так же отчетливо чувствуют мое состояние, или у них контакт есть только с нашими мелкими пупсами? На некоторое время возникло состояние беспомощной раскрытости, но в конце концов, чего мне опасаться? Я ведь не злобный гоблин. Че есть, то есть. Ничего патологического, так что… неважно.

На обратном пути мне показалось, что вдалеке мелькнул какой-то необычный силуэт, похожий на манту, диаметром в несколько метров, но с нашим освещением, скорее предназначенным для иллюминации, чем для рассматривания чего-либо, было бесполезно вглядываться.

- Вы видели тут мант?

- Нет… из животных только псины и киты.

- Значит показалось… хотя мы же только тут бултыхаемся, на поверхности. Не исключено, что в этом море еще много чего водится.

- Рыба тут точно есть, - заявила Сучка. – Я видела разных, когда купалась, но к яслям рыбы обычно не подходят, наверное потому что вода там для них невкусная, а мы всю неделю только тут и тусовались.

- Рыба… - плотоядно причмокнул я. – А почему бы нам не вылавливать ее для еды? Ну, в небольших количествах, нам ведь много не надо. Или даже лучше – не вылавливать ее из моря, а сделать рыбью ферму прямо рядом с бухтой, разводить ее и жрать, а?

- Я за, - поддержала Ксана, - хотя какова эта местная рыба на вкус, еще надо проверить.

- Ну а почему бы ей не быть вкусной? Мы же видим, что в целом жизнь тут развивается аналогично земной. Схожий минеральный состав земли, бактерии и растения тут приживаются хорошо, схожие формы китообразных и головоногих… вообще прикольно, что эволюция из многих возможных направлений в конце концов выбирает нечто весьма схожее. Конвергенция в эволюции – естественный процесс как на Земле, так и, видимо, на Марсе.

- Мне не кажется, что это что-то очень необычное, - возразила Ксана. – В конце концов это вопрос чисто физической и химической оптимизации, которая постепенно переходит и в единообразие и схожесть форм жизни. Чтобы зачерпнуть воды, надо что-то типа ведра. Чтобы сорвать плод, нужно что-то типа руки, а чтобы плавать – надо что-то вроде плавников, так что… по-моему, все эти фантазии насчет инопланетян в виде каких-то жутких пауков не учитывают как раз того, что дивергенция широко распространена в природе, когда разные организмы в результате эволюционного развития приобретают схожие черты, иногда чертовски схожие, как например те же археи и бактерии.

- Ракопауков нам тут не надо, - поддержал её я, - а вот всяких кошек, собак, лемуров и прочей живности не хватает… Может нам тут завести зоопарк?

- Зоопарк – это охуенно! – Сучка радостно подпрыгнула и ускакала на заднее сиденье к Васке, где они стали изображать то ли охоту гепарда на антилопу, то ли брачные игры апатозавров.

Дав батискафу завершающий пинок, псины мгновенно смылись. Наддув поплавки, мы вынырнули на поверхность в двадцати метрах от берега. Рик уже тусовался там, конечно же, но – и это было неожиданно – с ним был кто-то еще. В красном свете и с такого расстояния трудно различать черты лица. Ну Конрад пришел, наверное. Включив электродвигатель на самый малый, мы подрулили к берегу, и я с удивлением обнаружил, что это не Конрад, а Дэвид. К вопросам ксенобиологии он, насколько мне известно, не причастен никаким боком, но в таком случае он мог сюда прийти лишь для того, чтобы сообщить мне что-то срочное. Даже очень срочное. Надеюсь, Фобос не упал прямо на наш купол?

Я вылез из кабины лишь после того, как по мне промчалось стадо баклажанов, и, приглядевшись, понял, что лицо Дэвида выражает скорее некий ажиотаж, нежели тревожность, хотя в таком свете уверенно различать мимику довольно сложно.

- Поплавали? - как-то загадочно расплывчато поприветствовал он меня.

- Да, поплавали. Впечатлений дофига. Теперь я всеми четырьмя лапами за то, чтобы активно достраивать нашу медицинскую био-ксено-и-прочее-и-прочее-лабораторию, так как тут неисчерпаемый источник знаний и впечатлений.

- Ну и отлично, - все так же странно-отвлеченно продолжал он. – Пойдем теперь, что ли?

- Ну… пойдем конечно… а что?

- Ничего, пойдем… а может лучше поедем? Я тут на колесах.

Он развернулся и шагнул к вездеходу.

- Ладно, поедем.

- Мы пешком! – Крикнула мне вслед Ксана, едва успев увернуться от совместного прыжка голодных фиолетовых звероящеров.

Пока мы ехали к выходу, меня грызло любопытство – какого черта он приперся? Но я не стал поддаваться на провокацию и завел обычный разговор о разных деталях разработки конституции – чем больше мы создавали разных статей, тем больше новых и необычных идей возникало, и это было чертовски интересно – строить совершенно новый мир. Если Дэвид хотел меня заинтриговать, то ему же первому и придется сдаться и начать разговор – я не поддамся на провокацию.

- Вы ведь рано утром выехали? - наконец начал он, и я понял, что он не выдержал и сдался.

- Да.

- Солнца еще не было?

- Нет.

- А теперь солнце есть.

- Это замечательно.

- Ага…

Но на этом наше плодотворное обсуждение погоды завершилось, и, вывернув руль, чтобы обогнуть большой кусок скалы, который являлся поддерживающей структурой нашей маскирующей декорации, я вывел вездеход на финишную прямую. Точнее, на очень даже извилистую кривую. Выскочив на полном ходу из пещеры я немного прищурился – несмотря на мгновенную пропитку хамелеонового стекла кабины солнцезащитным составом, перепад освещенности все-таки был большим, но уже спустя секунду мои глаза снова расширились. Я резко затормозил, так что Дэвид чуть не клюнул носом в приборную панель, и в полном обалдении озирался. Дэвид торжествующе потирал руки.

- Это… что? – наконец произнес я.

- Сам знаешь что, - с усмешкой ответил он. – Это тундра.

- Сам ты тундра, - задумчиво парировал я, все еще не веря своим глазам, но объективная реальность настойчиво заявляла о себе: повсюду, куда я мог дотянуться взглядом, привычно серо-красная поверхность Марса исчезла, а вместо нее красовался сочный зеленый подшерсток.


Глава 20.


- Хочу рассказать, что я тут нарыла. - Реми вела за собой Ксану, ухватив ее за палец и держа его в зажатом кулаке. Ксана изображала покорную собачку и имела весьма довольный вид.

Реми заловила меня в шлюзовой, когда я собирался взять вездеход и съездить на котлован нового цементного завода в семидесяти километрах от Купола – прямо на месторождении гипса и каолинита, и рядом с большим холмом, содержащим миллионы тонн известняка. Или больше – кто ж его измерит. Главное, что нам надолго хватит. Песок придется возить за сорок километров, но дорога там простая. Наши планы на строительство постоянно обрастали все новыми и новыми идеями, и бетон неизбежно стал стратегическим строительным материалом номер один, так что в конце концов стало понятно, что надо строить полноценный завод, так как нашего компактного «походного» автомата явно не хватит. Сначала думали о производстве М800, но я отверг эту идею. Если в постройку влетит такой чемодан, который пробьет сооруженный над ним купол, то тогда уже никакая прочность бетона не поможет, поэтому остановились на более удобном М500. Сегодня должны были начать монтаж длинных вращающихся печей, и я хотел проследить – все ли будет в порядке, ну и просто получить впечатления. Конечно, все-таки у нас был не полноценный земной завод, а компактная версия, поэтому печи имели в длину всего лишь пятьдесят метров, но и это было довольно внушительно.

Реми меньше других марсианских пупсов была вовлечена в игры с постройками отелей, и застать ее тут можно было лишь изредка, так что, видимо, ей нужно было рассказать в самом деле что-то интересное и важное, и я без сожаления отменил свою поездку – все равно все, что нужно, я смогу увидеть на мониторе.

- Пойдем в тундру, поваляемся на травке?:) – пошутил я.

- Поваляемся, - согласилась она, - но тут, в парке.

На будущее мы решили, что до тех пор, пока вся жизнь на Марсе вынуждена прятаться под защитой куполов, мы будем выделять четверть всего жизненного пространства под парк. Шелковистая, мягкая трава, деревья, кусты, цветы, мох, мелкие прудики – настоящий парк, как на Земле. Даже небольшой араукариевый лес и кленово-березовая роща.

- Я Ксане уже это рассказывала, - начала она, сев под гуавой, прислонившись спиной к ее стволу и положив себе на голые ляжки свой электронный блокнот. – Хочу теперь подвести итоги. Наверное, кратко, просто как тезисы.

- Давай, - я положил руку на светло-фиолетовую «ладошку» ее ступни. Внутренние губки письки, подошвы лап, губы и ладошки на руках были у марсианских пупсов светло-фиолетового цвета, в то время как остальная кожа имела темно-фиолетовый цвет, отливающий металлическим блеском.

- Ты говорил, что уровни энергии можно определять так же, как геологи определяет геологические эпохи. Они исследуют характер отложений, и каждому определенному типу соответствует определенная геологическая эпоха со своими специфическими условиями.

- Говорил.

- Ну вот, я открыла уровень энергии! Он соответствует такому состоянию человека, когда ты прекращаешь бездумно реализовывать радостные желания и останавливаешься, начинаешь задумываться – какое именно желание несет в себе больше удовольствия, больше насыщенности. Такое состояние, при котором я просто делаю все подряд, что хочется, я назвала «потоковой реализацией радостных желаний». Нравится такой термин?

- Неплохо, - кивнул я. – Подойдет.

- В какой-то момент, когда во мне достаточно энергии, я перехожу на уровень, когда включаются два механизма. Первый я назвала «детектор насыщенности радостных желаний», а второй – «прерыватель реализации радостных желаний». Ну точнее… наоборот, первый – прерыватель, а второй – детектор.

- Понятно.

- И значит на этом уровне энергии… как бы его назвать, а? – Реми повернула свою мордочку к Ксане, и та ее взяла ладошками за щеки и поцеловала в губы.

- Это твое исследование, ты и придумывай, - произнесла Ксана в ответ на продолжающийся вопросительный взгляд.

- Ладно… я еще подумаю. Вот на этом уровне энергии мне приятней не просто начинать что-то делать, скажем учить японский язык или пойти к псинам или прочесть главу из топологии, а приятнее всего остановиться и задуматься. Сначала срабатывает прерыватель. Причем я не испытываю дискомфорта от того, что не начала что-то делать. Вот это очень интересно, Макс, что само это состояние торможения реализации желаний приятнее, чем сама реализация. Это важно… почему-то мне кажется это важным. А может вот почему… может потому, что в этот момент включается детектор и я начинаю различать восприятия, замерять интенсивность насыщенности жизни, когда я представляю, что буду делать то-то или то-то. То есть различение восприятий плюс сосредоточение на насыщенности – эта совокупность и приятней реализации желаний, так понятно.

- Да, логично, - поддержал я ее.

- И вот я начинаю перебирать. Представляю, что выучила японское слово. Замеряю насыщенность. Представляю, что пошла покидать камни. Замеряю. И так далее. Торопиться совершенно при этом не хочется. И в конце концов я понимаю, что больше всего насыщенность будет от того, что я пойду целоваться с Ксаной, и я иду это делать.

- Правильное решение! – подтвердила Ксана и поцеловала Реми в плечо, потерлась мордочкой.

- Теперь дальше… - продолжила Реми. – В момент перебора желаний может так получиться, что некоторое желание сильнее других, а насыщенность, связанная с процессом его реализации, меньше! Сначала я никак не могла понять, что это значит, как это возможно.

- Так если бы дело было только в интенсивности, - перебил я ее, - то все бы свелось просто к обычной конкуренции желаний. Какое сильнее, такое и побеждает и начинает реализовываться.

- Да вот именно! И это как раз свойственно «потоковому уровню».

Я кивнул.

- Но я сейчас уже на другом уровне, на … блин, ну как же его назвааать… Мааакс, ну придумай что-нибууудь, - заныла она опоссумной интонацией.

- «Насыщенный», - предложила Ксана.

- Не пойдет. Они все типа насыщенные…

- «Дискретный», - предложил я.

- Немного простовато… ну ладно, фиг с ним, сойдет, пусть будет «дискретный», - с некоторым сомнением согласилась Реми. – И вот когда я достигла дискретного уровня энергии, то процесс конкуренции желаний, где они как бы меряются письками, уже заканчивается. Мне по большому счету наплевать на то, какое из них интенсивней! Это блин так необычно! Не самое сильное желание побеждает, а самое такое, которое… влечет… нет, которое сопряжено с возникновением… вот блин, трудно выражать мысли… с возникновением наибольшей насыщенности, да. То есть интенсивность радостного желания и насыщенность, связанная с ним – совершенно, абсолютно разные вещи!

- Согласен, - кивнул я. – Так и есть. Тому, кто не добрался до дискретного уровня энергии, это понять практически невозможно, потому что рассудочное понимание тут ничего не дает, и чтобы понять, надо это пережить, значит надо иметь энергию.

- И тут мне стало ясно еще кое что важное, - увлеченно продолжала Реми. - Ведь интенсивность желаний может нагнетаться самыми разными механизмами, в том числе и совершенно дурацкими. Им я придумала название: «ложный акселератор интенсивности радостных желаний», ну или короче «ложный акселератор». Например, если у меня в жопе гордость чешется и мне хочется поставить рекорд пробежки от Черной Скалы до Камня-Медведя, обогнав всех, то эта гордость может придавать силы желанию побегать, и на потоковом уровне я и побегу. Но на дискретном уровне сначала я остановлюсь, потом проверю и обнаружу, что хренушки! Насыщенность незначительная по сравнению со, скажем, изучением математики, и таким образом именно желание почитать математику получит пинок к реализации и станет доминирующим. О, вот еще… ща, это надо записать…

Она склонилась над блокнотом и стала быстро набирать текст. Спустя минуту она выпрямила спину, задумалась, уткнув взгляд в траву, потом снова вернулась к блокноту и что-то приписала, потом еще раз окинула взглядом написанное и довольно кивнула.

- Вот что еще интересно, Макс. Как именно происходит вот то самое явление, когда наиболее насыщенное желание побеждает самое интенсивное? Вот я определила – бегать сильнее всего хочется, а учить математику – самое насыщенное желание, и вот как так теперь происходит, что насыщенное желание побеждает конкуренцию с интенсивным и начинает реализовываться? Что-то такое происходит в момент различения и сравнения. Интенсивное желание теряет свою интенсивность, как мне кажется. Я сейчас попробовала различить, и кажется так и есть. То есть различение само по себе вносит дисбаланс в изначальное распределение сил. Мне хотелось побежать и поставить рекорд. Сильно хотелось. Я различила, что мотивация желания – гордость, и различила, что насыщенность оно за собой влечет дохленькую. А математика тащит за собой сейчас высокую насыщенность. И в этот момент… вот прямо в момент различения желание бегать теряет силу. Куда-то она девается. Желание становится бледным, и поэтому-то и нет противоречия, кстати! Побеждает все равно самое интенсивное желание, точно. Но распределение интенсивностей происходит уже после того, как в дело вмешалось различение! Так что неправильно говорить, что насыщенное желание побеждает интенсивное. Насыщенное и становится самым интенсивным в результате различения. А вот как происходит потеря интенсивности… вот это, блин, надо понаблюдать!

Она торжествующе взглянула на меня и улыбнулась.

- Так здорово, когда что-то открываешь, и когда открывается какой-то новый горизонт, и можно что-то новое наблюдать, исследовать, о чем раньше даже не имела вообще никакого представления.

- Ты еще говорила про стартовый прерыватель и потоковый, - напомнила Ксана.

- А, ну да… ну это уже мелочи. Когда я только задумываюсь о том, чего мне хочется сделать, и не бросаюсь на первое же желание, то срабатывает стартовый прерыватель. А когда уже в процессе реализации победившего желания я не забываюсь в этой реализации, а продолжаю как бы в фоновом режиме оценивать уровень насыщенности, то иногда посредине процесса реализации срабатывает тот же прерыватель, и в этой его форме я называю его «потоковым». Но это мелочи, по сути это одно и то же, просто потоковый прерыватель должен преодолеть инерцию реализации желания, то есть энергии на это должно быть чуть-чуть больше, чем для запуска стартового прерывателя, вот… это понятно?

- Понятно.

- Интересно? – Победно улыбнулась она.

- Да, интересно, здорово.

- Ты это уже знал?

- Неважно, Реми. Это интересно и это твое открытие, и это клево, очень клево.

- И ты мне простишь, что я мало интересуюсь твоим кирпичным заводом?

- Цементным:) Прощу, так и быть, живи.

Реми улыбнулась такой особой мягкой улыбкой, которая была свойственна только ей. Странная улыбка двенадцатилетней девочки, в которой каким-то образом словно проглядывает глубина, совершенно несвойственная детям такого возраста. Скорее ее можно было бы ожидать от человека лет в семьдесят. Не от старика, а от живого человека, имеющего опыт семидесяти лет настоящей, интересной и насыщенной жизни. От Эмили я бы мог ожидать такой улыбки… И когда Реми так улыбается, я начинаю воспринимать ее как кентаврика: и маленькую девочку с пухлыми эротичными ляжками и крупными, выразительными глазами - темно-зелеными в спокойном состоянии и светло-зелеными в возбужденном, и в то же время я словно видел ее в будущем, когда она вырастет и станет глубоким, сильным человеком, который сможет понимать и чувствовать столько, сколько другим людям, смиренно и рабски живущим в мире запретов и обязанностей, никогда не вместить в свою жалкую, высохшую оболочку.

- Кстати, Макс, помнишь Марту? – спросила Ксана.

- Марта… из NASA?

- Да, она занимается монтажом телескопа для них.

- Ну так… я с ней не пересекаюсь практически, ну видел ее. У NASA свои дела, я пока мало в них вникаю. Когда у них тут хоть что-то заработает, я вникну:), а пока что я вникаю только в то, исправно ли они платят по графику за аренду территории…

- Она психолог, - как-то загадочно улыбнулась Ксана.

- Психооолог…, - протянул я. – Тогда лучше держаться от нее подальше…

- Ну почему, она вроде нормальная тетка. Я, узнав, что она еще и психолог, показывала ей Селекцию, так она говорит, что это интересно, и хотела с тобой встретиться.

- Ксана… она психолог… а это приговор, уж поверь мне.

- Ну не знаю, - она пожала плечами. – Я ее детально не расспрашивала, но мне показалось, что ей интересно.

- Если детально не расспрашивать, то и моя мать тоже интересуется селекцией, - криво усмехнулся я.

- У тебя есть мать? – заинтересовалась Реми.

- Была, во всяком случае.

- Расскажешь?

- О матери??

- Ну.

- Это будет ну очень скучный рассказ…

- Ну так как это рассказ о тебе, то мне будет интересно, а?

- Не знаю… мне и вспоминать о ней неприятно, не то, что рассказывать… обычная злобная бабища, чем тебе это интересно?

- Тем, что я лучше узнаю, в каких условиях ты рос в детстве, - продолжала настаивать Реми.

- Слушайте, - встряла Ксана, - пошли к Марте? Мне жутко интересно, о чем она тебя спросит, что скажет. А потом ты на него насядешь снова, вместе с остальными пупсами, и он вам расскажет о своем детстве, куда он от вас денется-то:)

- Ладно, - без особого энтузиазма согласилась Реми. – Куда идем?

- В павильон NASA, я знаю где она сейчас должна быть, - Ксана встала и потянула нас за руки. – Пошли.


Может быть лет через десять найти человека на Марсе и будет непросто, но сейчас это, конечно, очень простая задача, и конечно же мы легко нашли Марту на монтажной площадке. Насовцы приделали специальный аппендикс к Куполу, так что получилось, словно мелкий пупсокупол примыкает к нашему основному монстру, соединяясь с ним туннельным переходом. Таких аппендиксов у нас уже пять, и явно, что будет еще двадцать пять или сто двадцать пять, так что инженеры уже приступили к проектированию шлюзовой системы, которая, с одной стороны, в случае падения давления оперативно перекрывала бы эти многочисленные в будущем тоннели-коридоры, оставляя возможность для эвакуации и спасательных операций, а с другой стороны была бы не очень навязчива, что ли, и не мешала бы свободному перемещению между павильонами.

- Ксаночка, - улыбнулась Марта, и мне уже расхотелось начинать разговор, но на пять минут меня, наверное, хватит.

- Макс, добрый день, - вежливо почтила она меня, что тоже не придало мне энтузиазма.

- Как тебе Селекция восприятий? – перешел я сразу к теме разговора, и Ксана с Реми заняли места в партере.

- Нравится, интересно написано, - с серьезным, я бы сказал, с почтительным выражением лица ответила она. – Насколько я поняла, ты встречался с автором?

- Да, имел я с ним… несколько встреч, так сказать.

- Я думаю, что если эту теорию должным образом оформить, и если автор получит соответствующее образование, то он без труда стал бы бакалавром по психологии, - вполне доброжелательно произнесла она, и это взбесило меня не по-детски.

- Марта, - я улыбнулся ей самой своей лучезарной улыбкой, - значит ты полагаешь, что автор Селекции должен, во-первых, придавать ей какую-то форму, а затем еще и получать образование? То есть ему недостаточно быть автором Селекции, ему надо вот именно ваше образование получить?

- Конечно, Макс. Ну разумеется. Базовое психологическое образование совершенно необходимо тому, кто хочет сказать какое-то свое новое слово…

- То есть он своего слова не сказал? Селекция – недостаточно новое слово?

- Нет, ну почему же, я же говорю, что теория сама по себе небезынтересна…

- Небезынтересна? – сладчайшим голосом перебил я ее. – Вот оно как. И значит ты хочешь, чтобы автор сначала провел несколько лет на скамье подсудимых в ваших аудиториях, в которых вещают о псевдонаучной эзотерике, после чего получил бы звание бакалавра психологии, что уравняло бы его с десятками тысяч лоботрясов, которые натянули на себя звание психолога?

Лицо Марты напряглось, но вежливость – превыше всего.

- В своей психологии, Марта, ты опираешься на фундамент восприятий? Твоя психология стоит на железобетонном основании восприятий, изучения их комбинаций и взаимодействий? Или ты оперируешь какими-то другими терминами?

- Классическая психология, - начала она, но мне уже стало смертельно скучно.

Разговор до тошноты напомнил мне мои многочисленные перепизды с психологами из какой-то жизни, кажущейся уже даже не прошлой, а позапрошлой. Эти же многозначительные позы, эта же эзотерическая пузырчатая дрянь, и я решил все закончить как можно быстрее.

- Марта, - перебил я ее. – Психология, которая не опирается на фундамент Селекции, которая не вытекает из нее, является по определению не психологией, а пиздологией. Это как если бы математик говорил бы, что этот квадрат более правильный, чем тот, потому что он ему больше нравится, и что треугольник лучше пирамиды. Для того, чтобы строить науку, надо сначала опираться на элементарные понятия, на аксиомы, на четкие определения, и теория вместе с экспериментом должны идти рука об руку, если мы говорим о естественных науках. Психолог, не имеющий знаний о фундаменте восприятий, и уж тем более психолог, который отказывается принимать эти знания, это просто пиздолог. В лучшем случае он стихийный психотерапевт, так сказать, занятый сбором бабушкиных рекомендаций о том, как ублажить мужа или изнасиловать едой ребенка. В худшем случае, он эзотерик, уверенный в своей охуенности и в торжественном великолепии своих суеверий. Именно поэтому ваша так называемая психология не способна ни открывать, ни предсказывать, да она вообще ни на что неспособна. Именно поэтому ты, Марта, не являешься изгоем ни в среде психологов, ни даже среди обычных бабушек и дедушек из той деревни, откуда ты сюда прилетела. Ведь все, на что способна твоя психология, это тупо повторять глупейшие и дремучие догмы. Твоя психология неспособна сказать такой правды о психике человека, которая неизбежно, повторяю, неизбежно сделала бы тебя персоной нон грата не только в академическое среде, но и среди бабушек твоего подъезда.

С абсолютно кислым лицом она стояла и выслушивала мою речь, поскольку что-либо возразить она просто не смела, соблюдая своего рода субординацию.

- Настоящая наука аморальна, - продолжал я. – Абсолютно аморальна, аполитична. И из настоящей психологии, из настоящей науки, неизбежно вытекают чудовищные для обыденного тупого академического сознания вещи. Квадрат не хуже круга. Сексуальные восприятия не хуже ощущений вкуса или запаха. Удовольствие от секса ничем не хуже удовольствия от еды, и если везде принято публично кушать, то совершенно нормальным является и публично сосать хуй, лизать письку, трахаться в попку и делать все, что угодно, понимаешь? И детские восприятия ничем не хуже взрослых, понимаешь? И если ребенку хочется полизать письку, это ничем не хуже, не неприличней, не непристойней и не отвратительней, чем когда того же хочет взрослый человек, понимаешь?

Взгляд Марты приобрел предынфарктное выражение и я понял, что пора заканчивать.

- Именно аморальность науки привела к тому, что сейчас ты стоишь на Марсе, а не на паперти. Именно аморальность психологии и является причиной того, что эта наука, развивающаяся свободно, без цензуры со стороны догматичной толпы, способна приводить к не менее поразительным открытиям, к не менее великим изменениям в психической жизни человека, чем те изменения в материальном нашем существовании, которые нам дарит физика, биология и математика. А какие такие великие изменения произошли в твоей жизни, Марта? Посмотри на себя, посмотри на своих профессоров и бакалавров. Посмотри на их жизнь, столь же убогую и несчастную, столь же пустую, как жизнь тех, кто, слава богу, не имел несчастья потратить годы своей жизни на псевдопсихологию. Посмотри на этого ребенка, - я кивнул на Реми, - который знает о своих и твоих восприятиях в сто раз больше, да просто несравнимо больше, как знает несравнимо больше о математике ребенок, изучающий геометрию Евклида, по сравнению со взрослым, который лишь молится богам и решает вопрос о величине земельных участков с помощью кулаков и взяток.

Я замолчал, почесал нос и понял, что пора убираться, поскольку кроме Марты мой монолог доносился до ушей минимум еще десятка ее коллег, и мне не хотелось создавать тут разного рода психологические коллизии. Лучше оставаться в рамках деловых отношений, тем более что ни конкретно Марта, ни ее теперешние коллеги не имеют ко мне ровного никакого отношения. Они прилетели сюда по контракту с NASA и улетят навсегда после завершения своих работ.

Продвигаясь к выходу, я думал о том, что все-таки давно уже, давно пора начать писать конституцию. И для того, чтобы эти товарищи, прилетая сюда, понимали, куда летят, ну и чтобы наконец открыто заявить миру о своих ценностях. Фриц предложил написать единую конституцию для Марса и для Пингвинии, и я согласился с этим, конечно. Вроде как отдельные статьи мы уже и обсуждали, и записывали в черновом варианте и с Фрицем, и с многими другими, но пока мы так сильно разорваны в пространстве, все сложно. Надо просто собраться вместе, буквально за одним столом. И скоро это случится, так как большая группа пингвинян уже в пути. Будет так охуительно собраться с людьми, которые разделяют твои ценности, и сформулировать документ, который, возможно, на многие годы вперед определит развитие человеческой расы.

- Макс, еще забыла сказать, - дернула меня за руку Реми, заглядывая в блокнот, - еще чувство тайны.

- Что «чувство тайны»?

- Когда я понимаю, что заранее никто ведь не знает – какие именно желания для него будут самыми насыщенными! Понимаешь? Тогда возникает чувство тайны. Я не имею никакого представления о том, куда меня утянет, что для меня будет сопровождаться самой высокой насыщенностью, куда повернет моя личная эволюция. Ничего нельзя предсказать, никогда! И ты ничего о себе не знаешь. Сейчас ты тут, управляешь Марсом, а какие желания станут самыми насыщенными для тебя через десять лет? Через пять? А может, уже завтра баланс желаний изменится? Ведь ты же никогда, никогда не можешь этого предсказать даже в отношении будущей минуты!

Чертовски приятно смотреть в ее глазки. Я приобнял ее за плечи, чувствуя это упругое, прыгучее тельце. Когда мне впервые в жизни пришла в голову эта мысль – о неизвестности и непредсказуемости направления своей эволюции, я тоже испытывал необычную смесь восприятий, включающую и чувство тайны, и некоторую экзальтацию ожидания будущего с непредсказуемыми открытиями, и пронзительную свежесть. И в этом потрясающее преимущество истинной психологии перед другими науками: открытия никогда не протухают, не становятся обыденными. Если ты не деградировал, если уровень твоей энергии высок, если насыщенность твоей жизни высока, то любые открытия, какие ты уже делал год или двадцать лет назад, остаются по-прежнему яркими, по-прежнему восхищают и увлекают, когда ты думаешь о них, когда пропитываешься ясностью, которую они несут в себе.

- Расходимся? – Уточнил я. - Хочу подготовиться к прилету пингвинян, а то что-то мне кажется, что они в таком же девственном состоянии, как и мы тут – одни черновые задумки, и ничего заранее четко сформулированного.

- Все равно ничего не останется в нетронутом виде, - возразила Ксана, - у меня поэтому тоже пока нет потенции садиться и обдумывать. Ты лучше про родителей расскажи.

- Точно, ты обещал! – Реми встала у меня на пути, перегородив дорогу. – Только я хочу, чтобы все послушали. Ксана, давай ты тащи его в парк, а я притащу остальных.

- Там нет совершенно ничего интересного, - запротестовал я, но Реми уже исчезла с горизонта, и мне ничего не оставалось, как покорно поплестись в парк под охраной Ксаны, которая подпинывала меня под попу.


- Я в самом деле не вижу ничего интересного, что именно вы хотите услышать?

- Вот то самое неинтересное. Мне интересно просто узнать реальность, какая она есть, какая она была, разве в этом нет интересного? – Возразила Васка. – Чем это отличается от того, что я рассматриваю формулу, пытаясь разобраться как она устроена? Это просто реальность, часть жизни, часть твоей жизни. Опиши ее так, как если бы ты прошел по какому-то маршруту и описываешь нам его – тут поворот, там яма – ничего интересного, просто описание маршрута, по которому ты прошел.

- Ладно… я воспринимал своих родителей и своего старшего брата как и все дети, думаю, то есть как то, что дано мне в своей неизбежности и не могло быть никаким другим. Дети вообще воспринимают все, происходящее с ними, как обусловленное какими-то непреодолимыми, непреклонными законами, что, собственно, и позволяет взрослым творить с ними всевозможное насилие, даже самое грубое и жестокое. До какого-то возраста даже контакты с другими детьми ничего в этом не меняют. То есть я например вижу, что дома у моего приятеля Вовки все немного иначе устроено – мать почему-то не бросается с агрессией и ненавистью на отца, а отец почему-то не впадает в бешенство при каждом удобном поводе, ну так это ведь у него, а у меня – так, как и должно быть у меня. То есть рассудок просто не поворачивается в сторону анализа возможных изменений. Если в жизни ребенка и происходят изменения по воле родителей, то это опять таки не приводит к тому, что в нем появляется идея о возможности что-то менять самому. Не приводит даже к критическим мыслям типа «почему же мои родители ведут себя так, если другие могут иначе?». И в условиях, когда родители изо всех сил насаждают свой безусловный авторитет, не только не развивают критическое мышление ребенка, не только не поддерживают его в сомнениях относительно установленного порядка вещей, но, напротив, охраняют его как высшую духовную, сакральную ценность, реагируя мгновенной агрессией, психическим подавлением на непослушание и сомнения, критическое мышление у ребенка и не возникает. До пяти или шести лет у меня, в общем, и не было на самом деле особых поводов к тому, чтобы задумываться о несовершенстве этого мира. В моей жизни все было спокойно – вспоминается какой-то нейтральный образ матери, отца, брата – просто какие-то живые существа, которые живут рядом и особенно мне не мешают. Мне мешали мои частые болезни, но даже они не приносили особого дискомфорта, так как у меня всегда было чем заняться, даже валяясь в кровати, и даже валяясь в больнице. Книги с успехом компенсировали мне нищету окружающего мира. А потом что-то случилось, и мать стала превращаться из нейтральной женщины в злобную ведьму. Как мне кажется, стартовой точкой послужил наш семейный ритуал, согласно которому всей семьей на лето мы отправлялись на море к бабке – матери отца. Бабка эта была кошмарная, ужасающая в своей тупоголовости, агрессии, непримиримости ни к какому свободомыслию. Это было воплощение всеподавляющего кретинизма, догматизма, кондовой морали. Как танк она перла вперед, и ничто не могло ее остановить. Перед ней мой отец, интеллектуально развитый и, я бы сказал, деликатный человек, ломался моментально. Иногда, крайне редко, в нем просыпалось какое-то недовольство, но бабка в тот же миг превращалась в бешеный трактор, и он моментально ломался. Вообще этот пиетет, который он испытывал к своей матери, конечно показывает его как ничтожного человека, как таракана, который, по сути, ничего не только не может, но и не хочет противопоставить жесткому и злобному насильнику. Он, будучи в те годы непреклонным авторитетом и для меня с братом, и для моей матери, ничего не захотел противопоставить этой ублюдочной бабище. Авторитет моего отца в нашей семье был выстроен не на грубой силе – ни на физической, ни на психической. Он, безусловно, применял массу насилия и к детям, и к жене, как это стало для меня ясно позже, но делал он это тем, что называется «силой убеждения». Насилием это является потому, что убеждал он нас, пользуясь своей логикой и своим добродушным видом, пользуясь нечестными приемами, то есть подтасовывая аргументы, часто давя на жалость и на сохранение «добрых отношений», так что по сути его «рассуждения» не учили меня думать – они были просто своего рода сигналом типа «я тебе тут объясняю, значит тебе пора соглашаться». Несогласие влекло за собой мало приятного – резкие всплески раздражения с его стороны и проявлений «испорченного настроения», за что я, конечно, всегда чувствовал себя ответственным. Это безжалостное давление «испорченным настроением» превращало его «убеждения» в простое психическое насилие. Оно очень редко доходило до садистических форм типа взрыва бешенства и ругани, но, тем не менее, оставалось ни чем иным, кроме как насилием.

Реми что-то проквакала, будто пытаясь задать вопрос, но прервалась и умолкла и ничего говорить не стала.

- Сравниваешь со своим детством?:) – поинтересовался я.

- Ну… в том числе да, сравниваю тоже… ну неважно, дальше давай.

- Поначалу и бабка воспринималась мною как неизбежный элемент устройства мира. Ну вот так устроено в нашей семье – есть мерзкая бабка, и она царствует над всеми, когда мы к ней приезжаем. Но в какой-то момент все изменилось, когда моя мать вдруг из покорной деревенской жены мужа-интеллигента, сносящая все презрение, которое выливала на нее бабка, превратилась в ощерившуюся дворовую суку, которая больше не намерена терпеть, когда ее унижают. И началась великая война бабки и матери, в которой мой отец принял самое позорное участие, какое только возможно. Точнее – он отказался в ней участвовать, а тихо и с выражением вселенской скорби сидел молча, когда бабка поливала его жену нескончаемым ядом. Открытой эта война так никогда и не стала. Бабка, уже понимая, что моя мать ее ненавидит и настраивает ее сына против нее, обрушила на нее всю силу своей ядовитой ненависти, а моя мать покорно и тихо все это переносила, поскольку ясно понимала, что в открытом конфликте отец встанет на сторону мерзкой твари. Зато потом, когда мы выходили из дома и направлялись на море, чтобы провести там полдня, начинался настоящий кошмар, так как она начинала выливать всю свою ненависть, весь свой подавленный гнев на отца, и долгие дни, недели и месяцы, которые мы проводили у бабки, превращались для меня в нескончаемый ад. Отец тоже быстро впадал в бешенство от атак матери, и у них начиналось нечто такое мерзкое и ядовитое, что иногда мне казалось, что лучше сдохнуть, чем терпеть это снова и снова. И это тянулось нескончаемо. Вечно. Как у Данте. И именно после того, как начались эти войны, моя мать удивительным образом стала превращаться в копию бабки, и довольно быстро в нее и превратилась – в тупую, бешеную, ненавидящую суку. Спустя несколько лет любая мысль о матери, любой контакт с ней стал приводить меня в ужас и бешенство, а отец так и остался на периферии всех семейных конфликтов, постепенно и сам превращаясь в человека, готового взорваться раздражением на любое несогласие. А конфликтов было все больше и больше по мере того, как я проявлял больше свободомыслия, и порой мы с матерью просто орали друг на друга во взаимной ненависти, когда в очередной раз она пыталась меня запугать, раздавить, психически уничтожить.

- Но ты не стал таким же ненавидящим, как твоя мать?

- Не стал. Во мне слишком сильна была потребность любить, и парадоксальным образом, чем больше ненависти на меня выливалось, тем больше я становился влюбчивым, ищущим открытости, искренности. Так что каждый человек сам выбирает, кем ему стать. Кого-то погладь и приласкай, и он начнет тебя ненавидеть за то, что ты мало его ласкал, а за тобой и весь мир. А кого-то бей, унижай, поливай ненавистью, а он будет только еще отчаянней стремиться к поиску того, кого он мог бы любить, к кому мог бы проявлять нежность и преданность.

- То есть ты считаешь, что никогда нельзя ссылаться на враждебное окружение в качестве оправдания того, что человек стал таким злобным? – уточнил Кай.

- Никогда. В этом я уверен совершенно.

- Но вот среди нас нет ни одного злобного человека. Все твои дети, посмотри, среди нас нет ненавидящих, злобных, завистливых. Вот лично для меня все они кажутся близкими и я люблю их. Разве это не связано с тем, что именно ты с нами возился с самого рождения? Разве это не влияние окружающего мира?

- Кай, ты же спрашивал о том, можно ли оправдывать злобность человека его окружением? Я считаю, что нельзя. Я рос в атмосфере тотальной ненависти. Моя мать ненавидела вообще всех и вся. Мы могли принимать у себя гостей и делали это часто. Сидели за столом, как это принято у русских, пили и ели и со стороны если посмотреть – друзья не разлей вода. Но стоило гостям уйти, мать немедленно начинала с мерзкой улыбочкой поливать их таким говном, что я был готов на что угодно, хоть посуду за всеми мыть, только не слышать этого. И я отлично чувствовал, что эта ненависть меня если и затрагивает и заражает, то как-то поверхностно, неглубоко. На самом деле я заразился ею все-таки отчасти, и потом, став уже юношей и затем взрослым человеком, я обнаружил, что сформировался как очень раздражительный человек, и потом, когда я начал менять себя, эта раздражительность стала одним из самых серьезных препятствий. Но я не говорил себе «это мать виновата». Я никогда не чувствовал, что вина за мою раздражительность лежит на ком-то другом. Это было проявление моей гнили, и мне за нее отвечать и мне с ней бороться, а не кивать на кого-то там в прошлом. Так что я и говорю: если человек выбрал быть злобным гоблином, это его ответственность. И если вы все выбрали перенимать у меня озаренные восприятия, мою способность и желание испытывать симпатию и нежность, это тоже ваша ответственность.

- А если бы кто-то из нас родился бы таким, что выбрал бы быть злобным? – Озабоченно спросила Васка. – Что бы ты стал делать?

- Ну вот не знаю… не знаю. – Я развел руками и вздохнул. - Это было вообще самой тревожной мыслью, связанной с вашим рождением и взрослением. Что если родится человек, изначально злобный? Не знаю, что бы я стал делать. Я думал об этом, конечно думал. Здесь только мы с вами – я и мои дети, одни на всем Марсе. Здесь нет ни закона надо мной, ни власти, ни морали. Я сам тут был и царь, и бог, и власть, и закон. Ничто не довлело надо мной, некому было посоветовать, осудить или поддержать. Я и гнал от себя эти размышления и продолжал возвращаться к ним – особенно в то время, когда кто-то из вас был еще грудным ребенком и хрен что можно было сказать о том, что из вас получится.

- Но все-таки ты так и не решился прийти к какой-то позиции? – удивленно переспросила Васка. – На тебя это не похоже.

- Нет. Ну почему… я сформулировал некую промежуточную, что ли, позицию.

- Это как?:)

- Это так, что я зафиксировал вывод, к которому все-таки пришел, но тем не менее, если бы ситуация сложилась так, что мне пришлось бы принимать решение, я бы еще и еще раз стал бы все обдумывать, еще раз перебирать аргументы и искать выход. Просто я понимал, что пока эта ситуация выдумана и нет на самом деле ничего, что намекало бы на реальность такого исхода, что кто-то из вас окажется изначально злобным, и мои размышления и поиски вариантов решений этой ситуации не могут быть совершенно адекватными.

- Так что насчет промежуточной позиции, - напирала Васка.

- Я решил тогда, что я убью такого ребенка. Ни один человек не имеет права внедриться в нашу компанию и начать ее разрушать изнутри или снаружи, привнося сюда яд ненависти, злобы, желания разрушения и причинения вреда. Я бы его убил.

- Мда… - пробормотал Кай. – Если я представляю, что этот злобный человек – это я, то мне такое решение не нравится, конечно, но если я представляю, что здесь появляется что-то типа твоей матери, и мы вынуждены с ним жить… то я на твоей стороне.

- Убийство... это, конечно, ответственный шаг, - согласился я, - но иногда убийством является и отказ от убийства. Помните, мы обсуждали сброс атомной бомбы на Хиросиму? Убийство сотен тысяч людей, крайне ответственный шаг, но отказ от него привел бы к убийству миллионов в той ситуации, которая сложилась, кстати, отнюдь не по вине американцев. Они выбрали убить, и это был великий акт самопожертвования и гуманизма. Гуманизма, потому что они тем самым спасли жизнь миллионам. Самопожертвования, потому что они не могли не понимать, что их будут проклинать и при их жизни, и еще долго после их смерти, вплоть до того момента, пока здравый смысл не восторжествует среди людей. Такой ненавидящий и ядовитый человек среди нас – это угроза для всей нашей жизни. Это угроза и для жизни китов и псин, которым такой человек мог бы начать вредить просто из жажды разрушения, чтобы отомстить кому-то из нас. Такой человек непредсказуем. Я бы его убил, да, определенно.

- И мы возвращаемся к проблеме проекта с щЕнками, - ввернула Сами.

- Да, это изначально слабое место проекта, - согласился я. – Мы обсуждали это и с Каталиной, и с Клэр, и вы все помните эти обсуждения. Но тут все сравнительно просто. Если оказывается, что марсианский ребенок рождается злобным, агрессивным, если мы видим что он хочет причинять боль, вносить раздоры – а это очень легко увидеть, ведь дети очень непосредственны и в течение многих лет неспособны скрывать свою злобность и желание причинять боль другим, так что если мы это видим, то такой ребенок оправляется на Землю в детский дом в какой-нибудь забытой богом стране. Я представляю, как пиздец трудно ему там будет, начиная с гравитации, к которой у него, правда, будет время привыкнуть, заканчивая ксенофобией, которая наверняка обрушится всей своей силой на него, столь непохожего на других. И все же если задаться вопросом от ответственности, то если и можно подвергнуть сомнению тезис о том, что каждый человек сам отвечает за то, с какими восприятиями он рождается и что с ними дальше делает, то уж во всяком случае я категорически отвергаю столь распространенную догму, принимаемую всеми на Земле за абсолютную истину, согласно которой за ребенка отвечает родитель. Родитель уж никаким боком за это не отвечает, это совершенно ясно, и в данным условиях, даже несмотря на недоказанность гипотезы об ответственности самого ребенка за свои восприятия, несмотря на расплывчатость термина «ответственность» в данном контексте – решение вопроса все равно однозначно – такой ребенок должен быть исторгнут из  общества адекватных, дружелюбных людей и сам дальше бороться за свое существование. Материальное его обеспечение в том детском доме вплоть до его совершеннолетия мы берем на себя, но это все, что мы для него считаем себя обязанными сделать. Вы знаете о такой позиции и вы все приняли ее, во всяком случае возражений я не слышал.

- Лично у меня возражений и нет, - кивнул Кай. – Я согласен. И все-таки очень хочется, чтобы все родившиеся двенадцать новых марсиан оказались бы клевыми пацанами и девчонками.

- Хочется, конечно… будем надеяться, что так и будет, посмотрим… в любом случае, даже если пара человек и будет в итоге отвергнута нами, я не думаю, что это будет причиной сворачивания проекта.

- Для них естественным будет Марс, покрытый тундрой, - с некоторым удивлением произнесла Сами. – Они с самого начала привыкнут к этому парку, к холмам, покрытым травой…

- Ну, пока что у нас хватает пространств, столь же диких, к каким привыкли вы:) – возразил я.  – Так что они привыкнут и к красному, пыльному Марсу, и к зеленому, пушистому. С тундрой еще вопрос, приживется ли она. Сейчас радиус ее распространения всего лишь несколько километров, и в основном в тени скал, на открытых пространствах эта зелень еще не может прижиться.

- А удалось понять, как вообще так получилось? – Спросила Ксана.

- Ну, насколько я понял, эпицентром стал наш Питомник рядом с лабрадоритовой горой. Мы там высадили почву, накрыли временным легким куполом, засеяли, а потом отвлеклись на все эти стройки и почти что забыли о ней, так что тамошняя биота тихо так и мирно себе развивалась, а потом так же тихо и незаметно поднырнула под стенки купола, он же просто стоит на поверхности, и пошла в стороны. Сначала почва стала пропитываться водорослями, зародышами травянистых морд, бактериями-симбиотами по все более и более широкому радиусу. Глубины почвы в несколько сантиметров с одной стороны вполне хватало для их защиты от радиации, ведь они изначально были выведены такими, стойкими к радиации, а с другой стороны и света к ним проникало достаточно для вялого существования и развития. А потом легкое изменение погоды, небольшое уплотнение атмосферы за счет ветров, поднявших пыль, возник локальный парниковый эффект, подпочвенный лед немного подтаял, вода пропитала всю эту зелень, ну вот все это и «выстрелило» в один прекрасный момент, так что мы теперь можем любоваться зеленым Марсом. А парциальное давление углекислого газа тут такое огромное, что жрать им тут легко и приятно. Интересно, смогут ли они так адаптироваться к радиации, чтобы вылезти подальше из-под защиты скал, бросающих на них по полдня тень?

- Они ведь кислород выделяют, - довольно произнесла Сами. – Скоро можно будет без кислородной маски гулять.

- Нескоро:) Но вообще выделяют, да. Замеры содержания кислорода непосредственно над поверхностью тундры дают полтора процента, то есть в десять раз больше, чем в других местах. Но не забывай, что это полтора процента от одной сотой атмосферы:), так что… Вот если они приживутся и распространятся по Марсу, тогда будет уже намного больше шансов, что мы тут сможем развить настоящую растительность.

- Конрад говорил, что они сейчас пытаются выводить насекомых, способных к опылению, - вставил Кай. – Говорит, что в принципе есть шансы на то, что небольшие, легчайшие насекомые смогут даже летать в атмосфере Марса, особенно в ее уплотненной части тут, на дне ущелий и непосредственно над тундрой.

- Насекомые, это хорошо, - пробормотал я, только не комары. Пусть это будут какие-нибудь симпатичные шмели и бабочки, и я буду счастлив… все, я сваливаю. Кто-нибудь хочет сейчас обдумывать статьи конституции? Хочу чем-нибудь приятным удивить Фрица.

- Я к Конраду, попялюсь на его насекомых.

- Я пойду поплаваю.

- Я почитаю.

- Сегодня начали прокладывать маршрут к Фарсиде, я туда.

- И я!

- О, уже? – Удивился я. – Клево.

Новые туристические маршруты были мне тоже очень интересны. Мы выделили команду из трех человек, специально прибывших на Марс с этой целью. Программа развития нашей туристической отрасли была довольно разнообразна и включала в себя и главный отель, и небольшие базы на концевых участках маршрутов, и прокладывание самих этих маршрутов с промежуточными станциями-маяками, служившими ориентирами для компьютера на вездеходе и заодно вспомогательными страховочными узлами. Конечно, всем больше всего хотелось проложить маршрут в сторону великих гор, так что мы туда и сунулись. Несмотря на их выдающиеся высоты, легко найти пологие склоны, по которым, как я думаю, можно будет заезжать прямо на вершину. Арсия, высота которой достигает почти восемнадцати километров, стала нашей первой целью. Когда мы ее достигнем, то подумаем, куда двинуться дальше – к Павлиньей горе или к Олимпу, или вовсе проложим новый маршрут в другом направлении. Геологическое лобби конечно пыталось нас всячески склонить продолжать движение в северо-западном направлении, добраться до Олимпа и может быть даже до уникального щитовидного вулкана - патеры Альба, но чисто туристические соображения, которые сейчас для меня были главными, диктовали иное.


Так что после того, как мы доберемся до Арсии, мы скорее всего двинемся на восток – вдоль всей великой долины Маринера, а дальше – или, что самое простое, на север к равнине Хриса, или на восток к Земле Меридиана, или, что будет сложнее всего, но и интереснее, на юг, к Земле Ноя и равнине Аргир. Конечно, это пока что выглядело как гигантомания, как малореальные прожекты – забраться так далеко от обитаемой базы, но с другой стороны, если аккуратно оборудовать промежуточные базы, если выбирать наиболее удобные маршруты, если воспользоваться «космическими лифтами» для преодоления отвесных участков… при том, что наши новые вездеходы могли давать по хорошей трассе по сто двадцать километров в час, есть неплохие шансы. Надо пробовать, в общем.

В течение двух недель группа готовилась к началу прокладывания маршрута к Арсии. Обсуждалась логистика, взаимодействие с другими группами, собиралось снаряжение, и я как-то упустил момент, когда они начали.

- Свинья он, этот Коос, - грозно пробурчал я. – Так ему и передайте.

- Че это свинья-то?:) – рассмеялась Васка. – Он нормальный парень, тискается клево.

- Был бы нормальным, так предупредил бы меня, что они сегодня начинают.

- Так ты же сам сказал, чтобы тебя сегодня не дергали, так как у тебя куча дел и что ты вообще уезжаешь на котлован!

- А, ну да… ладно, прощаю тогда… А с конституцией все-таки сегодня охота посидеть, значит покопаюсь в этом сам. Завтра поеду на маршрут. Блин, что-то столько всего делается, что за всем не успеешь!

Я извернулся, шлепнул по попке Кая, который в этот момент пытался продемонстрировать Васке какой-то удушающий захват за шею, и свалил к себе в кабинет.


Глава 21.


Как у любого пишущего человека, у меня есть свои предпочтения, свои представления о комфортных условиях для того, чтобы я мог с удовольствием что-то написать. Я раньше никогда в явном виде не формулировал – каковы должны быть эти условия, поэтому теперь вряд ли получится проследить динамику моих предпочтений. С другой стороны, кому это вообще надо? Биографам?:) Это меня интересовало крайне мало, по крайней мере сейчас. Вообще интересно, что раньше я никогда вот так не садился и не формулировал для себя – какие же, собственно, условия мне нужны.

Ну, во-первых – кабинет сам по себе. Замкнутое пространство, в котором есть большой стол – удобный, прочный, тяжеловесный, не шатающийся, например сделанный из камня или дерева. Дерева тут пока что не достать, но и высеченный из лабрадорита стол меня вполне устроил. Полированная столешница неправильной формы, огромные массивные ножки – получилось прикольно.

Удобное кресло. Точнее стул, какое еще кресло. Стул с упругим подпопием, чтобы было не слишком жестко и не слишком мягко.

С боков, передо мной должны стоять книги. Не любые, конечно. Мне нужны справочники, словари, энциклопедии самого разного вида и уровня. Книги по разным наукам. Конечно, компьютер предоставляет в миллион раз больше возможностей, и я им и пользуюсь почти всегда для получения нужной информации, но книги мне нужны не как источник информации (хотя конечно приятно их полистать, наткнуться на что-то интересное, выписать как фрагмент), а как источник вдохновения. Имеет значение сам процесс – я достаю книгу, открываю, перелистываю, скользя взглядом по страницам, чувствую запах бумаги, чувствую вес книги. Книга обязательно должна быть тяжелой, сделанная из плотной бумаги и с твердой, несгибаемой обложкой, отлично прошитая, прочная. Я должен чувствовать ее всем своим телом: чувствовать плотность страниц, вес. Тогда и мой взгляд словно приобретает особую липкость, он схватывает содержимое и мгновенно пропускает эту информацию через тысячу фильтров и зеркал в моем сознании. Отражаясь, преломляясь, зацепляясь, завихряясь там, эта информация вызывает сотни отзвуков, отражений, отблесков, привкусов, и иногда вдруг, и зачастую, казалось бы, вне всякой связи с прочитанным, что-то проясняется, и меня посещает новая идея, свежая мысль, ясное желание, новый оттенок чувства, и это, в свою очередь, служит триггером для запуска длинной цепочки причудливо связанных реакций и переживаний, которая уже в самом своем далеком пределе выражается, выливается в виде сформулированных идей, которые я могу занести в свои файлы.

С книгами тут, конечно, весьма так себе, и этого мне не хватает, но каждый новый корабль приносит мне все новые и новые порции книг, которые я заранее тщательно выбираю, так что теперь у меня уже есть полторы сотни томов. Вопрос со стеллажами для книг решается просто – все те же плиты из лабрадорита. Вырезать атомным испарителем блоки, затем мощным лазерным резаком разрезать их на «доски», подровнять по краям, отшлифовать и отполировать поверхность – все это очень и очень просто с имеющимся тут оборудованием. Стекла на полках не нужны. Это на Земле, в обычном доме, защита книг от пыли необходима. Здесь же в этом нет смысла, так как пыли под Куполом просто нет. Марсианская пыль всепроникающа и могла бы быть настоящим бичом, если заранее не предусмотреть всеобъемлющей борьбы с ней. Более того, она еще и радиоактивна, поэтому защита нашего пространства от пыли имеет чрезвычайное значение и решается, соответственно, централизованно и повсеместно, и даже та бытовая пыль, которая неизбежно возникает при любой деятельности человека, просто не имеет шансов тут задержаться и где-то осесть.

Чрезвычайно важна полная звукоизоляция. Звуки природы мне приятны, но звуки, проистекающие из человеческой деятельности, являются для меня сильной помехой.

Важно, чтобы я мог встать и пробежаться по лесной или скальной тропинке или побить грушу. Чтобы мог завалиться в горячую ванну. Чтобы было что вкусное попить. В общем, разве это много? Совсем нет.

Я придвинул к себе компьютер. В общем, совершенно все равно, с чего начать. Но так как жизнь человека начинается с рождения и приобретаемых им, таким образом, своих естественных прав и обязанностей в обществе, то начать можно и с этого. А на самом деле все равно, пронумеровать статьи можно и потом. И вообще все эти размышления и откладывания подозрительны. Может быть я просто опасаюсь того большого фронта работ, что вырисовывается тут? Но ведь это приятная работа, и никто меня никуда не гонит.

Спустя двадцать минут размышлений, переписываний, сокращений, замен терминов и прочих корректировок формулировок, первая статья была готова.


……………………………………………………

Статья 1.

а) Все люди рождаются равными друг другу, и общество обязано обеспечить доступ каждого ребенка к равным базовым возможностям для его персональной эволюции на начальной стадии его развития. Начальный этап развития ребенка, в течении которого он считается безусловно равным всем другим детям, находящимся на том же этапе, длится вплоть до того возраста, установленного законом, когда будут применены методы сегрегации детей в зависимости от их личностных качеств.

б) Начиная с момента, когда ребенок получает свой первый в жизни статус и, соответственно, с момента, когда включается механизм статусной сегрегации, судьба каждого ребенка находится в его собственных руках: он считается взявшим на себя ответственность за свою судьбу даже в том случае (!), если он не понимает смысла этого тезиса.

в) При этом любой человек имеет право по любым мотивам предлагать любому другому человеку свое содействие и/или ресурсы, и вытекающее отсюда неравенство возможностей между людьми законом не регулируется и не только не считается несправедливым, но, наоборот, рассматривается как естественная страховка в случае несовершенства официально установленных критериев.


Примечания:

а) Сразу после рождения, изначальное равенство людей длится до того момента, пока они не начинают проявлять себя как личности. Я бы определил на данный момент этот период, как равный одному году. То есть вплоть до достижения одного года каждый ребенок получает равные с другими детьми возможности.

б) Начиная с года, проявления личности ребенка становятся все более отчетливыми, и мне кажется несправедливым, если агрессивный и отчужденный ребенок, не показывающий интереса к познанию себя и окружающего мира, имел бы и далее одинаковые возможностями с теми, кто проявляет себя совершенно иначе.

Каждый ребенок старше одного года включается в систему получения статусов, и от величины его статуса и зависит уровень его государственной поддержки и степень его возможности влиять на себя и окружающий мир. Человек с минимальным статусом имеет минимальный уровень государственных гарантий и возможностей влиять на окружающий мир.

В список критериев, согласно которым определяется статус ребенка, необходимо включить такие параметры, как стремление к познанию и обретению навыков, а также стремление к дружественности, симпатии, сотрудничеству, к развитию своего интеллекта, физического тела и т.д.

в) Если какой-то человек по какой-то причине получает низкий статус, а вот лично у меня он вызывает симпатию и желание содействия, то в итоге я могу создавать для него условия, более комфортные и подразумевающие больше возможностей, чем ребенок с более высоким статусом. Это является своего рода страховкой от несовершенства системы статусов. Она, по сути, вынужденно будет несовершенной, особенно на начальном этапе. Она может попросту упускать важные или даже очень важные элементы оценки личности, и только в процессе ее функционирования мы сможем замечать и исправлять ее недостатки, и этот процесс шлифовки может занять несколько лет. Более того, в процессе эволюции нашего общества могут меняться сами наши представления о значимости тех или иных критериев. В живом, эволюционирующем обществе жизнь всегда на шаг впереди тех установлений и правил, которые являются сухой выжимкой, квинтэссенцией наших представлений, и именно поэтому возможность улучшать условия жизни тех или иных детей, вытекающая исключительно из личных симпатий, служит, с одной стороны, страховкой от системных ошибок, и с другой стороны, она может в какие-то моменты становится сигналом, указывающим на несовершенство системы.

…………………………………………………


Закончив с этим, я изумленно откинулся на спинку стула. Почти полчаса! Почти полчаса я возился с такой простой и, как мне казалось раньше, самоочевидной темой. Все-таки не зря начал. Будет гораздо удобней всей толпой поработать над окончательной редакцией, когда уже есть вот такая заготовка.

Какое-то необычное чувство… чувство созидания будущего. Вот прямо сейчас я начал создавать формальные основы для общества будущего. Для человечества будущего. На этих принципах люди будут продолжать свою эволюцию. Мне представились мои выросшие пупсы, когда им уже по сорок, восемьдесят, сто двадцать лет. Ну вообще-то сложновато их такими представить:) Ведь именно они будут играть доминирующую роль в будущем Марса и Пингвинии как минимум, а по сути - в будущем человечества. Сколько охуенно клевых парней и девчонок вырастут, впитывая от них, наполняясь ими, заражаясь их энтузиазмом, стремлением к познанию и самопознанию. Какой будет жить через восемьдесят, через сто пятьдесят лет? Я постараюсь это увидеть своими глазами, но сейчас, сидя в глубокой древности, я испытывал чувство захлестывающего сладкого торжества, понимая, что рано или поздно, но закладываемый мною фундамент сыграет свою роль. Даже если я сам не доживу до этого момента, я все равно чувствую себя счастливым именно сейчас, думая о том, что те люди будущего, к которым я, знай я их, испытывал бы нежность, открытость, преданность, смогут прожить свою жизнь ярко и насыщенно не только благодаря знанию Селекции, но в том числе и благодаря тому, что вот сейчас я закладываю основы разумного социального устройства, которым они смогут воспользоваться. Да, не зря я отменил сегодня поездку на котлован, и даже клево, что опоздал на начало прокладки маршрута к Арсии. Прямо тут, в этом своем кабинете, в полной тишине и в окружении лишь своих книг и своих фантазий я начал прокладывать маршрут несравнимо большей важности.

Вспомнился сегодняшний рассказ Реми о сравнительной насыщенности радостных желаний. Сработал прерыватель – вполне привычно. Сработал детектор – тоже привычно. Хочется лишь немного размять тело и написать вторую статью.


………………………………………………………

Статья 2.

а) Люди не равны. Они не равны в своих знаниях, навыках и различных личностных качествах. Это неравенство должно определять и различия в их правах и возможностях, включая управление и общиной на различных уровнях, и государством в целом, а также определение устройства различных социальных институтов, законов и т.д.

б) В численном виде это выражается в виде разницы между их статусами, которые вычисляются в соответствии с установленными правилами. Величина статуса определяет все права и возможности граждан.


Примечания:

а) Не существует и не может существовать равенства между людьми в силу того очевидного факта, что люди бесконечно неравны ни по своим навыкам, ни по своим знаниям, ни по личностным качествам. Вообще сама идея равенства нелогична и абсурдна. Когда-то она сыграла прогрессивную роль в развитии человеческого общества, когда значимость социального происхождения имела огромную и деструктивную роль, так что уничтожение социальных привилегий по факту рождения было прогрессивным несмотря на то, что взамен пришлось взять тоже довольно ущербную идею всеобщего равенства, которая, имея в своем радикальном выражении разного рода коммунистические заблуждения, принесла огромные бедствия. Но такова цена, которую людям пришлось заплатить, чтобы постепенно отказаться от совершенно уж ублюдочной (для новых времен) идеи, заключающейся в том, что жизнь человека всецело определяется его социальным происхождением. Когда-то давно идея социальной преемственности тоже была прогрессивной, видимо, так как позволяла выстроить первичную структуру человеческого общества, стимулировала активную борьбу за укрепление благосостояния своей семьи в надежде на то, что потомки, таким образом, будут гарантированно в лучшем положении, чем иные люди. В связке с этим шли и догмы о семейных узах, о жертвенности на благо семьи и т.д. Все это было очень давно, и давно уже перезрело и отвалилось. И идее социального равенства, сыгравшей свою прогрессивную роль на протяжении XVIII-XXI веков, пора благополучно уйти в прошлое.

Справедливо ли, что при выборе президента страны голос профессора экономики или пусть даже голос дружелюбного сантехника, который в свободное от работы время учит иностранные языки, накапливает знания по астрономии и микробиологии, обучает детей игре в теннис… справедливо ли, что их голоса весят ровно столько же, сколько голос алкоголика, за всю жизнь не открывшего ни одной книги и орущего на жену и детей? Это, конечно, крайний пример, но он хорошо показывает суть идеи о том, что не существует никакого равенства, и что благо общества просто требует признания этого факта.

Справедливо ли, что голос того, кто, пусть и не являясь профессиональным финансистом, тем не менее способен понять и рассмотреть на соответствие здравому смыслу предоставленные аргументы в отношении той или иной финансовой политики, весит столько же, сколько голос домохозяйки, которая истово дорисовывает своего мужа-алкаша, рассуждает о сглазе и закрывает крышку унитаза, чтобы оттуда не шла «черная энергия»?

б) Мы должны составить (как бы это ни было трудно) систему выставления статусов, опирающуюся на оценки тех или иных знаний, навыков, личностных качеств человека. Несомненно, что это будет очень трудным, но не невыполнимым делом. И так же несомненно, что эта система будет корректироваться в течение многих лет, пока не придет в более или менее удовлетворительное состояние, но какие бы недостатки ни нашлись у этой системы, она в любом случае является огромным эволюционным шагом вперед.

Система статусов необходима для того, чтобы различия между людьми переводить в удобную для использования форму – в виде статусов, представленных в виде чисел. Государство должно предоставить людям возможность сдавать экзамены (хотя бы и за их счет), по итогам которых их статус может повыситься.

………………………………………………………


Блин, тоже, казалось бы, совершенно простая и давно уже обсосанная и обкрученная по-разному в голове идея, а потребовалось еще полчаса, чтобы все сформулировать в более или менее приемлемом виде. И опять – интенсивное удовольствие от такой интеллектуальной работы. Ну наверное хватит на сегодня?

Я встал со стула и подошел к окну. То там, то здесь люди сновали туда-сюда, то собираясь в кучки, то рассасываясь. Марс стал очень многолюден, и это клево. Как только доведем до ума хотя бы основные статьи конституции, запустим систему формального принятия в гражданство новых людей. По сути это ничего не изменит, конечно, поскольку так и так в ближайшее время лишь мы, марсиане, да пингвинцы, будем полноправными гражданами наших стран – видимо, сделаем двойное гражданство, но публикация конституции в явном виде должна, по идее, вызвать значительный приток прогрессивно мыслящих людей. Сначала они в любом случае пройдут проверку в Пингвинии, а уже потом и у нас. Кстати… слово «полноправный» уже отжило, а я его чисто автоматически использую. Не может быть никакой «полноправности» там, где объем этих самых прав определяется путем тщательного вычисления твоего статуса на основании экзаменов:) Прикольно… язык отстает.

И все же хочется прямо сейчас зафиксировать еще очень важную идею. Вот доделаю, и на сегодня хватит.

Вернувшись за стол, я вздохнул, размял кисти рук и придвинул компьютер.


………………………………………………………

Статья 3.

а) Каждый гражданин обладает абсолютной свободой слова без каких-либо ограничений. Невозможно никакое исключение из этого правила, так как оно неизбежно и автоматически открывает широкий путь к новым ограничениям, вплоть до наступления тоталитаризма.

б) Государство должно содействовать гражданам в их адаптации к этому принципу с помощью системы соответствующих мероприятий.


Примечания:

а) Для человека, воспитанного в современном мире, это прозвучит странно и даже глупо, опасно, но тем не менее право на свободу слова должно быть абсолютным. Мы видели уже бесчисленное количество примеров того, как разовые, казалось бы, исключения приводили в итоге к печальным последствиям удушения свободы мысли вообще. Разве не печален опыт Европы, запретившей в своей время свободу исторической мысли в отношении легенды о Холокосте? Разве не печален опыт таких тоталитарных стран, как сначала Россия, а потом Московия, в которых под видом «оскорбления чувств» была запрещена, по сути, сама жизнь?

Так что, свобода слова не может, не должна иметь никаких исключений, поскольку любое исключение немедленно и автоматически приводит к тому, что все новые и новые запреты могут расширяться неограниченно.

Свобода слова распространяется, таким образом, на все: на оскорбления, клевету, угрозы убийством, призывы к убийствам и прочему насилию, революциям и т.д. То есть за свои слова, выражающие частное мнение, и за свои призывы к самым чудовищным действиям человек не должен отвечать перед законом. Если есть глупцы, которые принимают безосновательную клевету за чистую монету – что ж, это на самом деле их проблема. Их и их друзей, знакомых коллег. Если какой-то агрессивно настроенный человек воспринимает призывы к насилию и совершает его – что ж, это опять-таки его личная проблема и проблема тех людей, что по глупости и невнимательности впустили в свой круг общения этого человека. Это их проблема, пусть они решают её самостоятельно или обращаются к кому-то за содействием.

Если у кого-то возникают негативные эмоции от того, что его оклеветали - это его проблемы, и пусть он решает их. Например, пусть устраняет эти негативные эмоции. В условиях, когда государство на всех уровнях проводит широкую кампанию разъяснения бессмысленности прислушивания к бездоказательным обвинениям, когда вокруг столько людей, которые понимают и разделяют этот принцип, твоя болезненная реакция на клевету является твоей личной проблемой и не является основанием для ущемления права человека на слово.

Если кто-то, наслушавшись призывов к насилию, берет в руки дубину или автомат и начинает совершать противоправные действия - именно он и должен и будет отвечать по всей строгости закона за свои поступки, и пусть для остальных станет примером его суровое наказание на фоне того, как подстрекатель мирно трепет языком и тешит своё чувство собственной важности на лавочке, и никто его не трогает.

Намеренное введение в заблуждение с использованием своего служебного положения с противоправной целью должно, конечно, преследоваться по закону.

б) Этот принцип очень сильно, кардинально расходится с теми правилами общественного поведения, к которым привыкли граждане других стран, и при получении гражданства Марса или Пингвинии люди могут испытывать сильнейший стресс, если по каким-то причинам они станут объектами клеветы и оскорблений со стороны других граждан, имеющих (очевидно) невысокий статус в силу своей психической недоразвитости, или со стороны граждан других стран.

Поэтому государство должно приложить усилия не только к тому, чтобы тщательно разъяснять этот принцип населению, и не только к тому, чтобы стимулировать граждан опираться в своих мнениях и оценках на здравый смысл, на обоснованные утверждения и верифицированные документы, а не на чьи-то панические или необоснованные заявления. Но более того, государство должно проводить ряд мероприятий, которые сыграют роль подготовительных, тренировочных упражнений. Например, на нового гражданина и на его друзей должен обрушиться поток самых диких клеветнических утверждений в его адрес – по почте, устно, со стороны соседей, незнакомых людей и даже общественных институтов с использованием СМИ. Новый гражданин должен ожидать этого испытания и быть готовым пройти через него. Таким образом он получает важный иммунитет.

Наверное, со временем будут придуманы еще какие-то профилактические мероприятия.

………………………………………………………


Я поставил точку, еще раз перечитал статью с комментарием, и хоть и заметил пару мест, суть которых можно было бы изложить понятней и короче, но уже ничего менять не стал. Сойдет и так, а окончательная шлифовка все равно будет, когда мы все соберемся.

А вообще все получается очень и очень клево. Здорово получается!

Но больше сидеть за столом нет никаких сил. Ну с котлованом под цементный завод… черт с ним, это по сути уже то же самое, что я видел не раз, а вот в прокладке маршрута к Арсии я хочу поучаствовать лично, это очень интересно – новые места, новые возможности, новые стартовые  точки для будущих исследования Марса. Надо связаться с Коосом и узнать, как идет процесс. Может даже стоит поехать к ним и заночевать там, на переднем крае, когда они достигнут предельной на сегодня точки, с тем чтобы завтра подобраться к Арсии уже на расстояние всего лишь вытянутой руки. Эта работа посложнее, чем просто «сел и поехал к Арсии». Надо выбирать оптимальный маршрут между теми или иными деталями рельефа, так что наверняка некоторые участки придется пропахивать, как утюг, по несколько раз, прежде чем выявится оптимальный маршрут, который будет занесен в компьютер. После того, как оптимальный отрезок маршрута утвержден, надо все равно вернуться к началу отрезка и через каждый километр устанавливать коммуникационные вешки. Само по себе это не сложно. Коммуникационная вешка представляет собою довольно простое устройство, работающее на радиоактивном топливе. В спокойном режиме, если на нее не наступит местный бегемот или не врежется астероид, она проработает лет сто, посылая сигналы со своего места. Эти сигналы будут нужны компьютеру вездехода в том случае, если ручное управление по какой-то причине станет невозможным – например если начнется марсианская пылевая буря. Эти сигналы очень пригодятся нашим метеорологам и геологам, так как они будут нести в себе информацию, снимаемую с десятков мелких датчиков, присобаченных к вешкам.

Каждые двадцать километров будут устанавливаться вспомогательные станции. Это уже посложнее и займет побольше времени. Вспомогательная станция представляет собой мелкий купол, под которым несколько человек смогут найти себе убежище от радиации и температуры. Там же они найдут аварийный запас еды, воды, кислорода, аварийную систему видеосвязи, удобные спальные места. Попозже мы расширим эти станции, сделав на них склады имущества, которое может пригодиться для радиальных выходов, но сейчас все будем делать максимально по-простому.

Я чувствовал себя древним римлянином, прокладывавшим дороги в земли вандалов. Опасный пока еще, неисследованный и почти недоступный Марс будет становиться более уютным по мере того, как будут расползаться в разные стороны артерии наших туристическо-исследовательских маршрутов.

Я раскрыл карту западного полушария и расстелил ее на столе. Конечно, на компьютере у меня была детальная карта всего Марса, но вот так, рассматривая ее разложенной на столе, можно было охватывать его целиком.

Такая огромная на самом деле Фарсида была лишь небольшим регионом на карте западного полушария. Все-таки мои аппетиты по освоению Марса несколько чрезмерно оптимистичны, кажется. Планета все-таки огромна… Три вулкана, вытянувшиеся в одну линию длиной в тысячу шестьсот километров, создавая основание наклоненного влево равнобедренного треугольника со сторонами длиной в тысячу восемьсот километров, в вершине которого расположился самый высокий во всей Солнечной системе вулкан Олимп, переваливший двадцать один километр по высоте. Они настолько идеально формируют равнобедренный треугольник, что являются прекрасным навигационным знаком, так что закрадывается мысль: не является ли эта фигура рукотворной? Не создано ли все это миллионы или десятки миллионов лет назад руками инопланетного разума, прибывшего в нашу систему и оставившего тут свои вешки? Конечно, земные посадочные полосы долины Наски по сравнению с этими вулканами – детский лепет… нет, уж слишком это грандиозно – водрузить четыре мощнейших вулкана на планете, слишком непостижимо, такие технологии невообразимы, это лишь фантазии.


Правее троицы вулканов лежит «скорпиончик», сотканный из множества глубочайших ущелий - наш Лабиринт Ночи, в западной части которого и расположен наш мир. Кстати, забраться на Олимп будет очень непросто – намного сложнее, чем на Арсию, ведь в отличие от нее Олимп оградился от окружающего мира высоченными стенами по всему периметру, высотой в семь-восемь километров! Когда-то волны гигантского океана, которым Олимп был окружен, миллионы и миллионы лет подъедали, подтачивали его стены, так что… тут придется очень серьезно поработать с лебедками, работающими со струнами «космического лифта», чтобы проложить маршрут наверх. А все-таки не так уж и огромен Марс! Когда мы тут развиваемся черепашьими темпами, конечно он кажется слишком большим, но если прокладывать, к примеру, за двое суток один двадцатикилометровый сегмент пути, то с учетом всяких дополнительных затрат времени и неожиданностей рельефа, до Олимпа мы доберемся всего лишь за какой-то месяц!


Всего лишь месяц, блин! Это очень круто, очень быстро. Еще месяц, и мы уже на Альбе, а там – Великая Северная Равнина во все стороны. И кстати, это будет, видимо, самый удобный путь в восточное полушарие Марса – пройти по Северной Равнине и спуститься затем к югу, на равнину Утопия, затем на равнину Элизий и равнину Изиды, и все восточное полушарие будет под рукой. Хочешь, пробивайся дальше на юг к интереснейшей равнине Эллада, а потом еще дальше, к полюсу. Хочешь, поворачивай на восток к еще одной гигантской горе Элизий. Все возможно, все будет в наших руках, и сегодня мы совершаем лишь первый, маленький шаг, который в конечном счете и откроет для нас все тайны Марса. А ведь на восточном полушарии тоже придется строить не просто базу, а город. Он будет таким же, как наш, а скорее всего даже больше, ведь к тому времени у нас будет больше знаний, навыков, материальных возможностей. Это неизбежно. Ну скажем… где-нибудь тут, на Плато Гесперия рядом с Тирренской Землей, чтобы отсюда контролировать все направления. И неизбежно обитатели этого города будут воспринимать его как более близкую родину, чем наш город… надо бы дать ему название, кстати. Пандора. Да, логичнее всего. А второй город будет, допустим, называться Гесперия. И гесперийская культура будет неизбежно развиваться немного по-другому, чем это заведено у нас тут, в Пандоре. Сначала различия будут почти незаметны, и являться скорее предметом шуток, чем воспринимать как нечто реальное, но со временем различия углубятся, это несомненно. И несомненно гесперийцы захотят образовать свое собственное государство, и в отличие от земных разборок, это встретит лишь поддержку со стороны Пандоры, поскольку, чувствуя себя хозяевами своей страны, и имея всецелую поддержку пандорцев, гесперийцы с утроенной энергией примутся осваивать свой мир, создавать и укреплять свои порядки, которые в чем-то будут идти синхронно с развитием Пингвинии и Пандоры, а в чем-то отклоняться, формируя собственную культуру, собственную ветвь эволюции человечества. Далай-Лама XIV когда-то сказал, что мечтает о том времени, когда направлений в философии и практике буддизма будет столько же, сколько буддистов. Я, в свою очередь, мечтаю о том времени, когда на Земле и Марсе будет образовано тысячи, десятки тысяч тесно интегрированных и независимых государств, в каждом из которых люди движутся каким-то немного своим путем, решая проблемы и задачи каким-то своим образом, тем самым давая возможность всему человечеству в уникально короткие сроки проверять эффективность тех или иных экономических и политических систем, тех или иных социальных решений.

И конечно, на юге возникнет третье государство. Это тоже неизбежно, поскольку юг труднодоступен и для того, чтобы осваивать эту территорию нам тоже придется создавать город, который будет способен существовать автономно. Я думаю, удобнее всего будет построить его рядом с кратером Холмс, чтобы он стоял на полпути между всеми горными системами Южного Полюса и стратегически важной равниной Эллада, где мы, скорее всего, рано или поздно создадим море.


Так что, три государства – Пандора, Гесперия и Холмс нам гарантированы уже в ближайшее десятилетие, я думаю. В то же время Великая Северная Равнина не вполне удобна для создания города, поскольку она легко проницаема для транзитных маршрутов – нет смысла ставить город там, где можно быстро проскочить из одного полушария в другое. И кроме того, когда процесс терраформирования пойдет активней, именно там будет образовываться марсианский океан, так что города там точно не будет.

Я откинулся на спинку стула. Вокруг меня крутились образы марсианских городов, сияющих в ночи яркими огнями, окруженные заводами, отелями, шахтами и заповедниками, соединенные друг с другом удобными трассами. Все новые и новые поселения возникают там и здесь, формируя новые субкультуры, принимая в себя новых людей – как с Земли, так и рожденных тут. На какой-то миг я почувствовал себя Остапом Бендером, рисующим в своих безумных фантазиях несбыточные картины в бриллиантовой дымке, но – только на миг. В отличие от старика Бендера я знал точно – что и какими средствами будет достигнуто, и даже мог примерно оценить – когда случится то или иное событие. Нет, это не пустопорожние грезы, не хрустальные мосты. Это планы нового мира, и я должен его построить, и я его построю. Мы его построим – все те, кто примет нашу конституцию, кто станет частью нового человечества, кто не захочет топтаться среди замшелых пней духовных скреп наших предков и прочих призраков уходящего в прошлое мира.


Глава 22.


Конечно, я соскучился по голубому небу Земли. Этого сильно не хватает, но разве только этого? В принципе, голубое или фиолетовое небо можно увидеть и тут – во время восхода или заката и только в непосредственной близости к диску Солнца. Еще небо приобретает фиолетовый оттенок утром, когда водяные испарения активно поднимаются с поверхности, и свет рассеивается на кристалликах льда. Особенно часто это бывает как раз тут, в районе Долин Маринера и Лабиринта Ночи.

В остальных местах оно красновато-розовое. Ближе к полудню небо становится желто-оранжевым – не только потому, что из-за отсутствия плотной атмосферы почти отсутствует и рэлеевское рассеяние лучей Солнца на неоднородностях плотности воздуха, но и из-за того, что в частицах марсианской пыли, которая постоянно висит в воздухе, присутствует почти один процент магнетита.

Ну, не только голубого неба мне не хватает тут, что ж теперь сделаешь. Если бы мне трамваем отрезало ногу, мне бы и ее сильно не хватало, но разве моя жизнь стала бы менее насыщенной? Не стала бы. Менее разнообразной – да, скорее всего, но не менее счастливой и насыщенной.

Зато с сумерками тут хорошо:) В то время как на Земле сумерки перед восходом и после заката очень кратковременные, здесь они начинаются еще задолго до восхода и тянутся еще долго после захода. Сумерки мне нравятся, но сегодня мне не до них. Сегодня моя голова занята совсем другим, пока я несусь в своем голубом вездеходе (ну хоть цвет вездехода как-то компенсирует мне нехватку голубого в окружающем мире) по трассе, проложенной по плато Фарсида, и ведущей на Арсию. Коос с ребятами отлично поработал. Трасса великолепная, почти без резких изгибов, так что я могу набрать максимальную скорость в сто двадцать, и компьютер меня почти не тормозит. Четыре часа назад я стартовал от Протея, и если бы дорога была совершенно прямой, то давно был бы уже на месте, но в самом начале, пока трасса выбирается из восточных ущелий Лабиринта Ночи, она вынужденно извилиста, порой даже приходится двигаться в обратном направлении, и лишь спустя восемьдесят километров можно набрать полную скорость. Конечно, до Павлиньей Горы мы бы добирались быстрее, но нам нужна именно Арсия, и мы единогласно решили начинать с нее.

Проснувшись, я увидел, что Кай наслаждается хуем Ксаны, посасывая его, облизывая, поддрачивая, а полусонная Ксана лишь время от времени приоткрывает глаза и произносит «стой», когда наслаждение становится слишком интенсивным и грань оргазма становится слишком близкой.

- Это мой хуёвый тренажер для мышц губ и языка! – прошептал Кай и снова засунул головку в рот, работая язычком.

- Ну так купи себе хороший, зачем тебе хуёвый!

- Нет, мне нужен мой хуёвый.

Ксанка задвигала попочкой, тяжело задышала и остановилась. В другой день я бы потискал эту попочку, поцеловал бы и потрахал, но не сегодня. Сегодня у меня есть цель.

Первая развилка. Да, наша трасса теперь такая крутая, такая разветвленная, что на ней есть аж целая одна развилка!:) Причем сразу двойная. Эту точку на трассе мы назвали «мухомором», так как здесь же стоит камень странной формы, напоминающий этот гриб. Видимо, это результат выветривания более хрупких пород, превратившихся в ножку гриба. «Мухомор» расположен на северо-восточном склоне Арсии, прямо на линии, соединяющей ее с Павлиньей горой. Отсюда одна трасса уходит влево вверх, к вершине Арсии, а вторая – направо, к Павлиньей горе - этот кусок лишь намечен в виде километрового отрезка. И основная трасса идет дальше прямо, по направлению к Олимпу, прямо между двумя небольшими (сравнительно) спящими вулканчиками под названиями Патера Библиды и Патера Улиссы.


На подходе к Библиде и Улиссе мы запланировали еще одну развилку, уводящую по ровной местности на юго-запад в сторону Борозды Аганиппы и далее, к Долине Мангала, Бороздам Медузы и Мемнония – совершенно неисследованный пока что регион, и сомневаюсь, что у нас в ближайшие месяцы дойдут до него руки. Точнее, ноги:) И третья развилка – не доезжая двести километров до стен Олимпа, отсюда начнется трасса к гигантской Патере Альба на севере.

В то время как обычные промежуточные точки, расположенные каждые двадцать километров, представляют собой совершенно крошечные помещения размером два на два метра с минимумом оборудования и плоской глухой крышей без купола, то крупные узловые станции типа «мухомора», которые в будущем станут точками пересечения будущих туристических и транспортных маршрутов, мы решили сделать покрупнее. «Мухомор» представлял собою уже довольно уютное помещение размером шесть на шесть метров со спальной зоной, с собственной батареей солнечных панелей и куполом, который, возвышаясь на пять метров над поверхностью, был виден издалека в лучах Солнца. Он был таким непривычно мелким по сравнению с нашим гигантом, накрывавшим городок, что казался просто игрушечным.

Все-таки офигенно клевая эта штука – мини-завод, производящий сегменты купола из кварцевого стекла со всякими нано-примесями. Совершенно крохотный, всего лишь шесть на три метра, он стоял в сторонке и круглосуточно выдавал нам искривленные стеклянные панели. На пульте управления мне надо было только задать параметры основания помещения, которое я хотел накрыть куполом – шесть на шесть, или двадцать на десять и т.п., после чего компьютер сам вычислял оптимальную кривизну и размер сегментов, выдавал схему с пронумерованными панелями и начинал их выпекать. На каждый стеклянный сегмент с помощью лазерной гравировки наносились номер и буква «U» или «D», указывающая на то, является он часть внешнего слоя купола или внутреннего, так что монтаж конструкции был крайне простым. Горный хрусталь, который поступал в переплавку для создания кварцевого стекла, в избытке находился тут в многочисленных пещерах. Для Марса с его огромными температурными перепадами кварцевое стекло было идеальным материалом для куполов, а нанодобавки решали две проблемы – придавали ему особенную прочность и отражали как избыточный ультрафиолет, так и более жесткое излучение.

Потоптавшись вокруг «мухомора» и попялившись на два гигантских вулкана по обе стороны, я не стал заходить внутрь, чтобы не тратить время на шлюзовую очистку от пыли, и пошел обратно в вездеход. Когда-нибудь наша тундра распространится по всей планете, схваченный корнями и обработанный бактериями поверхностный материал превратится в почву, и проблема пыли наконец-то исчезнет навсегда. Судя по тому, что отсутствовали оба вездехода группы Кооса, внутри станции никого не было, и они уже, видимо, ждали меня наверху, подготавливая спуск в колодец – устанавливая лебедки, готовя струны из углеродных нанотрубок, проверяя работу фонариков и рации. Наверное, им и самим не терпится первыми в истории человечества туда спуститься, чтобы совершить какое-нибудь удивительное открытие, но делать это я им категорически запретил. Нет, не потому, что хотел стать первооткрывателем сам – на мою долю тут хватает открытий, а потому, что колодцы могли оказаться не просто дырками в склоне…

Четыре часа сидения в вездеходе, управляемом компьютером, могли бы быть довольно удобным временем для того, чтобы что-нибудь писать или читать, но… это если бы не тряска, так что остается лишь смотреть по сторонам, наслаждаясь пейзажами, и прокручивать в голове разные идеи, делая короткие заметки в блокноте. К счастью, создание статей конституции как раз именно в этом и состоит – ты сидишь и обдумываешь какую-то мысль, крутишь ее так и сяк, а потом записываешь итоговую краткую формулировку, так что конечно я воспользовался этой возможностью вынужденного ничегонеделания, что было очень кстати – корабль с Фрицем и пингвинянами прибывал уже спустя всего лишь пять дней. Сейчас болтаются там, рассматривают Марс и охуевают от впечатлений. Попозже я тоже полетаю еще вокруг Марса…


………………………………………………………

Статья 4.

а) Сексуальные восприятия так же естественны и необходимы человеку в любом возрасте, как и эмоции, мысли, желания. Разнообразие сексуальных восприятий и сексуального поведения так же естественно, как и разнообразие эмоций и эмоционального поведения, мыслей и стилей их выражения, видов творчества и общения.

б) На сексуальные восприятия и сексуальное поведение людей любого возраста не могут накладываться дополнительные ограничения сверх тех, которые накладываются на любую другую деятельность человека и преследуют своей целью предотвращение ущемления свобод других людей. Обнаженные или одетые тела людей любого возраста, а также любое их сексуальное взаимодействие, как и любые их изображения, одинаково естественны и приемлемы.

в) Дети в любом (!) возрасте имеют естественные, присущие им от рождения способность и желание как испытывать эротические и сексуальные восприятия, так и реализовывать сексуальные желания. Подавление этих желаний с помощью насилия, угроз или внедрения деструктивных моральных догм - преступно, так как это приводит к глубочайшим травмам психики ребенка и к воспроизводству подавления сексуальности из поколения в поколение.

г) Каждый человек имеет в любом возрасте неотъемлемое право распоряжаться своим телом, умом, навыками и способностями, продавать их во временное пользование, то есть работать и оказывать услуги и пользоваться плодами своего труда.


Комментарии:

а) Необходимо положить конец многотысячелетней дискриминации сексуальных восприятий и сексуального поведения, которая чрезвычайно деструктивна как для гармоничного развития общества, так и для психики людей. Любые виды секса, участники которого испытывают удовольствие и добровольно согласны его осуществлять, необходимо считать естественными, законными, нормальными, даже если лично тебе неприятно представлять себя участником или зрителем. Точно так же нельзя считать непристойными стихи, если тебе не нравится поэзия.

б) Больше недопустимы никакие преследования людей из-за их сексуального поведения, если это поведение не ущемляет свободы других людей – то же относится и к любому другому поведению людей. Любые изображения голых тел людей в любом возрасте или их сексуальных контактов не могут также преследоваться. Секс должен наконец стать совершенно естественным способом жизнедеятельности и общения людей в любом возрасте. Насилие в сексе так же преследуется законом, как и любое другое насилие – именно поэтому в статье ничего не говорится о сексе между детьми и взрослыми. Такой секс признается абсолютно естественным, а сексуальное насилие взрослого над ребенком является столь же неприемлемым и преступным, как и другие виды насилия над детьми, такие как внедрение догм, эмоциональный террор и т.д. и преследуется в соответствии с уголовным кодексом.

Каждый человек имеет право находиться обнаженным в любом общественном месте наравне с одетыми, открыто заниматься там любыми видами ласк и секса с теми, кто этого же с ним хочет, не будучи обязанным скрываться ни от кого. Общие правила сохранения общественного порядка при этом должны выполняться, разумеется, то есть никто не может сесть на твой столик в ресторане и трахаться, не спросив твоего разрешения, или на концерте кричать от возбуждения, мешая слушать, и т.д. В настоящее время существует отвратительное неравноправие. Если каким-то старухам противно смотреть на то, как я с девушкой трахаюсь в метро, это объявляется вне закона. А если мне противно смотреть на саму эту старушку, на ее мерзкое лицо или на её тело на пляже, то это нормально.

Разумеется, полностью должна быть разрешена порнография без каких-либо ограничений. Необходимо перестать считать изображения сексуальных сцен неприличными, запретными, разрушающими психику и т.д. Необходимо разрешить показ фильмов, сайтов с любыми изображениями секса. Считать изображение секса чем-то порочным, вредным, неприличным - это средневековое мракобесие, а попытки внедрить такие догмы людям путем угроз, намеренной дезинформации и прочими средствами физического и психического давления необходимо считать преступными.

в) Содержимое этого пункта вытекает из предыдущего, но в связи с многотысячелетней историей заблуждений и преступлений, связанных с подавлением детской сексуальности, я считаю необходимым написать это в явном виде. В будущем, когда детская сексуальность станет восприниматься естественной, этот пункт можно из статьи убрать в силу его избыточности. Так же избыточно будет добавить, что дети, разумеется, должны реализовывать свои сексуальные желания лишь по обоюдному согласию сторон и в условиях, максимально исключающих возможность насилия.

Приравнивается к тяжкому преступлению запугивание детей и внедрение в них моральных догм, согласно которым сексуальные и эротические восприятия сами по себе плохи, вредны, греховны, отвратительны и т.д..

г) Проституция является обычным бизнесом для людей любого (!) возраста - продажей сексуальных услуг. Запреты на проституцию являются преступным ограничением свобод человека. Посредничество при проституции также является обычным, нормальным предпринимательством, как и в любой другой области коммерческих отношений. Обычная задача государства – следить за исполнением законов, предотвращать злоупотребление и насилие.

………………………………………………………


Я то возвращался снова и снова к этим формулировкам, поправляя то там слово, то тут фразу, то отвлекался и пялился на пейзажи, думая о совершенно других вещах или вовсе ни о чем не думая, и в итоге вот получилась такая статья.

О колодцах я не думал вовсе. А что о них думать, если нам о них совершенно ничего не известно, и сегодня я узнаю о них больше, чем мы могли выяснить за тысячу лет полетов и фотографирований с орбиты.

Все, что мы пока знаем – это то, что на склонах Арсии есть двенадцать колодцев предположительно вулканического происхождения и предположительно являющихся входами в глубокую и разветвленную систему пещер. Семь из них были открыты еще в начале двадцать первого века, и пять – совсем недавно – ближе к основанию. Сверху они выглядят просто как ровные такие, круглые дырки диаметром от пятидесяти до двухсот метров. При фотографировании с орбиты было вычислено, что глубина колодцев достигает как минимум двухсот метров, но, уже имея представление о марсианских пещерах, я готовился к совершенно другим глубинам. Так что Коосу требовалось двигаться к краю кальдеры с некоторой осторожностью, «просвечивая», а точнее прозванивая пространство под собой, чтобы не заехать случайно на участок, под которым таится еще не вскрывшийся колодец и не рухнуть туда…


Собственно говоря, именно возможность проникнуть внутрь колодцев и послужило главным аргументом в пользу того, чтобы прокладывать первый маршрут именно сюда. Ну и дополнительным аргументом было то, что мы хотели вблизи понаблюдать за редким атмосферным явлением, происходящим на склонах вулкана в начале каждой марсианской зимы: когда под лучами Солнца склоны Арсии нагреваются, теплый воздух поднимается вверх, унося с собой частички пыли, вслед за чем по какой-то причине этот воздух опускается, закручиваясь, в кальдеру вулкана, в результате чего образуется одно огромное крутящееся облако пыли, которое растягивается ввысь на огромную высоту, вплоть до тридцати километров! Возможно ли, что такой вихрь, несмотря на крайне низкую плотность атмосферы Марса, мог бы представлять собою опасность для зрителей? Сказать заранее это было трудно, но в любом случае на границе кальдеры надо было установить комфортабельный наблюдательный пункт, с которого мы могли бы рассматривать огромные пространства вокруг и внутри Арсии.

По мере того, как вездеход быстро карабкался наверх по пологому склону с такой же легкостью, как если бы это была равнина, отвлекаться на другие мысли уже становилось все труднее и труднее, ведь все-таки сейчас мне придется опуститься к самим чертям. Возможно в самое нутро вулкана.


- Два километра! – раздался в наушниках голос Кооса.

- Едем дальше, - ответил я, разглядывая однообразное зрелище стен колодца.

Я, конечно, был уверен на сто процентов, что глубина колодцев явно не ограничивается двумястами метрами, но два километра – это уже многовато… хотя, почему многовато? Учитывая высоту склона над поверхностью… совсем не многовато.

Подо мной болтался объемистый мешок, привязанный к струне «лифта», который Коос набил всякой всячиной – запасными фонариками, баллонами с кислородом, которых хватит, кажется, на неделю:), и многочисленными роликами, которые я должен был бы использовать в том случае, если бы на моем пути встретились пологие участки. Фиксировать ролики к скале я мог бы специальным «пистолетом», засаживающим крюки внутрь породы. И вот этого хотелось меньше всего – этой слесарной работы с прибиванием роликов, но пока что мне везло – уже два километра абсолютно вертикального колодца. Ну, поскольку эти колодцы имеют явно не карстовое, а вулканическое происхождение, то это вполне естественно – магма, поднимаясь наверх, пробивала себе вертикальный путь. Впрочем, карстовые пещеры тут тоже вполне могут обнаружиться в процессе того, как известняк растворялся под влиянием восходящих термальных вод, насыщенных серной кислотой, а также вдоль тектонических разломов, но пока что это больше всего напоминало именно лавовую трубу, идущую параллельно жерлу вулкана. Ну, как известно, такие трубы могут быть чертовски длинными, как например Казумура на Гавайях, имеющая протяженность в шестьдесят пять километров, правда, она идет почти горизонтально на глубину километра. Так что мне может предстоять непростое путешествие.

Ну о чем можно думать, плавно скользя вниз, под землю, на едва видимой струне? Да ни о чем. Постоянный фон напряжения отрезает любые мысли, а если какая-то и возникает, то тут же отрезается собственным голосом, которым я равномерно произношу слово «пусто», подавая тем самым Коосу сообщения по рации о том, что подо мной по-прежнему бездна и можно продолжать спускать меня вниз с неизменной скоростью.

На Земле пещеры не могут залегать глубже, чем на три километра под поверхностью, так как глубже уже любую пещеру раздавит вес вышележащих горных пород. Но то на Земле, и под поверхностью. А здесь, во-первых, Марс с его массой, равной одиннадцати процентам от массы Земли, и соответственно силой тяжести, равной четырем десятым земной. И во-вторых, пещера идет вдоль жерла вулкана, а не залегает под поверхностью, так что… можно и не надеяться на то, что вскоре я доберусь до дна. По-прежнему радует, что спуск совершенно вертикален, и лебедка, выдвинутая к самому центру провала, может, если так и дальше будет продолжаться, спускать меня бесконечно.

- Четыре километра, - снова в ушах голос Кооса, который в остальное время вежливо молчит.

- Может ускориться? – интересуюсь я.

- Опасно. Пять метров в секунду, нормальный темп, почаще поглядывай вниз, чтобы не врезаться никуда!

- Ладно.

Стена едет и едет равномерно перед моими глазами, убаюкивающе скользят одинаковые выступы скал. Но убаюкиваться нельзя, а то и в самом деле въеду в какой-нибудь кусок скалы – на скорости пять метров в секунду можно переломать ноги, поэтому я чаще смотрю вниз, в пустоту, куда уходит и теряется луч основного большого фонаря, направленного вниз. Насколько глубоко он добивает, трудно сказать, так как воздух довольно пыльный. Метров тридцать, наверное, или пятьдесят.

Двадцать минут такого напряжения в безмыслии, в однообразном всматривании в пустоту под ногами. От осознания факта, что надо мной уже пять километров, становится неуютно. Пять километров! Как бы не подохнуть тут. Не слишком ли тонкая струна? Блин, ну конечно не слишком. На такой струне можно спускать вездеход, не то что человека.

- Макс, ты че меня не взял? – в рации голос Сами, и где-то там подвякивает Васка, кажется.

- Вдвоем сложнее, Сами. Больше всяких телодвижений, больше закручивающий и раскачивающий момент.

На самом деле при длине нити в несколько километров проблема раскачивания и закручивания может встать довольно остро, поэтому у меня с собой прикольный реактивный пистолет – я могу направить его в какую-то сторону и нажать на курок, и из ствола вылетит газовая струя слабой, средней или большой силы, и я приобрету, соответственно, противоположный импульс. Пистолет подключен к баллону со сжатым воздухом, которым я дышу, так что можно стрелять сколько влезет. Пока что я уже провел с десяток коррекций, и это… ну скажем так, средне удобно, потому что выбирать направление выстрела приходится чисто интуитивно, и постоянно заниматься этим не хочется, чтобы не отвлекаться от контроля того, что там под ногами, так что я смирился с плавным вращением вокруг своей оси – для углеродной нано-струны это значения не имеет.

- Если тут все будет нормально, мы тут поставим стационарный лифт и будем все сюда ездить, сколько угодно, - утешаю ее я.

- Шесть километров, Макс, - голос Кооса заглушает то, что там пищит Сами. – Сами, я пока тебя отключу, надо сосредоточиться.

- Ладно, - успеваю услышать я, и едва слышный треск прекращается и я снова слышу только Кооса.

- Макс, вход в «Китти» находится на высоте пять восемьсот над уровнем плато. Значит ты пошел уже совсем вниз!

Голос звучит обеспокоенно, как будто это имеет прямо какое-то значение – над уровнем поверхности я или под. Все равно я в чертовой жопе, и если что, никогда отсюда не выберусь. Каждая пещера имеет свое название: Дена, Хлоэ, Венди, Энни, Эбби и так далее. Китти – имя десятого по порядку открытия колодца, который мы выбрали именно потому, что он расположен ниже других.

- Умерь эмоции, Коос. Над поверхностью, под поверхностью – какая к чертям разница?

- Да никакой. Ладно, внимательней там, в любой момент может показаться дно.

- Устал уже ждать, скорей бы…

И снова равномерный усыпляющий спуск. Ну, точнее, он мог бы усыплять, но в моем положении он лишь нагнетает напряжение. Кооса-то я притормозил, а у самого напряжение все-таки сильное…

Хорошо, что у меня нет клаустрофобии. Когда сделаем тут лифт, будет приятно скользить в нем в эту пропасть. По стенам можно развесить всякие подсвеченные скелеты динозавров, ну и скорость у лифта будет побольше – метров десять в секунду. Все-таки мы угадали! Было бы обидно, если бы колодцы в самом деле оказались лишь двухсотметровыми ямами, в которых нет ничего, и в качестве туристической достопримечательности это был бы очень слабый элемент. А теперь уже совершенно точно мы получили нечто супер-клевое. Лифт в преисподнюю! Причем не исключено, что и другие одиннадцать колодцев могут преподнести какие-то свои сюрпризы. Я все-таки очень надеюсь, что хотя бы в одном из них есть сопряжение с карстовой пещерой. Тут много кварцитовых залеганий, которые были образованы в результате метаморфизма магматических горных пород, таких как гранит, долерит, базальт, андезит, кальцит, доломит и так далее. Конечно, кварцитовые породы – это, все-таки, не самое подходящее место для образования карстовых пещер, но все-таки и не так уж совершенно неподходящее. А вот в качестве облицовочного камня кварциты очень даже подойдут, так что может быть настроим тут всяких прикольных коттеджей и домов… В так называемых «тепуи» - столовых горах Южной Америки – карстовые пещеры есть, а ведь они тоже кварцитовые. О… это было бы охуенно, откопать тут карстовую пещерку длиной в несколько километров, залы которой подходили бы прямо к жерлу… и чтобы…

- Стой! Стой!!

Надеюсь, у Кооса не заболели уши после моего вопля, но, размечтавшись о пещерах, я все-таки потерял бдительность несмотря на ворчливые постоянные призывы Кооса к оной.

Скольжение вниз замедлилось и остановилось.

- Макс, держи нормально камеру, я так ничего не вижу, - раздалось в ушах.

- Да, черт, забыл, сейчас…

В крайнем возбуждении резко дернувшись, я задел камеру и теперь она торчала куда-то вбок. Поправив ее, я снова стал разглядывать дно. И ведь это в самом деле было дно. Настоящее, прочное, от вида которого возникло облегчение. Приятно, что можно наконец-то встать на твердую поверхность и не болтаться в каком-то небытии на волосинке.

- Сколько стравливать? Метров двадцать?

- Давай двадцать, да.

- Ты проворонил, Макс.

- Ну немного, да… неважно.

Дно вновь начало медленно приближаться, и к моему разочарованию оно оказалось совсем не таким плоским, как казалось сверху.

- Тут наклон, Коос. Градусов двадцать, может дать тридцать.

- Аккуратней. Есть двадцать метров, что там? Еще пару?

- Давай еще три… так… хорошо, еще метр… стоп! Нет, дай еще метр, я хочу отцепиться… вот теперь все.

В голову пришла фраза «тут не ступала нога человека», и мне стало смешно, настолько она нелепо звучала тут, на Марсе.

Дно пещеры довольно круто уходило вниз, и луч фонаря натыкался лишь на замысловатые нагромождения там, под дальней стеной – но ведь там должен же быть проход? Не может же это оказаться просто колодцем?

- Поставь ретранслятор, - напомнил голос в наушниках.

Я достал из контейнера серебристую птичку и водрузил ее на ближайший кусок скалы. Я пойду дальше вниз, а эта штучка будет тут ловить радиоволны и пересылать их наверх, к Коосу.

- Сколько возьмешь баллонов? – не отставал он.

- Два… Три? Возьму четыре.

Я одел на спину свой криоланг, специально предназначенный для подобных далеких выходов. Двенадцатилитровый баллон серебристого цвета, содержащий жидкий воздух, даст мне возможность гулять тут примерно час. Жидкий воздух! Невозможная роскошь шестнадцать лет назад… мне бы он тогда очень пригодился… Ну, больше четырех часов я тут гулять не буду – два туда, два обратно. Это значит надо брать пять баллонов – один страховочный. Не то, чтобы тяжело, Марс все-таки, немного неудобно… ну пусть будет пять, черт с ним. И как раз один останется на подъем. Хотя, если меня ожидает такой же длиннющий тоннель, как Протей, то все равно это не будет иметь никакого смысла – получится ли спустить сюда вездеход? Ну с нашим лифтом это как бы не проблема, а вот будет ли куда ему тут ехать… ну вот как минимум это я и узнаю.

Коос не слишком одобрительно воспринял мои планы, видимо посчитав, что слишком небольшой запас жидкого воздуха я себе оставляю, но возражать все же не стал. Да и если бы стал, что бы это изменило?

Вдруг меня осенила простая мысль. Настолько простая, что она должна была прийти мне в голову еще десять, двадцать, тридцать лет назад. Почему не пришла? Ну, на такой вопрос ответить никогда не представляется возможным. Вот не пришла. Стереотипы. Как бы отчаянно и последовательно ты ни боролся со стереотипами, навязанными тебе исподволь, не нахрапом, все равно они просачиваются, прикрепляются где-то в краешке сознания и живут себе потихоньку, незаметно испуская отравляющие вещества. Ты и не знаешь, что они есть. И даже хуже того – если кто-то тебе скажет, что они есть, то и тогда ты их не различишь, потому что уж слишком великолепен их камуфляж, слишком глубоко они проникли в саму ткань твоего сознания. С тем, что вбито, бороться легко – оно на виду. Акт интервенции откладывает заметный отпечаток в памяти, который легко оживить, даже если он случился в далеком детстве. Но есть то, что перенимается исподволь, как тихий вирус, которого не видно и не слышно.

- Макс… В чем дело, Макс, почему не отвечаешь?

- Что… что, Коос? Ты что-то спрашиваешь?

- Конечно я спрашиваю, черт возьми, уже минуты две спрашиваю. Проблемы с приемом сигнала?

- Проблемы? Нет, кажется нет… просто я задумался.

- Не совсем удачное место для раздумий, Макс. Ты знаешь… ты конечно человек опытный и не мне тебя учить, но у меня плохое предчувствие...

- Предчувствие?:) Ну, Коос, о чем ты…

- Я, Макс, спелеолог, ты знал?

- Нет, а что это меняет?

- Под землей, особенно глубоко, очень глубоко, иногда людей охватывают странные состояния, и профессиональные спелеологи, которым доводится проводить много времени очень глубоко, а особенно – в одиночестве, это знают и… как бы это сказать… глушат себя, что ли, ну то есть делается такое усилие блокировки разного рода туманных мыслей, потому что они могут завести не совсем туда, мысли эти. Мне следовало тебя предупредить. Мне кажется, у тебя что-то такое сейчас и происходит. Ты понимаешь, что находишься в самом чреве планеты, в километрах, а на самом деле бесконечно далеко от жизни, от Солнца, воздуха.

- Нет, я так не думаю, Коос. Мысли в самом деле пришли, это верно, но это отличные мысли, я бы сказал замечательные мысли!

- Это не экзальтация? – Осторожно поинтересовался он.

- Ну, - я рассмеялся, - грустные мысли – таинственная подземная депрессия. Радостные мысли – таинственная подземная экзальтация. Неоткуда тут взяться экзальтации, это не азотное опьянение при погружении… все в порядке, Коос, честное слово, все нормально. Я двигаюсь на юго… ух ты, черт…

Да, вот тут, пожалуй, Коос был прав – не стоит терять бдительности.

- Что такое, Макс?

- Да на самом деле ничего. Ничего особенного. Движусь на юго-запад или на юго-восток, вот и делов-то…

- Макс, давай серьезней.

Из уст Кооса, который младше меня лет на десять, и на тридцать лет инфантильней на самом деле, ну не в обидном смысле слова, это прозвучало немного смешно. Интересно, а кому я сейчас разъясняю, что слово «инфантильность» я использовал не  в обидном смысле? Что-то не очень мне нравится мой внутренний диалог.

- Макс… - упорно долбился голос Кооса. – Мне кажется, тебе стоит вернуться к месту посадки. Вернись и мы обсудим ситуацию.

- Ничего, все нормально.

- Нормально? Юго-запад или юго-восток – это нормально?

- У меня два компаса, понимаешь? Один мой наручный, в наручном компьютере. А второй в поясе криоланга, если ты помнишь.

- Я помню. И что?

- То, что они показывают разные направления.

- Это очень странно… ты уверен?

- Ну конечно я уверен! Я тут не спятил, не бойся, но вот от моей мысли ты меня отвлекаешь, это немножко жалко. Думаешь, я тут в пещере надышался чем-то психоделическим? Ну так я в костюме, не забывай:)

- Чайник ты, Макс. В пещерах нельзя ничем надышаться. Бывает, конечно, что накапливаются ядовитые испарения от столетних накоплений помета птиц и летучих мышей, но это редко. За счет неравномерного нагрева внутренних и наружных частей пещер там возникает отличная вентиляция, часто даже ощущается ветер.

- Да, помню, верно. Помню ветер в тупиковых пещерах. Все думал, откуда же он берется? Иногда просто…

- Оба твоих компаса инерционные, Макс, - перебил он меня, - других на Марсе нет.

- Я понимаю.

- Тот, что на криоланге, исправен, в этом я уверен на сто процентов, оборудование готовил я сам, ты знаешь, какой я в этих вопросах.

- Я знаю. Тот, что в моем наручном компе, тоже исправен, ты знаешь, какой я в этих вопросах.

- Ходов несколько?

- Нет, поэтому это хоть и любопытно, но совершенно неважно… пока что. Ход один. Он начинается у нижней кромки дна колодца, сразу за большим куском скалы – видимо этот кусок когда-то очень давно свалился сюда на дно и скатился, естественно, вниз, но к счастью, не перегородил совершенно вход в продолжение пещеры, а вот вездеход тут уже не пройдет, щель там маловата для него, придется откалывать куски.

- Вездеход?

- Да, я просто думаю о том, что сюда надо будет спустить вездеход и использовать его тут, если длина продольного канала будет слишком велика.

- Тебя плохо слышно, Макс. Ты заворачиваешь?

- Похоже… да, в самом деле… да, тут тоннель делает плавный поворот, я не заметил. Сейчас поставлю еще один ретранслятор, погоди…

Спустя три минуты еще одна серебристая птичка нашла свое место.

- Это все по-прежнему лавовая труба? – голос Кооса стал отчетливей.

- Да. Никаких признаков карста.

- А если отвлечься от показания компасов, то вот так, интуитивно, учитывая все повороты, ты движешься куда?

- К центру. К жерлу. Слушай… но с чем все-таки могут быть связаны разные показания инерционных компасов? Может это что-то важное?

- Может. Думаем. Вот тут есть мысль, что поскольку компасы реагируют на ускорения, когда ты отклоняешься от равномерной прямолинейной траектории, то может ли так быть, что они, будучи столь чуткими, реагируют на перемещение вблизи тебя каких-то масс? Представь себе, рядом с тобой пробегает носорог весом так тонн в сто. Компас улавливает эту массу и интерпретирует ее как ускорение, ведь по сути масса и ускорение – это одно и то же.

- Наверное, это зависит от того, какова принципиальная схема компаса, я, честно говоря, этого не изучал.

- Мы тоже…

- Но уверяю тебя, бегемотов тут нет. Ни стотонных, ни карликовых. Жаль, конечно, но…

- Что? Макс?

- Сейчас, погоди… думаю.

- Думай вслух.

- Нет, глупость, ерунда.

- Какая именно ерунда?

- Просто ерунда, отстань. Иду дальше. Один баллон закончился, оставлю его пока тут, на обратном пути подберу. Еще час вперед, и все. И похоже, что на этом наш марш-бросок закончится, и придется нам сюда влезать более серьезно с запасом воздуха побольше. Прямо как на Протее, черт побери, но из кислородных лужиц я больше дышать не намерен, увольте…

- Не совсем понял тебя.

- Это я так, о своем давнем марсианском прошлом, неважно… слушай, а про мысль хочешь?

- Про ту, радостную?

- Ага.

- Ну давай, только по сторонам смотри.

- Еще лет двадцать назад для обычных людей мысль о том, что негативные эмоции вредят здоровью казалась дурацкой. Ну во вред длительных и частых стрессов верили уже все, а вот то, что каждая единичная негативная эмоция оставляет за собой разрушительный физиологический след длиной эдак в полчаса-час – вот это казалось абсурдом, учитывая, что негативные эмоции они испытывают вообще постоянно, те или иные, сильнее или слабее. Какие-то исследования на этот счет приводились и вполне себе доказывали справедливость вот такой ядовитости каждой отдельной эмоции… а вообще чего странного? Если человеческий глаз способен различить отдельный фотон, а это всего лишь глаз, физический плотный, грубый материальный объект, то стоит ли удивляться тому, что наше тело способно реагировать на негативную эмоцию, на элементарную частицу, так сказать, эмоционального мира… ну так вот, сейчас, сбился. Для меня истинность этого утверждения про вредность отдельной негативной эмоции стала самоочевидной довольно рано… че-то мысли путаются, погоди, наверное слишком быстро иду. Да, и вот я поразился тому, что противоположная мысль для меня оставалась несформулированной. Научившись относиться к негативным эмоциям как к каплям впрыскиваемого яда, я при этом продолжал относиться к озаренным восприятиям как к чему-то такому, что оказывает влияние, лишь будучи накопленным в значительных концентрациях, понимаешь? Ценность каждого отдельного озаренного восприятия при этом нивелируется, снижается до почти полной незначимости, а ведь это не так! Озаренное восприятие, даже одно, даже короткое – это как впрыск живительной жидкости в тело, это оказывает оживляющий, оздоровляющий эффект. И я мог миллионы раз это видеть, но не замечать и не формулировать. Вот глупость, да?

В наушниках было лишь потрескивание.

- Коос?

Тишина. Твою мать, опять пропустил поворот?? Да нет же.

- Коос, прием.

Хрен. Вот блин… ну в принципе конечно тоннель немного изгибается, но не настолько, чтобы уже было пора ставить еще один ретранслятор. В этих ретрансляторах встроены усилители, поэтому минимум еще пару километров связь должна быть отличной.

Я замедлил шаги.

Ну что теперь, возвращаться что ли? Блин, как неохота… ведь каждые сто метров могут оказаться решающими. На Пандоре даже несколько метров сыграли решающую роль… но то на Пандоре, где второй попытки уже не будет… ну что?

Я остановился. Ну, минуту на раздумья. Что будет делать Коос? Да ничего не будет. Будет ждать. Я ему там распинался про свою идею, и мой голос, очевидно, постепенно затухал. Постепенно. Не оборвался, как если бы на меня упал кирпич, а постепенно затухал. То есть он должен понимать, что просто что-то со связью. Помехи какие-то, тут ведь могут быть скопления огромных магнитных масс, кстати, и как они влияют на прохождение радиоволн… не должны, вроде, но я в этом совсем, прямо скажем, не специалист. И если голос затухал постепенно, почему он не вмешался, не поорал мне, что пора ставить ретранслятор?

Воздуха… минут на сорок пять. Сорок пять туда, обратно, полтора часа. Подождет. Потому что если сейчас вернуться минут на десять назад, это потеря двадцати минут. Слишком много, да и нет необходимости. Пусть Коос сам как-нибудь успокоит свою нервную систему, полтора часика потерпит.

Ну, значит иду дальше.

Чисто машинально взглянув на компас, я заметил дрожание стрелки. Так. А че это она дрожит. А компас криоланга? То же самое. Но ручной компас у меня на левой руке, а компас криоланга – на правом предплечье. А ведь они не просто «дрожат». Они сдвигаются! Сдвигаются… в разных направлениях! А я при этом стою! Хреновина. В Московии меня бы за такое слово арестовали, счастья им. А я сейчас не в Московии, я в жопе мира. В жопе Солнечной Системы, и вокруг меня, получается, ползают невидимые стотонные гиппопотамы? А что, если жидкий воздух с примесями, и они вот как-то так… нет, я в норме. Вариант психоза и галлюцинаций рассматривать не будем.

Ну идти вообще-то надо. Я наконец-то сдвинулся с места и прибавил шаг. Гиппопотамы, значит. Невидимые. А если вулкан еще живой? Если где-то там, неподалеку от меня, в параллельных тоннелях идет магма? Это уже не стотонный, это тысячетонный огненный гиппопотам. Куда она может идти? Никаких извержений на Марсе в последние два миллиона лет не было. А то, что было, и то на Олимпе, а не тут. Но система-то одна и та же, так что это неважно. Может ли магма двигаться куда-то вверх? И создавать тем самым гравитационные возмущения. Нет, ну это нужна масса звезды, мне кажется. Дичь. А вот что если компасы намагнитились? Я постоянно тусуюсь тут среди огромных масс сильно намагниченных пород, Коос постоянно тусуется на поверхности, а там вообще-то радиация. И мой компас тоже, кстати, подвержен солнечной радиации. Стрелка намагнитилась, и тогда конечно, движение намагниченных магматических масс начинает искажать показания.

Что-то показалось за поворотом и я ускорил шаг.

А ведь картина изменилась. И вот черт, что за везение такое или невезение? Опять какие-то намеки на что-то эдакое за пятнадцать минут до того, как надо поворачивать. Но есть запасной баллон… и на подъем на самом деле нужно полбаллона максимум… но это опасные мысли, нехорошие. Я привык гнать такие мысли еще тогда, когда погружался на Земле в подводные пещеры. Такие мысли рано или поздно приводят к трагедиям. Запас он и есть запас. Он должен быть. Использовать его можно лишь в том случае, если речь идет об угрозе жизни, но никак не в погоне за новыми впечатлениями.

Намагниченная жидкая ползущая магма, значит… когда-то я решил узнать состав магмы и натолкнулся на обескураживающую фразу, в которой говорилось, что в магме содержатся практически все элементы таблицы Менделеева. Чем выше она продвигается, тем меньше в ней становится летучих элементов… А ведь это бред. Нет, не про элементы. Про намагниченность бред. Если магма вязкая и куда-то ползет, то температура ее, значит, не меньше тысячи градусов. А значит, не может она быть намагниченной. При такой температуре эффект магнетизма ведь должен исчезать? А если получающаяся лава карбонатная? Точно, ведь она очень жидкая, течет как вода – именно такая лава изливалась из феноменально огромной Патеры Альба, значит и тут, тремя тысячами южнее, она может быть такая же, а температура карбонатной сверхжидкой лавы намного ниже, градусов шестьсот, а то и пятьсот.

Еще десять минут и конец. Вот черт, ну в точности как в Пандоре.

При пятистах градусах может сохраняться намагниченность? Не хватает мне геологических знаний и знаний физики твердого тела, кстати. Так, в общем какие-то представления есть, а чтобы глубоко копнуть – уже не хватает. А вот кстати, карбонатные лавы хрупкие, ломкие, и в воде они отлично растворяются, значит вероятность обширных пещерных систем в этом месте вполне высока. Намагниченность. Если температура материала превышает температуру Кюри, то намагниченность исчезает. И какой может быть температура Кюри для лавовых материалов? Тепловое движение атомов в ферромагнетиках должно стать настолько интенсивным, что изначальная их упорядоченная ориентация должна разрушиться. И кажется, температура эта должна почти для всех материалов быть выше восьмисот, тысячи градусов… так что все-таки получается, что для жидкой лавы возможно, что она сильно намагничена. Ну ладно, хорошо, что пока удается обходиться без мистики. Мистика мне тут, на глубине миллиарда километров под землей, не нужна.

Еще пять минут, и баллон кончится. Тоннель расширяется. Главное, чтобы он не расширился настолько, чтобы я потерял из виду его стенки – не хотелось бы пропустить какую-нибудь развилку и потом чесать затылок на обратном пути. Или нет, уже не расширяется, а сужается. За два часа движения к центру вулкана я прошел бы километров десять. Я должен, значит, сейчас быть уже практически в жерле! Где-то отсюда во время извержения магма нашла боковой путь и пробила себе тоннели в разные стороны.

Расширяется, все-таки! Теперь уж точно расширя…

Кажется, я говорил с собой вслух – иначе почему моя челюсть почти отвисла от картины, открывшейся передо мной? Огромный зал, высота которого надолго еще останется загадкой – в принципе, это могут быть километры, вплоть до дна кальдеры. Наверное, именно это и есть жерло вулкана. И земля под ногами плавно уходит вниз – видимо, где-то впереди будет провал, ведущий, возможно, к магматическому очагу вулкана.

А здесь жарковато… и время кончилось. Уходить куда-то вперед, в этот большой зал, лишено смысла. Справа и слева в стенах зала видны углубления – вполне возможно, что там есть входы в другие пещеры, отсюда не видно. Потерять свой вход смерти подобно. Ну, обратно я пойду без остановок, минут пять еще можно постоять, попялиться. Вот справа метрах в десяти… это ведь точно проход в соседнюю пещеру? Десять метров – не проблема.

Я прошел вдоль стены, стараясь не наступать на острые выступы вулканических пород и добрался до широкого устья, ведущего в параллельную пещеру. Коос там сейчас переживает не самые приятные минуты, наверное. Ну, если бы ему была нужна спокойная жизнь, сидел бы дома на даче… Что блять происходит с компасом??

Стрелки обоих компасов совершали уже какие-то совершенно немыслимые движения, то отклоняясь в сторону и замирая, вибрируя, то неожиданно разворачиваясь на девяносто градусов. А ведь вряд ли стрелки инерционных компасов были бы сделаны из магнитных материалов! Эта мысль дошла до меня рановато, лучше бы я додумался до этого позже, так как теперь вся моя стройная теория о каких-то магнитных аномалиях полетела к чертям. Но ведь стрелка в таком компасе – это тончайшая, легчайшая нить, сделанная из каких-то наноматериалов типа той же углеродной трубки. Значит все-таки сильное магнитное поле может оказывать на нее воздействие.

Ну что, зайти еще поглубже? Еще десять-двадцать метров.

Ведь существует так называемая диамагнитная левитация. В сильном магнитном поле даже немагнитные материалы приобретают магнитный момент.

Вспомнилась фотография мелкой лягушки, «подвешенной» в магнитном поле.

Прикольная лягушка. Висит себе в воздухе… Что-то там есть впереди? Еще метров двадцать. А ведь на живую ткань сильное магнитное поле может оказывать опасное влияние. Ну какое магнитное поле должно быть, чтобы подвесить лягушку? Гигантское. Ну наверное пять, десять тесла – такой силы магнитное поле достигает в солнечных пятнах. Может ли тут, на Марсе быть такое? Хотя, чтобы свести с ума наноуглеродные трубки, столько и не надо, это же не лягушка. Но минералы просто не могут давать такую силу магнитного поля, это нереально. Даже один тесла нереально. Милли, микро, это еще куда ни шло… Блять, да что же там такое? Камень, что ли?

Стены этой пещеры были покрыты какими-то блестками, и луч фонарика, отражаясь от них, давал какую-то причудливую, переливистую картину. Но теперь стало совершенно ясно, что чем ближе я захожу вглубь этого тоннеля, тем более сумасшедшими и неуправляемыми становятся стрелки. Ну значит тут есть что-то, что генерирует магнитное поле в один-два тесла, причем поле переменное, видимо. И это будет поразительным открытием, так как это означает открытие какого-то совершенно нового геологического явления, не имеющего аналогов. Черт с ним, с воздухом. Это как раз та ситуация, когда можно рискнуть, если риск просчитан. Еще пять минут, вот дойти до того странного продолговатого камня, похожего на гигантскую сосиску. Интересно, как тут образовался такой камень, такой, я бы сказал, великолепной аэродинамической формы? Ну а как образуются камни, обточенные морем? Значит – мощные потоки воды, низвергающиеся сюда под огромным давлением сверху на протяжении тысяч лет?

Я подошел вплотную к камню и ощупал его. Несмотря на то, что своей формой он более всего походил на сардельку, поверхность его отнюдь не была гладкой, а напротив – ребристой и жесткой, как терка. Значит он состоял из разных минералов, которые растворялись в воде с разной скоростью – отсюда и эта ребристость. Но странно, я бы не сказал, что он был каким-то особенно твердым. Длина его… метров пять. Лежит тут такая колбаса и генерирует огромное магнитное поле? Дичь. Ничего я тут не добьюсь сегодня. Ну, открыл охуенный туристический маршрут, это да, и геологи тут кипятком будут писать, и еще неизвестно, куда ведут другие пещеры и есть ли в центре этого огромного зала провал куда-то ниже. Тут, наверное, будет целый мир.

Присев на колбасу, я раздвинул ноги и машинально царапал ребра камня острым задним концов фонарика, где была скоба для его подвешивания.

Пора назад. Открытие сделано. Охуенное, клевое, интереснейшее открытие. И кстати, прямо здесь, в жерле, мы сделаем станцию, чтобы можно было в ней подолгу сидеть. Сделаем освещение, и теперь у нас будет не просто «полет на Марс», а еще и «полет в нутро Марса» - миллиардерам придется раскошелиться:) Интересно, а почему это камень, будучи на ощупь не таким уж и твердым, совершенно не хочет царапаться?

Я потыкал еще раз скобой фонарика между ребер камня – ничего. Ни кусочка не откалывается, ни соринки ни соскабливается. Странно. В следующий раз я еще покопаюсь тут, а сколько всего можно тут еще будет найти в соседних пещерах?

Я достал пистолет для забивания в скалы стержней, крепящих ретрансляторы и прицелился. Нет, если я сейчас туда зафигачу стержень, камень может треснуть, а мне этого не хотелось. Но хоть какой-то мелкий кусочек должен же отколоться, если его, ну скажем, потыкать ножом?

Спрятав пистолет, я достал нож. Его титановое лезвие выдержит все, и я с размаху, но все-таки не слишком сильно, по земной привычке боясь сломать лезвие, ударил ножом по камню.

Ничего.

Я размахнулся и ударил сильнее, и в этот момент мое сердце сначала упало в попу, а потом подскочило куда-то под потолок. Каменная колбаса зашевелилась под мной, но я в полном ступоре продолжал на ней сидеть, просто не веря своим ощущениям, и тогда она вздыбилась, сбросила меня на пол и нависла надо мною, и только тогда до меня, слишком уже поздно, дошло, что это не камень и не колбаса – это живое существо, в полной власти которого я сейчас нахожусь.


Глава 23.


- Это просто. Буква «ㅅ» - это «с», а буква «ㅐ» - это «э». Все вместе: « 새 » - это «сэ», птица.

Сучка забралась на меня и потребовала, чтобы я показывал ей корейские буквы и слова, и делая это, я испытывал что-то особенно приятное. Ну естественно, что приятно было бы что-то рассказывать и объяснять мелкой пупсе, которая все быстро схватывает, у которой множество интересов… это да, но случай с Сучкой был совершенно не таким. Я бы сказал, он был противоположным. Сучка была исключением из правил. В то время, как остальные мои марсианские пупсы более или менее активно осваивали языки и науки, Сучка по какой-то причине была к ним совершенно равнодушна. Ну то есть абсолютно. Она слушала, конечно, разговоры, которые у нас велись довольно часто, когда мы жили в одиночестве на Марсе. Она слушала их и сейчас, когда вокруг стало много людей, и количество разного рода научных и технических разговоров стало существенно больше, но сама она никогда не задавала вопросов о том, что и как устроено, никогда не принимала участия в мысленных штурмах, разгадывании загадок и обсуждениях чего угодно. Она слушала. И нельзя сказать, что я относился к этому равнодушно. Некоторая тревожность закрадывалась, когда я видел, что год идет за годом, и вот ей уже шесть лет, а она до сих пор владеет только одним языком и нет никаких признаков того, что ей интересно хоть что-то вообще. Особенно разительно это выглядело на фоне остальных пупсов, которые заглатывали книги и знания огромными кусками. И если бы не тот факт, что Рик с энтузиазмом вгрызался в науки в свои те же шесть лет, это было бы совсем тревожно, так как можно было бы предположить, что тут дело в особенностях ее происхождения.

- Это легко. Давай дальше. Давай еще какое-нибудь слово, - стала дергать она меня за руку.

- Давай дальше, ладно. Буква «ㄴ» - это «н», а буква «ㅏ» - это «а». Буква «ㅁ» - это «м», а буква «ㅜ» - это «у». Все вместе: « 나무 » - это «наму», дерево.

- Ща… - она придвинула к себе комп и стала прицеливаться, запоминая, какая буква на клавиатуре соответствует той или иной корейской букве.

Я твердо знал главное. Детей нельзя насиловать. Вообще людей нельзя насиловать, если хочешь чего-то от них добиться, кроме механического повиновения, которое, кстати, в любой момент может повернуться совсем не тем боком, как ты это планировал, но если взрослый кое-как переживет незначительные акты насилия, разберется в этом и восстановит свое нормальное состояние, то для детей это не так. Хочешь ты этого или нет, но определенного рода импринтинг существует все равно. Прежде, чем ты дождешься того времени, когда ребенок сможет понимать сложные идеи, в том числе идеи ненасилия, идеи свободы познания и проявления радостных желаний, идеи защиты до догм и прочего, он уже успеет нахвататься от тебя всего подряд – все, что сумеет в тебя обнаружить. Все, что ты ему покажешь на своем собственном примере. Это я понимал, и каждый раз хватал себя за язык, когда он пытался высказать что-то скептическое, пусть даже добродушное, по поводу того, что Сучку не тянет ни к каким знаниям, что у нее нет, как кажется, вообще никаких интересов.

Насиловать нельзя. Создавать комплекс вины нельзя. Создавать у нее чувство неполноценности лишь из-за того, что ее совершенно не тянет к знаниям – нельзя. Это не значит, что я делал вид, что все они равны. В соответствии со своим пониманием справедливости, в соответствии со своим здравым смыслом я конечно всегда, когда это было уместно, подчеркивал, что Рик или Кай или Васка мне намного более интересны как собеседники в вопросах, которые касаются тех или иных наук. Это был очевидный факт, и пытаться как-то заглаживать, замазывать его было бы и глупо, и нечестно по отношению к Сучке. И все же это не означало, что я испытывал к ней меньше нежности или симпатии. Можно было говорить об этом или не говорить – главное, что она это чувствовала на себе самой. Главное, что это были не просто политкорректные утешительные фразочки, а правда. Я на самом деле так к ней относился, и это было главным.

Поэтому так и получилось, что Сучка, дожив до шести лет, оставалась внешне совершенно равнодушной к любым знаниям, и при этом не чувствуя себя человеком второго сорта, и при этом же отдавая себе отчет в том, что между ней и другими ребятами есть существенная разница в этом отношении. Копилось ли что-то у нее в голове помимо ее усилий – просто потому, что она часто слушала наши разговоры, болталась рядом, когда мы что-то обсуждали и о чем-то спорили? Я уверен, что да. И я предполагал, что когда-то, при каких-то обстоятельствах накопится критическая масса, когда ее жажда знаний проснется. И когда сейчас она приперлась ко мне и с аппетитом, который был так привычен в других пупсах, и так удивительно необычен для нее, стала допрашивать и требовать, чтобы я немного поучил ее корейскому, я испытывал легкое чувство торжества.

- Маакс, Маакс! – Сучка не давала мне поплавать в своем довольстве от того, что все получилось как я и предполагал, и все наседала. – Я уже выучила. Это очень просто.

- Конечно просто, Сучка. Всё это просто. Тут нет ничего сложного.

- Давай еще, давааай.

- Ладно, давай слово посложнее. В корейском есть еще одна буква «э», пишется во так: «ㅔ».

- А в чем разница?

- Да ни в чем. Так что придется покорячиться, запоминая, какая именно буква «э» используется в слове, чтобы писать слова правильно.

- Это же неудобно?!

- Вообще-то да. Ну вот так.

Сучка с сомнением покачала головой, но кивнула, предлагая идти дальше.

- «ㄱ» - буква «к». После гласных озвончается в «г». «ㅠ» - это «ю». Удобно запомнить – к букве «у» пририсовываешь еще одну палочку вниз, и получается «ю».

- Поняла. А слово?

- «세균» - «сэгюн» - микроб, бактерия.

- Получается прикольно. Начало как «птица», но со сдвинутой «э». Сдвинулось что-то в генотипе птички, и получился мутант – бактерия:)

- Да. И кстати легко будет запомнить, что «세» - это «сила, могущество».

- Ага, легко. Бактерии обладают огромным могуществом, без них не было бы жизни.

- Точно, - подтвердил я. – Ни хрена бы не было.

- На бактерию мне потребуется время, - покачала головой Сучка и соскользнула. – Запомню и еще приду, ок?

- Ок, конечно. Можешь еще Дэвида подергать, он неплохо знает корейский, и у нас есть, само собой, словари и учебники. Выбирай то, что кажется самым удобным, или совмещай одно с другим.

- Договорились! – Сучка вильнула попкой и свалила по своим делам.

Ну, основные ее «дела» и развлечения были там, в Пандоре, с псинами и китами, пусть налаживает контакт. Все-таки огромное количество веретенообразных нейронов в их мозге никак не выходило у меня из головы. Что, если с ними получится наладить какой-то контакт? С дельфинами на Земле так и не получилось, по крайней мере пока, вдруг с псинами получится?

Если ее интерес к корейскому продлится, конечно я постараюсь сам ей какое-то время давать информацию, если ей вот именно от меня хочется что-то узнать, ну а потом придется, конечно, сбагрить ее к словарям и учебникам – заменить я их не смогу ни в смысле энциклопедичности, ни в смысле наличия у меня времени. Интересно, а почему корейский?

Я включил коммуникатор. Спустя минуту появилась мордочка Клэр. Первые несколько секунд я просто любовался ею - все-таки я пиздец как давно не видел ее большие голубые глазки. Она тоже пялилась на меня, но ее все куда-то разворачивало вверх ногами.

- Тесновато у вас там, а? – поинтересовался я.

- Ты не представляешь как!! – взвизгнула она. – Семьдесят два дня, как сельди в бочке!.. Семьдесят два, Макс! Помнишь те комнатушки в Гокьо? Сейчас мне они кажутся шестизвездочным отелем…

- Уже завтра посадка, осталось потерпеть несколько часов.

- Я терплю… все терпят, хотя это конечно пиздец, Макс, обратно я точно не полечу в таких условиях, это одноразовое наслаждение:) – она рассмеялась и снова схватилась за что-то и притянула себя к монитору.

- Зато мы теперь можем уже нормально разговаривать, как нормальные люди.

- Как нормальные марсиане! Так необычно говорить тебе что-то, и уже спустя секунду слышать ответ… А мы вас тут уже рассматривали. Супер-мелкая какая-то светящаяся точка на огромной планете. Макс, Марс огромен. На картинке, когда его сравниваешь с Землей, он кажется каким-то маленьким, но просто я не отдаю себе отчета в том, как велика Земля, наверное. Он огромен. И красивый. Освоить такую планету…

- Ну я же не один буду ее осваивать. Вот приземлитесь, я вам сразу в зубы суну конституцию, начнем обсуждать.

- Будем… а вообще, если Марс оживет и превратится в планету типа Земли, это будет конечно охуенно.


- Это будет очень, очень красивая планета. Так и не скажешь, сколько вас там?

- Ну Макс, сам знаешь, это секрет. Мы так решили, что пусть будет секрет. Вот когда приземлимся и вывалимся все из корабля, вот тогда ты нас и пересчитаешь:)

- Да, секретный рейс из Пингвинии на Марс… хорошо хоть, вы нам посылочки тащите, не всё забито пассажирами.

- Это одно с другим не связано… вне жилого отсека никто до Марса не долетит… так что грузов вам тащим дофига и больше.

- Да я знаю, знаю. Что касается грузов, то это я до последнего винтика знаю, что вы нам тащите… слушай, а корейцы у вас там есть?

- Корейцы? Ну есть.

- Ага… мальчик?

- Ну блин… ну ладно, раз ты сам откуда-то знаешь, это не будет раскрытием секрета. Да, мальчик.

- Ну понятно:)

- Что, что тебе понятно?

- Пупсовый, наверное, мальчик? Хотя, впрочем, в Пингвинии других и не бывает… сколько ему, восемь, десять?

- Десять. Откуда ты все это знаешь?

- Да Сучка внезапно страстно заинтересовалась корейским языком.

- Понятно… я уже третий день вижу, как он перед монитором стал частенько висеть. Я думала, он с Землей пытается что-то обсудить и поэтому так долго, а он значит щель какую-то откопал и на Сучку вышел! Ну пацан до девочки всегда доберется… слушай, я все хотела спросить… у тебя все по-прежнему нормально?

- Ты имеешь в виду… это?

- Ну конечно, это, твою потенцию…

- Что??

- Ну блин, Макс, - Клэр рассмеялась, - с потенцией у тебя все в порядке, это мне так и так известно. Я имею в виду последствия проникновения в стену.

- Да, - я пожал плечами, - на Марсе проблем нет. Значит все-таки не случайно в моих погружениях были какие-то странные образы погружения под землю. Именно под Землю. Проблема была каким-то образом связана именно с этой планетой. Не знаю, все и осталось таким запутанным и непонятным, и информатор мне не стал ничего объяснять, просто сунул меня в банку и отправил сюда…

- Возвращаться не планируешь?

- Чтобы опять начать умирать каждый вечер? Что-то не тянет, знаешь ли… да и об этом ли сейчас думать? Сейчас у меня в голове другое, совершенно другое.

- Терраформирование Марса?

- Ну это тоже, само собой…

- То, что ты облапаешь меня, набросишься и потрахаешь?

- Это тоже само собой:)… если мне что-нибудь достанется после Кая:)

- Достанется…

- Ну и в кого Кай больше влюбился – в тебя или Машу?

- Ну… тут есть в кого влюбиться, Макс, уж поверь мне:), есть в кого…

- Может и я тоже в кого-нибудь влюблюсь?

- Даже не сомневайся! Тут знаешь, какие девочки… ну, ты помечтай пока, завтра я посмотрю на тебя:)… так и чем же занята твоя голова?

- Сейчас об этом трудно рассказать. Прилетишь, поговорим…

Клэр всмотрелась в монитор и посерьезнела.

- Но ведь все в порядке?

- В полном. Просто есть вещи, которые требуют серьезных… ээ… раздумий. Прилетишь, вместе и обсудим. Смотри, чтобы Фриц дожил до посадки!

- Фриц, о…, - рассмеялась она. – Ему труднее всех, наверное. Он вообще одиночка, интраверт, а тут… два месяца быть впрессованным в … столько людей:) Ну на самом деле было прикольно, ты не думай… хотя в следующий раз, если он будет, я бы все-таки предпочла… что?

Она отвернулась и прислушалась к чьему-то голосу.

- Все, Макс, я сваливаю. Тут начинаются приготовления к посадке, это займет целые сутки, так что мы снова ужимаемся по стенам, чтобы не мешать экипажу. Все, завтра, жди, я тебя изнасилую, жди!

Монитор вырубился и я улыбнулся. Иногда кажется, что все движется очень медленно, но порой темпы становятся какими-то запредельными, так что приходится себя усмирять, останавливаться и переводить дыхание, отделяя самое интересное и важное от не самого. Похоже, что цементный завод, например, я увижу уже в готовом виде. Мельком… И прокладка маршрутов сейчас пойдет удесятеренными темпами – новые вездеходы, новые люди, успевай только кататься и проверять, а когда кататься, когда тут столько всего… и особенно теперь, когда вот это…

Я встал со стула и вышел из кабинета. До вечернего совещания с руководителями направлений я еще хотел зайти на плантацию, взглянуть на какую-то новую травку, которая у нас готовилась в качестве главного кандидата на завоевание открытых марсианских пространств. Какая-то суперустойчивая должна быть травка… Потом интересно было бы взглянуть на новую буровую установку, которую пока что по частям собирали под куполом на главной площадке, и уже через пару дней собирались вывезти на восток, чтобы там вгрызться глубоко в почву, километров на десять, может даже глубже, чтобы получить новые данные об устройстве коры планеты, толщина которой в этом месте предположительно достигала минимальных сорока километров. И производство палладия и рутения совершенно неожиданно уже вышло на вполне приличные объемы, что привело к ожидаемой активизации инвесторов, и неплохо бы найти время и обсудить проект нового завода, который мы могли бы поставить прямо в районе месторождения, и вместо того, чтобы возить сюда руду, все делать прямо на месте. Далековато, конечно, но… при таком планируемом объеме производства мы вполне могли бы обеспечить автономное существование завода. Вот и получится, кстати, второй город на Марсе. Надо туда съездить, еще раз посмотреть своими глазами. Коос уже прокладывает туда удобную, размеченную трассу – не доезжая до Арсии повернуть строго на юг, потом на восток, пересечь Плато Сирия и снова на юг, пока не уткнешься в Борозды Кларитас. Там-то наши зонды и нашли внушительное месторождение, и теперь уже не экспериментальные килограммы, а вполне промышленные тонны и десятки тонн редкоземельных элементов мы начнем там добывать. Все так быстро… но это ощущение чрезмерной скорости возникает еще и от нехватки людей. Теперь людей станет намного больше, насколько я понял по не очень туманным намекам на «селедочную упакованность» нового транспорта, а за ним следуют еще два, набитые оборудованием и специалистами. Как только мы поставим нужное количество людей в нужных местах, работа войдет в свое нормальное русло, и освоение Марса перестанет напоминать постоянный аврал. Хочется сделать небольшой перерыв. Уже слишком долго я занимаюсь только делами, пусть и пиздец какими интересными. Но накапливается некий перекос в насыщении магистральных направлений, связанный с дефицитом событий, переживаний и открытий в моем собственном путешествии, путешествии внутри себя.


- Я не могу поверить… сорок три человека! Это невозможно, это же просто невозможно, ну просто не может набиться столько людей в жилой отсек корабля! Ну пятнадцать, ну двадцать… это я еще могу представить, но сорок три, Клэр… Фриц, кому это пришло в голову??

- Ну кому… - Фриц стоял, озираясь вокруг, - да никому, просто то этому хочется, то эта не может не полететь… новая планета, все-таки, набивались, набивались.

- Как вас вообще выпустили?

- А кто нас может не выпустить?

- Ну… вообще-то да, я все как-то живу прошлым, когда Компания решала все вопросы.

- Некому нас не выпускать, да… по картинкам знаешь, оно как-то все тут по-другому.

- Лучше, хуже?

- На картинках? На картинках плоско, не создается такого впечатления. Ну это как ниагарский водопад – фотографируй его, снимай на камеру, а толку – лишь плоские картинки, а в реальности он сразу сшибает с ног впечатлением нереальности. Тут что-то похожее…

- Вряд ли ты мог предположить в возрасте тридцати-сорока лет, что будешь гулять по Марсу и кататься тут на вездеходах:)

- Сорока лет?? Макс, когда мне было сорок лет, Марс был для людей примерно такой же абстракцией, как розовые летающие бегемоты. Самой такой фантазии «ходить по Марсу» еще и в фантастике не было. По Луне ходили, это да. Точнее летали, мышелюди. Острова из горного хрусталя, сапфировые горы, двуногие бобры почему-то, козы с рогом, растущим посередине лба… кстати, синего цвета были те козы, а где ваши козы синего цвета?:)

- Ну не знаю, наши козы где-то тут, появятся еще. Они себе на уме. Хотя одна коза тут точно должна быть… ага, вон она.

Сучка, конечно же, уже с хитрой мордой окучивала узкоглазого мальчика, который пребывал, похоже, в состоянии шока – и от того, что стоял под огромным прозрачным куполом, за пределами которого высились циклопические стены каньонов, и от девочки с зелеными глазами и фиолетовой кожей, которая оказалась, вопреки опасениям, реальной, живой, теплой и очень даже прыгучей, точно как коза.

- Господи, она ведь в самом деле фиолетовая! – Выдохнул Фриц, видимо испытывавший нечто близкое к чувствам корейского пацана.

- Фриц, ты как ребенок:) Ну подойди к ней, не бойся, она не укусит.

- Фиолетовая, - продолжал бубнить Фриц, боком, как краб, придвигаясь к ней. – И глаза! Этого не может быть…

Сучка, будучи единственным тут марсианским пупсом, оказалась, конечно же в центре внимания, и, насколько я видел, нисколько этому не смущалась, внимательно и неторопливо переводя свой взгляд с одного землянина на другого, в то время как они, похоже, все испытывали единое чувство спертого дыхания при виде такого чуда. Я как-то недооценивал, насколько необычно это зрелище для обычного землянина, и это ведь при том, что на фотках и видеозаписях они видели все это уже много раз.

Конечно, для пупсов это тоже будет шквал впечатлений – сразу сорок три человека.

- Сколько среди вас пингвинцев, а сколько специалистов?

- Ну даже как-то не знаю, как тебе ответить, Макс, - чуть ли не обиженно ответил Фриц. – А в Пингвинии только бестолочи что ли живут, специалистов нет?

- Ну я… да, не то спросил, - заржал я, хлопая его по плечу. – Сколько пингвинцев?

- Тридцать четыре. Остальных взяли со стороны, потому что крупные ученые, ну и мы их конечно проверяли, не так просто подряд брали, разумеется. Я думаю, они в конце концов с нами и останутся.

- Это клево. Блин, могу себе представить, как это будет восприниматься пупсами – сорок три личности, сорок три индивидуальности, ученых, инженеров.

- А тебе хватит впечатлений? – раздался голос из-за спины, и я увидел Машу.

- Вот теперь точно хватит!

Я обхватил ее и прижал к себе. Вот она сильно изменилась. Все-таки была почти ребенком, когда мы виделись в последний раз, а сейчас они с Клэр – как сверстницы.

- Сложно это все переварить, сложно… ты понимаешь, ведь я жил тут пятнадцать лет… «один дома»:), совсем один во всем Космосе, для всех мертвый, восставая из пепла, так сказать. А теперь все словно вернулось назад, как путешествие во времени, это очень, очень странно…


Это и в самом деле было очень странное чувство. Я чувствовал, что меня засасывает водоворот чувств, с которыми мне становилось все труднее справляться. Я и не думал, что настолько отвык от прежней жизни. Вроде как мы переписывались, переговаривались даже, а все-равно они словно были из одного мира, из одной Вселенной, а я из другой, и сейчас, когда эти Вселенные слились воедино, меня охватило странное цепенящее состояние безвременья, как будто больше нет ни прошлого, ни будущего, ни настоящего, и слова «было» и «будет» потеряли всякий смысл, и всякое соотнесение событий со шкалой времени - лишь игра воображения, подогретого марсианским тусклым солнцем. Это оцепенение стало совершенно физическим, я чувствовал сильнейший прилив анестезии в груди, плечах, а затем и в голове, руках, мои движения стали, видимо, неестественными и скованными, и Клэр, переглянувшись с Машей, просто увела меня оттуда.

В моей комнате, куда то ли я привел Клэр, то ли она меня, меня немного отпустило и я почувствовал себя снова в своей тарелке, но все-таки говорить ни о чем не хотелось. Хотелось просто поваляться, смотря на нее, держа ее за руку, тиская ее морду и пропитываясь ясностью, что мой мир снова необратимо изменился. На этот раз – снова в счастливую сторону.


Солнце взошло над Марсом, и длинные предрассветные сумерки испарились, когда я на полном ходу влетел на вездеходе в ангар. Сколько я носился? Час, полтора? Где-то так. Нет, больше, ведь я только час несся зачем-то к Арсии, хотя было совершенно понятно, что я туда не полезу вот так. Что это было? Попытка пробить свой страх? Попытка доказать себе, что я вообще-то могу вот так  сорваться с места в любой момент и прыгнуть туда? Ну так глупо это. Никуда я не прыгну. Во всяком случае, не так. А как еще?

Вот это была проблема. Чтобы прыгнуть в колодец с умом, мне потребуется поддержка. И не просто кто-то, кто контролирует верхнюю лебедку, а… а кто еще? Этого я и не знал, и не совсем понятно, как вообще к этому подступиться. Ведь если организовывать настоящую экспедицию, это значит привлечь людей, объяснить им, а что я им мог объяснить? Ну что… а разве я не могу просто изложить все, что было? Кажется, просто. Ну да, просто. Проблема в том, что я не очень-то понимаю – что же там было…

Вроде как я могу восстановить какие-то события после того момента, как огромный каменный… каменный? Ну пусть каменный… червь? Ну пусть червь, хотя слово какое-то не очень приятное, пусть это будет бегемот, раз уж я там в шутку думал о бегемотах… вот есть же безногие ящерицы – от змеи почти не отличишь, пусть и это будет безногий-безухий-безглазый каменный бегемот… после того как бегемот завис надо мной, что было? Я в шоке и почти парализованный лежу прямо под ним, это помню. Парализованный – уж слишком точное слово. Подозрительно точное, я бы сказал… Неужели я был в самом деле именно парализован? Вот похоже на то… Помню чувство абсолютной беспомощности. И еще мешает туман в голове. В моей голове был туман. Чертовщина. Если бы я был внимательней, я бы заметил, что этот туман появился еще задолго до того, как я приблизился к центральному залу. Странный какой-то туман, знакомый. Знакомый по глубоководному дайвингу, точно. Как при азотном отравлении, только немного иначе, а в чем иначе, понять не могу. Мысли спутывались, эйфория была, но никакого туннельного зрения, никаких звуковых галлюцинаций – просто в чистом виде смещение восприятия своего «я». В чистом виде деперсонализация, если так можно сказать, не отягощенная никакими побочными эффектами, как при азотном опьянении.

И это как-то связано с бегемотом? По-видимому, да, потому что чем ближе я к нему подходил, тем больше терял что-то важное. Нечто большее, чем последовательность мыслей. Нечто большее, чем чувство своей индивидуальности. Это больше походило на какой-то фундаментальный сдвиг в самой основе формирования восприятий… дичь, ну как вот это все рассказать? С другой стороны, тут не новички собрались. И Фриц, и Клэр с Машей уже такого понавидались на Земле… и получается, опять я вляпался! На Земле – в «стену», а тут – в «бегемота». Везет мне:) Но куда деваться. Просто так я это оставить не могу, в одиночку соваться – самоубийство, значит… никуда не денешься – надо собирать команду, все рассказывать, договариваться и решать. Вместе. А что… получается, что очень вовремя они прилетели!


Я закончил свой не слишком длинный монолог и откинулся на спинку стула. Кажется, никогда еще мой небольшой кабинет не был так плотно упакован людьми, так что Хидэки – физик японского происхождения лет сорока, живший уже несколько лет в Пингвинии, в середине моего рассказа предпочел перестать пытаться усидеть на половине стула с Конрадом и дослушивал уже стоя. Фриц настоятельно посоветовал мне пригласить Хидэки, когда я ему в общих чертах обрисовал ситуацию, поскольку тот, будучи широкообразованным физиком, мог бы, вероятно, оказаться полезным. За его личные качества Фриц поручился, и мне этого было достаточно. Участие Конрада как ксенобиолога было неизбежным, ну и Клэр и Маша были тут тоже. Шесть человек в кабинете три на три.

- Кроме нас кто-то знает? – Уточнил Фриц.

- Нет.

- А Коос?

- Все, что он знает, это то, что для дальнейшего исследования колодца необходимо установить стационарный лифт, огородить края для предотвращения падения камней, создать внизу значительный запас баллонов жидкого воздуха и без моего разрешения не позволять никому спускаться туда, чтобы не испортить важный для научных исследований участок.

- Мне не очень понятно, как подобраться к твоему бегемоту, если ты уверен, что он оказывает подавляющее психическое влияние на сознание. – Задумчиво произнесла Маша. – Может просто законсервировать дырку и обходить ее подальше?

- А любопытство? – Возразил я.

- А жизнь и психическое здоровье? – Парировала она.

- Я жив и здоров.

- Благодаря собственным осмысленным действиям или благодаря тому, что бегемот подарил тебе жизнь?

На это мне уже ответить было нечем.

- То есть, Макс, ты предполагаешь, что этот твой бегемот – это живое существо? – Понятно, что Конрада этот вопрос интересовал более всего.

- А как еще объяснить? Ну видимо да, живое. Хотя если говорить о том, каков он снаружи, то это… просто камень. На Земле ничего подобного нет.

- У носорогов тоже бывает очень жесткая шкура, - начал Конрад, но я его перебил.

- Я лапал носорогов. Этот бегемот – это просто камень, именно камень, понимаешь?

- Ну а если что-то вроде моллюска, который живет в неорганической раковине? – не отступал он.

- Ну, внутрь камня я заглянуть не могу, - развел я руками.

- Приборы могут. Пошли заглянем.

- А тебя не останавливает риск того, что ты не сможешь к нему подойти, оставаясь тем, кто ты есть, сохраняя способность к разумному мышлению и поведению?

Конрад как-то улыбнулся двусмысленно, и я понял, что он просто не воспринимает эту угрозу всерьез.

- Понятно, - подытожил я. – Тогда обсуждать нечего, конечно. Перед тобой неизвестное животное, путь к нему известен, ну если он не уползет куда-то дальше в проходы, конечно. Ты идешь к нему со своими приборами, общупываешь, получаешь результаты, рассказываешь нам, и мы думаем, что делать дальше.

- Да погоди ты, Макс, - сморщился Фриц.

- Чего именно? Конрад взрослый человек, я ему не мать, он получил имеющуюся информацию, обработал ее, принял определенное решение, и флаг ему в руки.

- Тебе будет легче, если он оттуда не вернется, что ли?

- Легче мне не будет, но после того, как Конрад туда сходит, у нас в любом случае появится новая информация и в том случае, если он вернется, и даже в том, если не вернется.

- Ну вот этого второго случая мне хотелось бы избежать, - философски заметил Фриц. – Хидэки, а как ты можешь объяснить то, что стрелка компаса, сделанная из совершенно немагнитных материалов, вела себя так, словно находилась под влиянием каких-то магнитных возмущений? Это вообще реально?

Хидэки, стоявший с совершенно невозмутимым лицом, улыбнулся и сложил руки на груди.

- Совершенно немагнитных материалов не существует, Фриц. Абсолютно все вещества обладают магнитными свойствами, просто некоторые в большей степени, некоторые в меньшей. Возьмем, например, диамагнетики. При отсутствии внешнего магнитного поля диамагнетики не проявляют никаких магнитных свойств, но если поместить их в мощное магнитное поле, такие свойства они начнут проявлять, намагничиваясь в направлении, противоположном направлению внешнего поля, и каждый атом диамагнетика приобретает магнитный момент. То же относится к парамагнетикам. Тут надо понимать простую вещь: атомы диамагнетиков не обладают собственным магнитным моментом, поэтому, когда появляется внешнее магнитное поле, то в соответствии с законом Ленца в них появляются слабые круговые токи, стремящиеся компенсировать действие поля. Это понятно?

Хидэки стал искать что-то глазами, руки его полезли в карманы, и я понял, что вот этому надо воспрепятствовать. Если он доберется до бумаги и ручки, то нам придется уже иметь дело не с его словами, а с математикой, в которую мне сейчас вникать хотелось меньше всего.

- Нет, погоди, не стоит, - я остановил его рыщущий взгляд. – Давай так, словами, и чем проще, тем лучше. То, что ты говоришь, это… вполне понятно, не надо в это углубляться.

- А, ну ладно… - пробормотал он, и мне показалось, что я прямо-таки ощущаю его страдания от того, что нельзя прямо сейчас накинуться на бумагу и заполнить ее тысячами формул и значков. Мне известно это чувство научного фанатизма, когда спазматически хочется влезть максимально глубоко в дебри, забыв, по сути, о том, для чего это все нужно.

- Значит, чисто теоретически возможно, что рядом был источник мощного магнитного поля? – Уточнил Фриц.

- Да, пожалуй. И кстати, психические странности, которые описывает Макс, тоже вполне это подтверждают.

- То есть? Магнетизм может влиять на сознание?

- Смотря какой «магнетизм». Если очень сильный, то обязательно будет влиять.

- Это я подтверждаю, - снова встрял Конрад. – Сильное магнитное поле может сильно влиять на тело человека, ну, соответственно, на его мозг, хотя науке доподлинно не известно – как именно искажается сознание человека, кто бы стал проводить такие опыты…

- Влияние возникает именно из-за того, что говорил Хидэки?

- Не только… Я бы сказал, скорее в последнюю очередь. – Конрад положил ногу на ногу, и, кажется, приготовился к тому, чтобы что-то рассказать и уже открыл рот, но затем запнулся и обвел нас взглядом. – Мне рассказать?

- Давай, - кивнул Фриц.

- Человеческие тела вовсе не являются диамагнетиками, как может показаться. Ну конечно, мы не притягиваем к себе железные предметы, и тем не менее железа в нас достаточно.

- Эритроциты в крови?

- В том числе и эритроциты, конечно, представляющие собой упакованные молекулы гемоглобина, представляющие собой хелатные комплексы, где атомы железа как бы сращены с органикой. Это железо и окисляется кислородом во время дыхания, и именно так кислород и переносится кровью по организму… это да, но если мы говорим о сознании, о мозге, то надо знать, что мозг живых существ нередко весьма чувствителен к силовым линиям магнитного поля. Мы знаем, что многие животные ориентируются, используя вот эту способность чувствовать магнитное поле. Птицы и черепахи используют данные о магнитном наклонении, которое разное на разных широтах, а лососи и летучие мыши принимают в расчет горизонтальную компоненту магнитного поля Земли. Кроме них, очень многие другие животные отлично чувствуют магнитное поле: морские моллюски, саламандры, тритоны, шершни, медоносные пчёлы, аллигаторы…

- Я не понимаю, что значит «чувствовать» магнитное поле, перебила его Клэр. – Это некое такое особое чувство, которое нам никаким образом понять нельзя?

- Ну это не совсем верно говорить, что они «чувствуют» магнитное поле, конечно. Мы ведь тоже не «чувствуем» свет. Есть посредники, есть определенные рецепторы, которые подвергаются влиянию света или магнитного поля.

- Эти рецепторы есть и в мозгу и они содержат магнитные вещества?

- Вот именно. Например у некоторых бактерий есть специальные такие образования, магнетосомы, представляющие собой, по сути, цепочку из микрочастичек железа. И в присутствии магнитного поля эта цепочка выравнивается вдоль силовых линий, и таким образом бактерия отлично чувствует направление магнитного поля.

- Круто. Иметь у себя в животе металлический лом, повороты которого дают тебе возможность ориентироваться:) – рассмеялась Маша.

- Ну что-то вроде того, да… Глаза птиц и мух-дрозофил содержат молекулы криптохрома, которые также магнито-чувствительны, а у бурых летучих мышей…

- Ладно, ладно, стоп. – Я поднял ладонь, останавливая его нарастающий словесный поток. – Тебе не нужна бумага и ручка, это твое преимущество:), но давай ближе к делу. Я не дрозофила и не бурая мышь, и даже не птица. Скажи что-нибудь обо мне.

- Скажу и о тебе. В тебе, в том числе в твоем мозге, содержатся частицы магнетита. Например в форме ферритина. У птиц его существенно побольше, у тебя поменьше, примерно пять миллионов кристаллов на грамм мозга. В мембранах его еще больше, около ста миллионов кристаллов на грамм. И этот магнетит – это тебе не диамагнетик и даже не парамагнетик, и его отклик на магнитное поле в миллионы раз активней.

- Значит, если человека поместить в мощное магнитное поле, то все эти кристаллы начнут откликаться на него, нарушаю нормальную работу мозга?

- Определенно, - кивнул Конрад. – Транспорт ионов между клетками может очень серьезно нарушиться.

- И это окажет тормозящее влияние на способность рассуждать?

- Наверняка.

- Так… ну значит тут тоже сходится, - Фриц довольно потер руки. - А насколько мощными должны быть эти поля?

- Вот тут я не смогу вам сказать что-то определенное. Ну например птицы реагируют на магнитные поля от двадцати до ста пятидесяти микротесла.

- Микро! – Воскликнул я.

- Микро, конечно. Они же должны ловить магнитное поле Земли.

- Значит, если я попал в поле, напряженностью в один-два тесла…

- То твоим мозгам ничего хорошего не светит.

- И ты все еще рвешься навестить бегемота?

- Уже не очень… если и в самом деле гипотеза магнитного поля такой мощности…

- Индукции. – Перебил его Хидэки.

- Что?

- Индукции. Тесла, это мера индукции магнитного поля…

- Ну да… наверное, тебе виднее. Не важно… не рвусь, в общем. Но мне до сих пор это кажется невозможным. Нет, послушайте, это же совершенно невозможно!

- Такая сила магнитного поля?

- Ну да. Никакое живое существо не способно генерировать поле такой мощности, да вы что вообще?:)

Конрад рассмеялся и хлопнул себя по колену.

- Много ты видел марсианских животных? - вкрадчиво поинтересовалась Маша.

- Да какая разница?? Марсианские, юпитерианские, это не имеет никакого значения. Это же просто самые общие вещи, относящиеся к живым существам.

- Углеродным… - тихо вставил Фриц.

- Ну… господа, мы, надеюсь, не будем сейчас обвинять меня в углеродном шовинизме?:)

- Нет, отчего же, - неожиданно встрял Хидэки. – Конечно, живые существа, состоящие из углерода и воды, неизбежно будут очень скептически относиться к любым гипотезам относительно того, что жизнь может возникнуть и на других носителях.

- Я отношусь скептически к этому просто из общих соображений, Хидэки. Тебе как физику, могут быть неизвестны все слабые места теорий происхождения жизни не на углеродной основе… тут ведь все довольно просто. Химически и термодинамически молекула углерода совершенно уникальна, поэтому-то… ну вот например ты знаешь, каково многообразие органических соединений? Их уже известно четырнадцать миллионов! А неорганических? Сто пятьдесят тысяч. Понимаешь?

- Кремний, фосфор и бор также способны формировать молекулы высокой сложности.

- Ну! - Всплеснул руками Конрад, - физики против химиков:) Ну могут, да. Могут. А с молекулами на основе углерода их все равно не сравнить.

- А зачем сравнивать? Я не предлагаю нас сравнивать. С таким же успехом ты можешь сказать, что вирус настолько примитивнее человека, что существовать не может. Я говорю, что не вижу принципиальной невозможности создания жизни на основе молекул, состоящих из фосфора, кремния и бора. Будет эта жизнь примитивнее нашей или нет, это вообще другой вопрос, так что незачем подменять эти темы.

- Хорошо, ладно. – Конрад аж подпрыгнул на стуле и рванулся в бой. - Но без углерода молекулы такой сложности, как ДНК, построить тебе не удастся.

- А зачем? – спокойно парировал Хидэки?

- Ну как же зачем? А как будет проходить естественный отбор, где будут осуществляться мутации, каким образом?

- А зачем?

- Зачем мутации? Чтобы эволюционировать!

- Зачем эволюционировать?

- Чтобы приспосабливаться к изменяющимся условиям окружающей среды.

- Когда в последний раз изменились условия окружающей среды на Марсе? - так же спокойно, хотя уже и едва заметно улыбаясь загонял его в угол Хидэки.

- Э… ну… - Конрад понял, что его загнали в угол и замолчал.

- Три миллиарда лет назад? – продолжал Хидэки. – Четыре? Три с половиной? И для чего живым существам приспосабливаться к изменениям окружающей среды, если на протяжении миллиардов лет эта среда практически не меняется? Жизнь на земле вынуждена изо всех сил бежать, чтобы хотя бы оставаться на месте. Живые существа вынуждены непрерывно приспосабливаться к изменению климата, к эволюции конкурентов, к эволюции паразитов, к эволюции того, что служит им пищей. Жирафы жрут листву акаций, и акации вырабатывают способность впрыскивать в свои листья яд, когда их жрут жирафы, и жирафы начинают заходить с подветренной стороны, а акации обучаются испускать в воздух сигнальные молекулы для оповещения всех деревьев рощи, и жирафы начинают совершать короткие набеги… ничего, что я вторгся в твою область? Но марсианская жизнь ни в чем таком не нуждается, и было бы глупо тратить такие огромные ресурсы на сохранение способности к изменчивости в мире, где ничего не меняется. Почему бы им, в таком случае, не сформировать пусть даже простую материальную основу своей жизни, после чего весь свой эволюционный пыл не пустить на… ну например на развитие сознания?

- О! Разумные камни, решающие дифференциальные уравнения в уме?:) – рассмеялся Конрад.

- А зачем им решать уравнения? Они могут не испытывать в этом потребности или, по крайней мере, пожертвовать этой возможностью ради развития своего психического мира.

- Получается, что кремний-фосфорная жизнь может оказаться более психически развитой по сравнению с нами, углеродными и белковыми, просто потому, что вместо того, чтобы устраивать себе теплый туалет, они вообще избавились от проблем, связанных с суетой белковой жизни, сформировали приемлемые для сохранения своего сознания условия и после этого миллионы или миллиарды лет совершенствуют свой мир эмоций, переживаний, мыслей? Так что ли?:) – Машу явно захватила эта картина и она смешно вытаращила глазки, видимо, пытаясь вообразить глубоко чувствующий камень.

- Да кто же знает, - пожал плечами Хидэки. – Любые спекуляции на этот счет совершенно беспочвенны, в общем. Но что я хочу отметить, тем не менее, что белковые существа в самом деле не способны были бы вырабатывать магнитное поле с индукцией в один-два теслы, они сами бы попросту разрушились…

- Ну я бы предостерег тебя, коллега, от фантазий на тему того, что доступно, а что недоступно белковым существам. Изучение экстремофилов нас научило многому…

- И все-таки есть пределы, коллега:)

- Кто тебе сказал, что магнитное поле с силой в одну теслу переходит эти пределы?

- Мда… ну ладно, ладно! – Фриц поднял руку и остановил эту дискуссию. - Хидэки, спокойней, ну что ты рвешься в бой, как будто твою священную корову режут… Конрад, нам тут надо решить вполне предметную задачу, не надо… ну ладно. На чем мы остановились?

- На том, что Макс подвергся влиянию сильнейшего магнитного поля, и на том, что белковые существа создавать такое поле скорее всего не способны.

Конрад усмехнулся, не в силах просто молча перетерпеть такое науко-хульство.

- Хорошо, я согласен, что в какой-то невменяемой теории такого исключать нельзя, и если вам так нравится мечтать о кремниевой жизни и фосфорной поэзии, ну пусть так, - все-таки вставил он, не удержавшись. – Я соглашусь, что представить какую-то принципиально новую биохимию чрезвычайно трудно, но, возможно, именно в силу того, что она и невозможна.

- Хорошо, это я усвоил, - подытожил Фриц. – Кстати, может быть вам всем будет забавно это узнать, но в конце шестнадцатого века довольно известные ученые того времени приписывали магнитным силам духовное происхождение. Например Уильям Гилберт в своем труде «De Magnete» сообщал, что…

- Фриц, в конце шестнадцатого века они могли и ведьм на костре сжигать, и сжигали… - возмутился Конрад таким вольным параллелям между ним и какими-то невеждами шестнадцатого века.

- То есть, - Клэр улучила момент и встряла, - если предположить, что бегемот - это неорганическая форма жизни, и именно поэтому он и способен генерировать такое огромное магнитное поле, и в таком случае само магнитное поле и может быть материальным носителем его сознания?

- О… - простонал Конрад и отмахнулся, но Клэр так просто было не сбить.

- В таком случае, проникая магнитным полем куда-либо, включая мозг Макса, бегемот проникает прямо в него своим сознанием, и если учесть, что человеческий мозг так или иначе функционирует на той же по сути основе очень слабых электрических токов и магнитных полей… то получается, что контакт с бегемотами может быть нащупан непосредственно, ну как бы телепатически.

- Но будет ли защищено сознание человека при этом?.. Судя по тому, что Макс вообще ничего не помнит из того, что с ним было после того, как бегемот завис над ним, и первые его воспоминания просыпаются уже далеко в коридоре, по пути в шахту колодца… защититься от такого поля можно?

- Сверхпроводник. – Коротко ответил Хидэки.

- Сверхпроводник… - промычал Фриц. – Вообще-то да. Но разве сверхпроводник нельзя пробить сильным магнитным полем?

- Можно. Тут просто борьба сил, конечно.

- Но мы не способны ничего такого сделать, ни тут на Марсе вообще, ни в пещере тем более. Чтобы создать такой сверхпроводник…

- Нет, исключено, - покачал головой Хидэки. – С полем с индукцией в несколько тесла нам не справиться.

- Мы еще не знаем в точности, какова сила их поля, - заметил я.

- Вот именно! – вставила Клэр. – Нет никакой гарантии, что они использовали всю свою силу. Нет, ну в любом случае это не вариант.

- Погодите, - вмешался я. – Если мы допускам, что эти существа разумные, то увидев, что мы применяем такую защиту от них, как сверхпроводимый… эээ… сверхпроводимую капсулу… ведь мы можем сделать примитивную сверхпроводимую капсулу?

Хидэки кивнул.

- Ну вот. Они поймут, что сильное магнитное поле для нас вредно, нежелательно, и тогда они смогли бы его уменьшить настолько, чтобы, оставляя возможность коммуникаций, не вредить нам?

Конрад откашлялся и стал молча переминаться на стуле, словно отсидел попу.

Фриц пожал плечами и тоже, видимо, не был готов уходить так далеко в своих фантазиях.

- У нас достаточно времени, чтобы провести любые исследования. Мы можем приближаться к бегемотам постепенно, наблюдая за сменой состояния и измеряя непосредственно силу магнитного поля, ведь мы сможем ее измерить, Хидэки, у нас есть такие приборы

Тот кивнул.

- Ну вот и отлично. Давайте сделаем так. Давайте все подготовим, спустимся туда, и шаг за шагом будем продвигаться вперед… что, что, Маша?

- Ну так, смешно мне… с одной стороны ты отвергаешь слишком бурные фантазии Макса, а с другой стороны, совершенно неявно вводишь в оборот свои.

- Например?

- Например фантазии насчет постепенного приближения.

- Почему ты называешь это фантазиями?

- Да потому что они основаны ни на чем. Ну представь себе, мышь крадется к кошке. Кошка сидит и пялится на нее с изумлением. А мышь такая думает: «вот круто, я в полной безопасности, я сейчас постепенно так буду подползать, пока кошка меня не видит и не реагирует, а как только она начнет реагировать, ну я тут же и отойду на шаг назад». И ползет значит, при этом, мимо носа кошки. Постепенно так, вдумчиво, радуясь своей предусмотрительности и осторожности. И кошка в любой момент, разумеется, может ее прихлопнуть, и поэтому никакой такой постепенности не существует нигде, кроме как в голове глупой мыши. Вот ты не думаешь, что ты такая же мышь, Фриц?

- Мда… в этом конечно что-то есть. Но у нас нет другого выхода, кроме как пробовать постепенно приближаться.

- Это я понимаю.

- Хидэки, а как быстро мы смогли бы смонтировать такую сверхпроводящую капсулу? – поинтересовался я.

- Ну… мы не сможем такое сделать.

- Точно?

- Исключено. – Он пожал плечами. – Как ты себе это представляешь? Мы накачаем жидкий гелий между слоями скафандра, сделанного из чего? Из ниобия? Из сплава ртути, бария, кальция и меди? Да ну, - от отмахнулся, - ну на Земле за несколько лет может и смогли бы такое чудо соорудить, нет смысла об этом даже думать, нет.

- Ясно… но ведь просто сверхпроводник я могу притащить в пещеру с собой?

- Просто сверхпроводник конечно можешь, это легко, жидкий гелий у нас есть, а смысл?

- Сигнальная система.

- Черт, клевая идея! – восхищенно воскликнула Маша. – Точно, это же отличный сигнал для бегемота! Ну вот допустим я – бегемот.

Под общий смех она надула щеки и растопырила руки.

- Я бегемот и ко мне приближается белковый Макс. Я его ощупываю своим магнитным полем-сознанием, и не смогу не заметить, что у него есть такая сверхпроводящая штука, которая мое магнитное поле деликатно так отпихивает, вытесняя из себя. Это мною переживается так, как если бы меня какое-нибудь слабое животное нежно подпихивало в попу. Это меня бы заинтересовало, особенно если бы с помощью усиления и ослабления силы сверхпроводника я бы подавала какие-то сигналы.

Конрад положил подбородок на ладони и грустно взирал на все это, видимо не понимая, что он делает в компании этих добрых, но все-таки определенно сумасшедших людей.

- Да, это было бы интересно, - согласился я. – Хидэки, когда сможешь сделать?

- Да хоть завтра.

- Значит завтра и предлагаю провести первое погружение. И предлагаю пока никого больше не привлекать к этому эксперименту. Я не хочу нездорового ажиотажа. По мере того, как мы будем получать какие-то научно подтвержденные данные, можем выдавать эту информацию, пусть и земные мозги подумают. Но я не хочу распространять те фантазии, которыми мы тут сейчас бредили.

- О! – Конрад поднял палец и покачал головой.

- Что, наконец-то ты услышал трезвую оценку наших теорий? – рассмеялся я.

- Да, вот именно, вот именно…

- Ты слишком серьезен, Конрад. Ученый должен быть немного сумасшедшим, чтобы совершать открытия. Главное, понимать, где проходит граница между гипотезами и фактами, да?

- Ты не хочешь взять с собой кого-нибудь из пупсов? – Поинтересовалась Маша. – Ведь если у них такой тесный контакт с псинами, то кто знает, может и с бегемотами им будет проще найти общий язык?

- Это было бы логично… но нет. Нет. Сначала я должен убедиться на своей шкуре, что контакты с ними по меньшей мере возможны и безопасны, ну а потом… потом может быть. Так что пока это остается между нами. Я говорю Коосу, чтобы готовил погружение на завтра, так что уже завтрашний день, будем надеяться, прольет свет на все наши сомнения и затруднения.


Глава 24.


И снова длинные предрассветные сумерки. Два вездехода несутся по широкой марсианской равнине, раскидывая вокруг себя тучи пыли – с орбиты должно быть неплохо видно. В одном – я, Фриц и Хидэки. В другом – Маша, Конрад и Клэр. Большие мониторы включены, так что мы отлично видим и слышим друг друга. Примерно через час солнце вылезет из-за горизонта, и я снова увижу голубой ореол вокруг него и немного зеленоватое небо вокруг.

- А ведь вполне логично, что неорганическая жизнь зародилась именно рядом с жерлом вулкана – там, где текла магма в те времена, когда вулканы были активны. – Задумчиво себе под нос говорит Фриц.

- Думаешь, все-таки неорганическая жизнь? – вяло переспрашиваю я.

- Да конечно. Хидэки, ты ведь тоже так думаешь?

Хидэки поворачивает голову, смотрит на Фрица не очень проснувшимся взглядом, и коротко кивает, так что не совсем понятно – кивнул он, или его тряхнуло на очередной кочке.

- Ведь магма, идеальный химический суп, в котором можно найти  все, что угодно, да? – Не отстает Фриц.

Хидэки снова кивает, уже не утруждая себя поворотом головы, и продолжает смотреть в окно.

- А лава?

- И лава, - спустя несколько секунд подтверждает Хидэки.

- А в чем разница? – Это голос Клэр.

Хидэки снова делает паузу, но спустя десять секунд молчания совесть его заедает и он открывает рот.

- Магма возникает в земной коре, или в верхней мантии. Оттуда она выдавливается вверх. Чем выше она поднимается, тем меньше в ней летучих компонентов, который выходят из нее в виде газов… это например… пауза… водород… пауза… хлор… пауза… фтор… пауза… сероводород… пауза…

- Понятно, понятно, - не выдерживает Клэр. – Ну и?

- Ну вот когда эти газы почти все выходят, и магма, кристаллизуясь, изливается на поверхность, то это уже лава. Бывает и так, что магма начинает кристаллизоваться еще под землей…

- Слушай! – неожиданно оживился Фриц, - а по составу магмы мы можем как-то судить о предполагаемом химическом составе бегемотов? Вот вчера ты говорил – фосфор, кремний, бор. В магме они есть, видимо?

- Разумеется. В самой распространенной, базальтовой магме, кремнезема вообще почти половина.

- Кремнезем, это силициум о два, да? – уточнил я.

- Да. И кстати, кремнезем – это стеклообразующий оксид, то есть это значит, что он склонен к образованию переохлажденного расплава - стекла.

- Так что же, мой бегемот может оказаться стеклянным?

- Ну в каком-то смысле да. Почему бы и нет, вполне подходящее вещество для создания прочного каркаса. Мы же делаем из кварцевого стекла купола…

- И фосфор есть в магме?

- Есть, конечно. И титан, и железо, и кальций с натрием… да все там есть, все… Кстати, существуют такие разновидности стекла, как фосфатное и боратное.

- То есть как с точки зрения химии, так и с точки зрения абстрактной биологии комплекс кремний-фосфор-бор вполне подходит для того, чтобы составлять биологическую основу неорганической жизни? Эдакая фосфатно-боратная кварцево-стеклянная туша. А как изменяются свойства стекла при добавлении бора или фосфора?

- Бор придает особую тугоплавкость, стойкость к резким температурным скачкам и к агрессивным средам. – Все так же флегматично продолжал отвечать Хидэки.

- Очень подходящие свойства для существ, живущих в нутре вулкана, - удовлетворенно пробормотал Фриц.

- А вообще стекло, это же очень удобная основа, - внезапно оживился Хидэки. – Небольшие добавки других элементов могут сильно менять его свойства, так что такое воображаемое существо могло бы при желании создавать весьма разнообразные органы с совершенно разными химическими и физическими свойствами. Например, от отличного проводника электричества до полного изолятора. И модуль упругости может меняться в очень широких пределах, например добавка оксида бора или кальция резко увеличивает упругость, а добавка оксида металла, наоборот, уменьшает.

- Упругость? – Подхватил я. - То есть вполне вероятно, что отдельные жесткие части бегемота могут соединяться упругими элементами, обеспечивающими ему подвижность?

- Ну могут, наверное… А гидролизные силикаты могут образовывать коллоидные растворы, так называемое «жидкое стекло»… и они могут в таком случае выполнять роль своего рода физиологических жидкостей внутри их тел… но вообще в этих вопросах я не очень, ребята, - Хидэки развел руками с виноватым лицом, - тут нужен хороший химик. Вот если что про физику, то это ко мне.

- Ладно, давай про физику, - Клэр постучала по монитору, словно пытаясь не дать ему снова уткнуться в свою спячку. – Может ли такое существо управлять магнитным полем, чтобы проникать куда-то… вот чтобы в мозги залезать?

- Хм… - похоже, этот вопрос оказался для него поинтереснее, чем разговор о марках стекла, он сразу проснулся и стал похож на вчерашнего бодрого Хидэки, подкалывающего и загоняющего в тупик Конрада. – Да, теоретически я могу себе это вообразить, но лишь в том случае, если эти бегемоты каким-то образом освоили сверхпроводимость. То есть если в них, где-то внутри, содержатся сверхпроводимые участки тела, манипуляция которыми и позволяла бы… ну теоретически, манипулировать магнитным полем.

- Нам тут трястись еще минимум два часа. Прочтешь мне маленькую лекцию о сверхпроводимости? – Улыбнулась Клэр. – Потому что пока что для меня эти слова мало что означают.

- Вы… хотите послушать? – обернулся к нам Хидэки.

- Давай, - кивнул я. – Без формул, только, ладно? На качественном уровне, в общих словах.

- Вообще все было так… - Хидэки устроился поудобнее и закатил глаза. – В конце девятнадцатого века физики, среди всех прочих экспериментов, начали проводить и опыты с охлаждением разных материалов для сверхнизких температур. Ну интересно им было, как будут вести себя разные материалы, как будут меняться их физические свойства при таких крайне низких температурах. Кто-то, наоборот, нагревал материалы, кто-то подвергал их особенно высокому давлению… ну в общем, обычная работа физиков. Сначала до жидкого состояния был охлажден кислород. Затем удалось сделать то же самое с азотом, и уже в самом конце девятнадцатого века Дьюар смог получить жидкий водород. Это все были первые шаги, но вскоре голландец Камерлинг-Оннес получил жидкий гелий, доведя его температуру до рекордного низкой температуры в один кельвин. Более того, он пошел дальше и стал использовать жидкий гелий для охлаждения металлов, чтобы изучать их свойства. В общем-то, ничего особенно интересного не ожидалось. Согласно одной теории, электропроводимость металлов должна была плавно падать по мере снижения температуры, пока не упала бы до нуля. Ну оно и понятно – молекулы как бы замерзают, свободные электроны примерзают языками к ядрам атомов и уже не могут проводить электрический ток. Другая теория говорила иное, что наоборот – по мере снижения температуры электропроводимость должна немножко расти. И когда температура ртути была опущена до трех градусов Кельвина, это примерно минус двести семьдесят градусов Цельсия, вдруг обнаружилось поразительное явление – электрическое сопротивление ртути обнулилось! Ну то есть вообще. Ртуть стала сверхпроводником – электрический ток мог по ней течь сколько угодно без потерь!

Хидэки торжествующе обвел нас взглядом, но должного эффекта его рассказ пока не произвел, так как на таком уровне как «сверхпроводимость – это пиздец какая проводимость без потерь энергии» представление имели мы все, разумеется.

- Ну, а что касается самой природы сверхпроводимости… - подпинал я его, чтобы он не слишком расстраивался.

- Она квантовомеханическая, разумеется. И так как в те времена никакой квантовой теории поля и не существовало, то объяснения этому эффекту найти не могли, как, впрочем, и явлению магнетизма в целом. Вы ведь отдаете себе отчет в том, что магнетизм – в чистом виде квантовомеханическое явление? Ну то есть оно может быть объяснено исключительно в рамках квантовой механики, а классическая физика приводит лишь к абсурду?

- Нет, этого я не знала, - со своей стороны Клэр решила его подбодрить, и не без успеха.

- Ну это же очевидно, дети мои! – Хидэки торжествующе возвел очи горе, наконец-то наслаждаясь тем, что может чем-то нас удивить. – Откуда же в магните вообще может быть магнитное поле, вы не думали? Ведь чтобы было магнитное поле, должен быть какой-то электрический контур, по которому бегает электрический ток. Каждый из вас держал в руках магнит или намагниченный предмет, но кого-то ударило током при этом?? Надеюсь, что нет:) Но ток там должен быть! Если бы это был нормальный, классический электрический ток в виде потока электронов, то как же мы его не обнаруживаем, не чувствуем? Да и если бы в магните появился ток, он тут же бы и исчез, ведь чтобы он был постоянно, надо постоянно поддерживать в нем разность потенциалов. Дичь, абсурд, парадокс. Магнитное поле, порождаемое только ускоренным движением электронов, есть, а никакого движения электронов нету.

- Блин, а я никогда об этом не задумывалась. – Восторженно воскликнула Клэр. – Я и в самом деле вообще, оказывается, не понимаю, что такое магнетизм. И откуда он берется?

- Квантованный орбитальный момент плюс спин, - торжественно произнес Хидэки. – Теперь понятно?

- Ну… частично. То есть электроны как бы вращаются вокруг своей оси, имея спин, и вот это и есть ускоренное движение электронов, дающих магнитное поле?

- Да, и плюс вращение электронов, условно говоря, вокруг ядра атома на стационарных орбитах. Каждый такой электрончик становится мелким магнитиком, и когда они ориентированы в одном направлении, получается общее магнитное поле. И сверхпроводимость – тоже чисто квантовое явление. В результате эффекта Мейснера магнитное поле полностью вытесняется из сверхпроводника, и именно поэтому явление сверхпроводимости мы используем для того, чтобы получить очень сильные магнитные поля, например в ускорителях элементарных частиц.

- Понятно, - перебила его Клэр. – За счет того, что сопротивление отсутствует, потери тока отсутствуют, мы можем через сверхпроводник запустить какой угодно сильный ток, который будет создавать какое угодно сильное магнитное поле, правильно?

- Абсолютно. Если такой мощный ток пустить по обычному проводнику, он просто сгорит нахрен.

- И значит если бегемоты продуцируют магнитное поле с индукцией в несколько тесла, то сверхпроводники внутри них должны быть просто обязательно?

- Обязательно, иначе бы они просто сгорели бы.

- А откуда они берут электрический ток для создания такого магнитного поля?

- Ну это вопрос не ко мне. В принципе, даже земные электрические угри могут продуцировать довольно сильный ток, и возможно неорганические существа каким-то образом этот ток производят, запуская его в свой сверхпроводящий контур, где он не теряется и постепенно накапливается вплоть до очень больших величин. В общем мне кажется такая схема вполне работоспособной, да… но тут вот что надо учесть…

Хидэки, похоже, углубился в свои размышления, не рискуя обременять нас слишком запутанными рассуждениями, так что до нас доносились только обрывки его мыслей.

- Мощное магнитное поле будет разрушать состояние сверхпроводимости… значит бегемот должен иметь сверхпроводник второго рода… если ввести переменное поле, которое будет влиять не только на сверхпроводящую фракцию электронов, но и на обычные… ведь и среди земных рыб, - к нему снова вернулась членораздельная речь, - есть такие, которые генерируют переменное электрическое поле, например самые мозговитые рыбы в мире – слонорылы. Если две такие рыбы встречаются и получается так, что частоты излучаемого ими тока совпадают, то одна из них меняет свою частоту, и они используют свое магнитное поле и для общения, и для поиска пищи… в общем, в этом нет ничего такого сверхъестественного, кроме того, что магнитное поле бегемота исключительно велико, что может как раз обуславливаться его неорганической природой.

- Я тут вставлю… - Конрад прокашлялся, и Хидэки замолчал, - если бы вся эту сумасшедшая гипотеза была бы верна, то такое неорганическое существо могло бы использовать магнитное поле в качестве материального носителя своего сознания именно в том случае, если его индукция очень велика, ну видимо начиная с нескольких тесла. Просто потому, что сознание для того, чтобы эволюционировать, должно быть очень стабильно. Ты бы не стал таким умным, Хидэки, если бы твой мозг постоянно распадался:) Значит и материальный носитель сознания неорганических существ должен быть весьма стабилен, что невозможно, если магнитное поле слишком слабое и легко деформируется окружающими магнитными полями, генерируемыми магнитными породами почвы.

- Да… - протянул Хидэки. – Тут я с тобой соглашусь.

- А для любителей фантастики я могу задать еще такой вопрос, - с довольной физиономией встряла Маша, до сих пор молча слушавшая эту разрозненную вакханалию завирательных гипотез. – Всякое ли мощное магнитное поле является носителем сознания? Вот например Солнце.

- Темные пятна на Солнце могут иметь индукцию порядка десяти тесла, - подхватил Хидэки. – То есть чисто теоретически могло бы… но эти пятна слишком неустойчивы в отличие от кремниево-боровой структуры бегемота. А вот могут ли бегемоты каким-то образом использовать магнитные солнечные бури для того, чтобы как-то… ну что-то… ну я не знаю, - рассмеялся он. – Моя фантазия закончилась. Вряд ли мы сейчас что-то можем высосать еще из всего этого. Давайте дождемся сегодняшнего погружения. Возможно, мы получим столько, что нам хватит еще на неделю фантазирования.

Следующие минут десять мы проехали в полном молчании, наблюдая бескрайние просторы Марса и встающий над ними диск Солнца.

- Макс! – подала голос Маша. – А ты продолжаешь изучать физику?

При слове «физика» Хидэки навострил уши, вопросительно посмотрел на Машу, потом на меня, и в его взгляде промелькнула какая-то уважительность.

- Не то, чтобы прямо изучать… но читать книги продолжаю. У меня было на это много времени…

- У тебя физическое образование? – Хидэки, видимо, решил расставить точки над i, чтобы понять – уважать меня или не очень.

Вот так катиться по марсианской равнине нам еще было с час, так почему бы и не поболтать о своем детстве?

- Ну… мое образование началось в два года, когда я заставил свою мать научить меня читать. Потом наступил период художественных книг, которые я заглатывал порою по две штуки в день, иногда целиком собраниями сочинений. И до семи-восьми лет мои интересы ограничивались именно художественной литературой. Все подряд без разбора. Жюль Верн и Анатоль Франс, Гюго и Александр Грин, Джек Лондон и Брет Гарт, Жорж Санд и Агата Кристи, потом пошли авторы «потяжелее»: Ремарк и О’Хара, Фолкнер и Кобо Абэ. Сотни, тысячи книг. За несколько лет такого чтения моя эмоциональная эволюция продвинулась очень глубоко. Потом меня стало заносить в стороны – Вольтер, Кант, Шопенгауэр, Ницше. Философия меня очень быстро и очень сильно разочаровала, и тогда меня мотнуло в сторону науки… и вот тут я застрял надолго. Физика и математика меня захватили своей вечной ценностью, что ли, особенно на фоне фантасмагорических построений Гегеля и Гёльдерлина. И меня буквально туда засосало. К десяти годам я окучил электричество и магнетизм, атомную физику и квантовую теорию. В математике я быстро освоил матанализ и линейную алгебру, тензорный анализ и теорию рядов Фурье, и чем дальше я забирался, тем все более и более бесконечными оказывались пространства математического творчества, пока наконец я не обнаружил, что увлечения этими вечными ценностями превращают меня в человека, слишком оторванного от реальности, и это мне не понравилось. Попутно я тратил еще по несколько часов в день на занятия музыкой, играя на фортепиано, что тоже не сделало меня более приземленным человеком. Встречаясь и вынужденно общаясь с другими детьми, я просто всем своим существом ощущал, насколько огромная пропасть нас разделяет – и эмоционально, и интеллектуально.

- Уже тогда ты стал марсианином, - пошутила Маша.

- Да… в общем-то да, кстати. Именно марсианином. Но меня дико влекло к девочкам, но будучи таким марсианином, у меня просто не было шансов к ним приблизиться, а если случайно меня к кому-то прибивало, то это рождало такую бурю спонтанной влюбленности, зашкаливающего восхищения, что никаких реальных отношений сложиться просто не могло. Мои представления о них формировались на литературе, которая, опять таки, к моей реальности имела крайне мало отношения, поскольку это все-таки были просто маленькие прикольные девочки с моего двора или из моего класса, а отнюдь не дамы из книг Газданова или Гамсуна с их сложной, запутанной, насыщенной психической книжной жизнью. Мы как бы существовали в параллельных мирах, и именно тогда меня поразило, что те девочки, кем я восхищался и в кого тайно по уши влюблялся, совершенно не ценили моих попыток общаться с ними как с возвышенными существами, и им было в сто раз интереснее и проще с мальчиками, весь интеллект которых заключался в способности по-идиотски заржать или рассказать анекдот. Это меня, конечно, сильно расстраивало:)

Тут меня посетила мысль, и я дернул Хидэки.

- Слушай, насчет сверхпроводимости. Это же должна быть сверхпроводимость при комнатной, так сказать, температуре! Значит эволюция бегемотов открыла то, что современная наука пока еще не знает.

- Да, конечно, - вяло отозвался он, видимо в самом деле уже утомленный беседами об отвлеченных материях. – Пока что максимальная температура, достигнутая нами, составляет где-то минус двадцать градусов. Состав материала я не помню, что-то очень хитро навороченное – ниобий там, ртуть, фтор, нано-добавки… не в курсе. Но в общем что удивительного в том, что природа в процессе своей эволюции сделала то, о чем наука и думать не может? Вот например природа твои мозги сделала, разве это не удивительно? Так что… - он махнул рукой, и отвернулся к окну, в котором неотвратимо надвигались громады Арсии и Павлиньей горы.


Коос и два его помощника невозмутимо ждали нас наверху.

- Ты так у нас скоро превратишься в первого представителя марсианского номадического этноса, - пошутил я, хлопая его по плечу, что произвело эффект выбиваемого ковра, который уже десять лет не чистили.

- Уже, - хмуро улыбнулся он. – Я этот, как их… ну которые на верблюдах бороздят барханы Сахары в Алжире?

- Берберы что ли?

- Ну наверное. Они ведь совершенно дикие, отпавшие и навечно отставшие от цивилизации, да?

- Ну да.

- Значит они. Я марсианский бербер.

- Бобер ты марсианский, а не бербер.

- Ладно, хватит вам тут эру-джицу заниматься, - вмешалась Маша. – Че со спуском?

- Чем-чем? – Удивленно переспросил Конрад, оторвавшись от созерцания дыры в земле, которая, похоже, примагнитила его безо всяких квантовых эффектов.

- Ну есть джиу-джицу, когда борются руками и ногами, а есть эру-джицу, когда пытаются сбить друг друга с ног с помощью эрудиции.

- А… ну я тогда тоже могу обогатить твой словарный запас, на бартер так сказать. Угадай, что такое «историка»?

- Жена историка?

- Вот нет.

- Недоброкачественная история?

- Уже ближе. Это истерика на почве несогласия по вопросам истории.

- Слабовато… - Маша фыркнула и криво улыбнулась, - но сойдет для бартера, ладно.

- А что… бобер… это красиво, - протянул Коос. – Ладно, значит мы бобры. А что, вот серьезно возьмем и отделимся от вас в отдельное государство, кочевать будем по Великой Северной Равнине:) Твоя конституция позволяет.

- Да отделяйтесь, я только за. Будет прикольно. Рад, что ты изучаешь мою конституцию, но она еще не завершена. Сначала только получи гражданство Марса. Но это для тебя проблемой не будет… ну так что, все готово?

- Бобры свое дело знают, не сомневайся. Баллонов внизу хоть год там сиди, дыши. Лифт работает, как часы. Восемь минут и вы внизу.

- Ретрансляторы?

- Как и было поручено, Макс. Расставили на протяжение километра от дна.

- Дальше не ходили?

- Бобры свое дело знают! – Чуть ли не гордо-обиженно снова заявил Коос, - ты сказал ни шагу дальше километра, так и сделано.

Я улыбнулся, и мне вдруг пришло в голову, что это ведь так и будет, они ведь и в самом деле отделятся в государство северных бобров-кочевников. И я им в этом помогу. Будет охуенно интересно.

- Эффект глушения сигналов заметили?

- Никаких глушений, шеф. Сигнал отличный. Ты там зевнешь, мы тут услышим.

- Ладно… и что вот это выдержит шестерых? – Я кивнул в сторону блестящей платформы, парящей в воздухе. С расстояния уже нескольких метров рассмотреть углеродную струну почти невозможно, так что картина была сюрреалистическая – висящая над бездной платформа с блестящими полосками ограды.

- Вот это выдержит, даже если мы туда заедем всеми своими вездеходами, - гордо изрек Коос. – Смотри, какая стройная, изящная конструкция.

- Худая корова – еще не газель, - откуда-то из-за спины пробормотал Фриц.

- Сегодня просто день лингвистического благодарения! – воскликнула со смехом Клэр. – Каждый вносит свой вклад в сокровищницу.

- Распишись вот давай, - буркнул Коос, протягивая мне свой электронный блокнот.

- Это еще что?? – изумился я.

- Подтверждение того, что я следовал твоему приказу, отправляя вас всех туда, вниз.

- Ты что, Коос, не выспался?

- Я выспался, Макс. Но вся операция секретная, сам знаешь, сам эту секретность и устанавливал. Извини, но в каком свете я со своими ребятами тут буду выглядеть, так сказать, если вы оттуда не вернетесь?

- Почему мы не вернемся?

- Потому что я не дурак, Макс, и мне немного странно, что ты, кажется, с этим не согласен:) Неужели ты всерьез думаешь, что мне непонятно, что означают все эти «категорически никого не подпускать» и «убью если сделаешь хоть шаг дальше километра»? И что твое исчезновение в прошлый раз не было вызвано техническими неполадками, и что твой взгляд, когда ты вернулся, не объясняется глубокой задумчивостью.

- А что взгляд? – Заинтересовалась Маша.

- Ну что-что взгляд… не знаю что, но надо быть дураком, чтобы не понять, что вы туда не цветочки идете нюхать. И если вы не вернетесь, то… вы уж извините ребята, мне надо будет чем-то прикрыться, иначе меня тут четвертуют и линчуют, а мне это надо?

- Ладно, Коос, не обижайся. Не считаю я тебя дураком ни разу. Так ты хочешь, чтобы я тут что, поставил подпись?

- Да. Вот стилус, напиши своей рукой, что я следую твоему приказу, сохраняя полную секретность операции и спуская вас туда. Вот так… да… и подпись…

- Ну ты бюрократ, Коос! – Удивился я. – В вашей бобряндии везде так будет?

- Ничего-ничего, не надо катить бочку на нашу Бобряндию… - пробурчал он, засовывая блокнот в карман. - Бумага хоть и тонкая вещь, но задницу прикрывает железно.

- О господи, - застонала Маша. – Вас что, прорвало сегодня на нетленку? Поехали уже.

- Ладно. – Я прошел по трапу, ведущему на лифт, осторожно пробуя его ногой, встал, попрыгал, ловя на себе скептический взгляд Кооса. – Не хотелось бы начать царствование Ходынкой, знаешь ли.

- Ну ты победил, победил в эру-джицу. Про Ходынку Коос уж точно ничего никогда не слыхивал, - резонно заметила Маша, проходя на платформу. – Иди учи историю России, невежда! – бросила она Коосу, но тот лишь приподнял бровь и фыркнул.

- История разных берберов и русичей меня как-то мало привлекает… - парировал он. – Меня привлекает история цивилизации, а не дремучести, понятно? Хотя… Макс, я вот давно хотел спросить, что означает старая русская поговорка «лягушка на курячьих ножках»?

- Спускай нас вниз, бобер, - поморщился я. – Про лягушек я тебе потом расскажу…

- Не поминай бобров всуе, - посоветовала Маша, - теперь это святое. Коос, я дремучая русичанка, русинка, блин как там… и я вернусь надрать тебе твои бобровые ухи, понял? – Маша запрыгала как коза, размахивая руками, как вентилятор, и платформа стала ощутимо шататься.

- Вот этого не надо, э… не надо, - возбудился Коос. – Ребята, это же еще не стационарный лифт, это хоть и относительно удобная, но времянка, не надо на ней прыгать. Давайте уже, давайте…

Равномерно рассредоточившись по платформе вокруг сложенной в центре груды оборудования, заботливо уложенного под надзором Хидэки, просунув ноги под ограждающие перила и свесив их, все наконец успокоились и взгляды притянулись вниз, в бездонную пропасть, которая готова была нас принять, но готова ли она затем выпустить нас обратно – это еще вопрос…


- … причинить добро…

- … курячья морда на ножках…

- … я думаю, надо просто подождать…

- Причинить добро? Это вы… кому, о чем? – Я словно вынырнул из густого киселя и снова стал слышать, видеть, ощущать. Ну то есть видел и слышал я и до этого момента, как сразу стало понятно, просто это словно не доходило до сознания, останавливаясь где-то на дальних подступах.

- Ну вот, пожалуйста, - с интонацией огромного облегчения раздался голос Хидэки. – Я же говорил, что надо просто подождать, и он…

- Ты что-то помнишь, Макс? – Мне в лицо откуда-то сверху заглянула Маша и я понял, что лежу на спине.

- А почему я лежу? – Поинтересовался я. – Вообще-то нет, ничего не помню. Хотя… ну то, что мы спустились вниз, помню. Помню, как Фриц достал катушку с тонким серебристым шнуром и присобачил ко мне, как поводок на собачку, и как мы смеялись над этим. Потом я пошел… и всё. А что было?

- Связь прекратилась, когда ты прошел два километра, судя по поводку, - ну мы тебя дернули. Ты дернул в ответ два раза, как мы договаривались, значит все «ок». Потом ты прошел еще четыреста метров и дернул три раза, что значило «я дошел до центрального зала». Потом катушка размотала еще сто метров, и началось что-то странное – как будто ты хаотично несколько раз зачем-то дернул за нить, хотя никаких таких сигналов мы не оговаривали. Фриц решил, что пора тебя вытягивать, а Хидэки говорил, что эти дергания могут быть вызваны тем, что ты завернул за угол и пошел в соседнюю трубу, и нить цепляется за неровности пещеры, и что пока нет оснований беспокоиться.

- И?

- И мы решили, что он прав, и что пока нет смысла ничего предпринимать, ведь ты продолжал медленно продвигаться вперед, чего видимо не было бы, если бы тебе было плохо или если бы ты увидел что-то опасное. Так что мы решили, что гипотеза Хидэки верна. И ты пока что ничего не вспоминаешь?

- Блин… нет.

Я встал на четвереньки, помотал головой, но от этого в ней ничего не прибавилось. Поднявшись на ноги и осмотревшись я увидел, что мы стоим там же, откуда я начал продвижение вглубь пещеры – у последнего ретранслятора, установленного Коосом.

- И что было потом?

- Потом прошло полчаса и стало ясно, что дело темное. Натяжение поводка сохранялось, когда мы его натягивали, значит ты не собирался назад, хотя жидкого воздуха у тебя с собой было всего лишь на два часа. Ну и тогда мы начали тебя вытягивать уже с силой, и ты пошел… ну вот так мы тебя и тянули, как большую щуку, пока ты не вернулся, но уже издали в свете фонарика по тому, как ты двигался, было видно, что ты не в себе. Взгляд у тебя был совершенно отсутствующим, ты ни на что не реагировал, вот мы и сидим тут уже полчаса и думаем, что делать.

- А что такое «причинить добро»?:)

- А… ну это мы спорили, стоит ли тебе вколоть что-нибудь такое… оживляющее, и Хидэки с Фрицем склонялись к тому, чтобы вколоть, а я говорила, что ты тертый пирог, как наверное сказал бы Коос, и что попытки вот так грубо вмешаться в твое тело и сознание значило бы «причинять добро», и что надо просто подождать, пока ты там в себе что-то переваришь. Но получается, что ты теперь и сам не знаешь ничего…

- Пожалуй да, - согласился я. – Я почти ничего не знаю.

- Почти? – Уточнила Маша.

- Да… а почему я так сказал? Я ведь в самом деле ничего не помню.

- Может все-таки помнишь?

- Ннет… нет,  точно нет.

- Ладно, - Фриц вздохнул и откашлялся. – И что тогда, повторим или как?

- Нет! – Неожиданно для самого себя воскликнул я. – Никаких повторений.

- То есть как это? - Опешил Фриц, пристально вглядываясь мне в глаза.

- Мы туда больше не пойдем. Ни я, ни кто-либо другой. – Сам по-прежнему удивляясь своей твердости и безапелляционности продолжал я.

- Ну то есть… я так понимаю, что все-таки кое-что ты помнишь, да?

- Нет, Фриц, не помню… но туда мы больше не пойдем.

- И почему же? – Уже мягко, как с сумасшедшим продолжал он.

- Ну просто потому, что… нам там нечего делать.

- Вот прямо-таки совсем нечего? А исследовать бегемотов?

- Не надо их исследовать, - уже устало произнес я. – В самом деле, почему-то эта тема начала меня сильно утомлять.

- До этого было надо, а теперь не надо? – Не отлипал Фриц.

- Ты не понимаешь…

- Конечно не понимаю, потому и спрашиваю.

- Слушайте, давайте решать, - вступила в наше перепинывание Клэр. – Если у Макса есть причины, по которым он категорически против того, чтобы идти туда еще раз, давайте мы туда и не пойдем. Мы там что, корову что ли потеряли?

- Корову не корову, а на тамошних бегемотов я бы посмотрел… - пробормотал Фриц. – Но в общем я согласен. Макс сейчас не очень… ну… не очень аргументированно настаивает на том, чтобы уйти, и в общем мы и в самом деле можем уйти. Вернуться мы сюда еще успеем сколько угодно раз, поэтому пока доверимся его, эээ…, инстинктам и уйдем.

- Вот это правильно, - с облегчением произнес я, и вдруг на меня свалилась усталость, как будто я снова пробежал марафон по маршруту Намче-Гокьо-Ренджо-Тамэ-Намче за свои рекордные двенадцать с половиной часов. – Давайте… будем сваливать… всё в кучу будем сваливать… чтобы не рассыпать.

- Что?? Макс, ты в себе?

Клэр подошла, взяла меня за локоть и заглянула в глаза.

- Я в полном порядке. А ты?

- А мне не кажется, что в полном, - недоверчиво произнесла она и оглянулась на Фрица, словно в поисках поддержки.

- Клэр, слушай, а ты хотела бы потрахаться со своим отцом? – Не веря своим ушам, произнес я.

- С отцом?? Конечно нет, это же совершенно… Макс, все нормально, да?

- А я бы потрахался с ним… в какой бы позе… а, вот в какой… он бы сидел над пропастью на качелях и раскачивался…

- Макс!

- А я бы подкрался с ножницами и веревочки-то и перерезал… и он бы улетел… и мамонты в вечной мерзлоте будут удивляться моему хладнокровию… потому что вечность теперь во мне… и привет старику Мичурину… гибридизация всей страны плюс элекри… элекрифи…

То, что я несу бессвязный бред, я уже не замечал, но что я с некоторым изумлением еще успел заметить, так это то, что каждое произнесенное слово забирало из меня массу энергии, и что сил уже не осталось ни на что – ни чтобы что-то говорить, ни чтобы даже стоять. Не осталось сил даже поддерживать равновесие, и, вяло попытавшись ухватиться за Клэр, я повалился набок и наступила темнота.


Глава 25.


- Смотри, кого я к тебе привела!

Дверь в мой кабинет распахнулась и Маша ввалилась внутрь с шумом, как слон, таща за собой какую-то девушку. – Вообще я удивлена, Макс, что ты до сих пор ее не попытался облапать или хотя бы не положил на нее глаз. Она говорит, что ты ни разу к ней даже не подходил.

- Ну… я не успел еще со всеми познакомиться… вчера кстати я поговорил с четырьмя из новоприбывших…

- Да причем тут какие-то четверо из новоприбывших? Эти четверо – пупсовые сексуальные девушки, которые мечтают влюбиться в настоящего парня?

- Нет, они как бы совсем наоборот, я бы сказал… бородатые мужики, которые совершенно не мечтают влюбиться в парня:)

- Ты сменил ориентацию?? – она толкнула девушку, так что та почти упала попой на стул, подошла ко мне и, взяв меня обеими руками за голову, уткнулась носом в мой нос. – Ну нос вроде прохладный, значит здоров!

- С ориентацией у меня всегда были несколько запутанные отношения…, - флегматично отметил я, невольно вглядываясь в лицо девушки.

Большие, выразительные глаза, которые казались еще больше из-за ее короткой пацанской стрижки. Среднего размера грудки с крупными сосками, выпирающими из-под полупрозрачной ткани футболки. Ее ножки отсюда были не видны, но если бы и были, мой взгляд все равно вернулся бы к ее глазам. Вот хуй его поймет, почему и каким образом глаза людей с психической жизнью настолько явно это выражают? За счет чего? Сто раз уже думал об этом, и так ничего и не понял. Есть люди со стеклянным взглядом, который делает их лица ужасными, отталкивающими, и всегда, абсолютно всегда, без единого исключения, такие люди оказываются патологически презирающими, испытывающими зашкаливающее чувство собственной важности, и вот смотришь в такие глаза-стекляшки и не понимаешь – за счет чего они такие. Может быть за счет какой-то мимики из микро-морщинок, которые мы даже не замечаем, но которые формируют выражение лица? Да и хрен с ним. Здесь люди со стеклянными глазами все равно не появятся. Фриц таких просто на километр к Пингвинии не подпустит, а мой «кадровый резерв» пока что так или иначе состоит на сто процентов из пингвинцев. Ну оно и понятно, нет у меня тут возможности приглашать людей на собеседования…

Смотреть ей в глаза было приятно, и это в общем было главное.

- У нее прикольное имя – Лисье.

- Но что в нем прикольного? – Удивилась девушка, улыбнувшись, и оказалось, что по-английски она говорит с заметным акцентом, то ли французским, то ли португальским.

- Если бы ударение было не на звуке «е», а на «и», - пояснил я, - по-русски это означало бы «принадлежащее лисице, свойственное лисице». Ты и в самом деле немного похожа на симпатичную лису. Кто ты по-национальности?

- Марсианка.

- Не хочешь отвечать?

- Я ответила.

Мордочка милой лисички посерьезнела, и сейчас она уже в меньшей степени казалась плюшевым большеглазым пупсиком, а скорее на тибетскую овчарку, которая может с тобой играться и дурачиться, но за хвост себя таскать не позволит, что бы ей по этому поводу ни внушали лабрадоры и водолазы.

- Мы еще конституцию не закончили, а ты уже марсианка?

- Другие пусть ждут, а я – да, марсианка.

- Ну че, получил? – Рассмеялась Маша. – Ты тут статьи конституции вылизываешь, а народ не хочет ждать, он хочет уже быть марсианами и марсианками. Ты тут закопался у себя, Макс, среди параграфов и статей. Тебе бы выйти на волю, что ли, посмотреть чем народ дышит.

- Ну чем дышит народ я, положим, в курсе, ко мне этот самый народ сюда ходит один за другим, как будто тут все одмихнионами помечено.

- В данном случае скорей эпагонами, - бросая взгляд на Лисье поправила Маша.

Я ожидал от Лисье вопроса, но не дождался. Вместо этого она тихо вытащила из кармана коммуникатор и, судя по всему, полезла в википедию. Спустя секунду она фыркнула и с вызовом посмотрела на Машу.

- Нечего на меня пялиться, я знаю, что говорю, - отбрыкнулась та и снова повернулась ко мне.

- Я говорю, что тебе пора вылезти и посмотреть, чем народ дышит. То, что они сюда к тебе ходят, это совсем другое. Приходя к тебе, они приходят в гости и свой устав тебе в нос не суют, понимаешь?

- Хочешь сказать, что за пределами моего кабинета атмосфера отличается от той, какой она была до… до того, как я заболел?

- Отличается. Это и хочу сказать. Ты отстал.

- За один то месяц?

- За один-то месяц. Пока ты тут валялся, делая вид, что болеешь, люди почувствовали, что они и без тебя должны как-то выживать, понимаешь?

- Не совсем… что ты имеешь в виду?

- Что существование целой марсианской цивилизации не может зависеть от состояния здоровья одного человека. Люди захотели взять себе больше самостоятельности, больше инициативы.

- Разве я когда-либо…

- Нет, я не обвиняю тебя в тирании и никто не обвиняет. Просто когда каждый чувствует, что все под присмотром, под контролем всевидящего и всезнающего ока хозяина, каждое слово которого всесторонне обдумано, произнесено с учетом всего, что можно учесть, люди невольно начинают отстраняться от принятия решений.

- А, ну тогда мне надо поболеть дальше:), ведь это именно то, чего я и хотел – чтобы марсиане брали на себя смелость думать и принимать решения.

- Не надо тебе болеть. Хоть я и не отрицаю той пользы, которая случилась от того, что ты отошел от дел, но я думаю, что процесс в этом направлении уже пошел, и тебе остается лишь поменьше встревать в дела, которые поручены кому-то другому. Это, конечно, немного снизит их эффективность, но зато приведет к очень желательному исходу – марсиане будут становиться более самостоятельными, получать больше опыта ошибок и их исправлений…

- Ошибки могут обойтись нам очень дорого, - перебил я ее, - в прямом, финансовом смысле этого слова. Но вообще я согласен, конечно. Всегда будет повод сказать, что ошибки мол дороги, поэтому приносите мне все на согласование… когда-то надо начинать передавать всю полноту ответственности по тем или иным вопросам, иначе я начну превращаться в тормоз, а не в ускоритель.

- Я не сомневалась, что ты со мной согласишься.

- А… - я взглянул на Лисье, снова перевел взгляд на Машу, и до меня стало доходить, - так это… это не просто так, когда она говорит, что марсианка по национальности? Я так понял, что это некий эмоциональный… как бы сказать…

- Мы тут без тебя кое что решили. – Голос Маши стал серьезней, она отошла от меня и села на другой стул рядом с Лисье. – Дальше оттягивать вопрос было невозможно, и мы провели… как бы это сказать… процедуру признания людей гражданами Марса.

- Хм… - без особого энтузиазма отозвался я. – Что это значит?

- Это значит, что процедура определения статусов потребует еще хренову кучу времени, и получается, что все это время множество людей, живущих и работающих на Марсе, подвисает в воздухе, не очень понимая свой статус в более широком смысле, понимаешь? Они хотят знать в принципе. Поэтому мы пока что решили безо всяких статусов определить, кто является гражданином, а кто нет. А когда будут статусы, введем и их, а пока что каждый гражданин тупо получает коэффициент, равным единице: один человек – один голос.

- Ну в общем разумно. И как это было?

- Методом простой кооптации. Условно говоря, если два гражданина принимают третьего, то он гражданин. На самом деле двух голосов недостаточно, и мы сначала определили круг, так сказать, безусловных граждан, которые затем уже занялись кооптацией других.

- Кто же вошел в изначальный кворум?

- Вопрос конечно был бы сложным, если бы у нас тут была разношерстная компания, но учитывая, что население Марса состоит, по сути, из тебя и твоих пупсов с одной стороны, и пингвинцев с другой стороны с незначительной примесью сторонних специалистов, то в этом вопросе сложностей не возникло.

- И?

- И в кворум вошли только твои пупсы по праву рождения тут. По тому простому естественному праву, что они не просто «родились тут», но воспитаны, выращены тобой – единственным легитимным хозяином Марса, как мы это все понимаем. Они пропитаны тобой – твоими мыслями, твоими принципами, взглядами на жизнь. Это первое. Ну и второе – они являются неотъемлемой частью Марса, ведь они и чисто биологически имеют к нему особое сродство, которого нет ни у кого из нас, включая и тебя. Поэтому все решили, что это будет справедливо и разумно.

- Прикольно. И давно это?

- Уже три недели.

- ?? Мне никто ни слова об этом не говорил! А ведь я уже неделю вроде как здоров и принимаю тут гостей, обсуждаю всякие деловые вопросы.

- Ну так ты и сам не проявлял инициативы, Макс! – Маша соскочила со стула и заходила по кабинету, как тигр. - Ты ни разу за всю эту неделю не залез на сайт Марса, где ты мог бы обо всем этом прочесть, почему мы должны были заставлять тебя влезать в дела, к которым ты не проявлял интереса? Но время идет, и вот мы в общем и решили, что дальше ждать не стоит, и надо бы тебя просветить насчет того, в каком мире ты живешь:)

- Насколько я понимаю, последующие решения кворума вас не разочаровали?

- Нисколько.

- Но если… но исходя из того, что ты говоришь, после того, как гражданство получили пингвинцы, они уже и без моих пупсов могли принимать решение о кооптации?

- Конечно. Если тебе интересен в точности принцип, по которому работает механизм кооптации, то…

- Нет, сейчас неважно. Я не сомневаюсь, что вы придумали сносный механизм, мозгов хватает… Значит гражданство Марса уже далеко расползлось за его пределы?

- Конечно.

- Прикольно:) И сколько нас сейчас?

- Больше двух тысяч.

- Ебать…

- Это только начало:) Ты, мне кажется, вообще немного недооцениваешь, насколько далеко продвинулось развитие Пингвинии и вообще всей вот этой нашей цивилизации за то время, пока ты создавал в одиночестве марсианский мир. Я не говорю, что все эти тысячи людей представляют собою некие пробивные супер-личности типа тебя или меня или Фрица, но это люди, которые искренне разделяют принципы, которые ты заложил и заложишь еще в конституцию, и которым бесконечно более комфортно общаться именно с пингвинцами и марсианами, у которых сложился именно здесь круг близкого общения, который они не хотят променять на что-либо другое.

- Ну то есть эти принципы вы и положили в основу признания, я правильно понимаю?

- Конечно. Это было самым естественным.

- Слушай, а вот например эта… как ее… Марта? Что по ее поводу решили?

- Она работает тут, - улыбнулась Маша. – И пусть работает. Есть и еще люди, которые просто тут работают.

- Ясно. Ну в общем ясно…

- Ты все-таки клуша.

- Нет, ну просто…

- Клуша. – Безапелляционно повторила она и ткнула пальцем в Лисье. – Насчет этой девочки. Она твоя.

- Что? Моя? В каком смысле? - Я зачем-то стал тереть свой нос от неожиданной неловкости, потом встряхнулся и перестал.

- Она принадлежит тебе. Твоя игрушка, твоя вещь, твоя собственность.

Неожиданно для самого себя вместо того, чтобы как-то отшутиться или по крайней мере понять, о чем речь, я вдруг погрузился в странные, тянущие чувства. Они были «тянущими» даже не в переносном, а в самом что ни на есть прямом смысле. Где-то в глубине груди словно что-то стало наматываться само на себя, перетекать, отзываясь в горле. Со стороны я наверное выглядел очень странно, немного склонившись над столом и упершись взглядом в одну точку, словно рассматриваю что-то на нём. Но эти тягучие ощущения в самом деле были слишком непривычны, слишком не поддавались, по крайней мере сейчас, какому-либо внятному описанию, и я замер, сосредоточившись на их переживании, но бесполезно. Я буквально не мог подобрать ни одного адекватного слова, которым мог бы выразить то, что испытываю!

Я поднял взгляд на Машу. Она терпеливо ждала, пока я снова буду готов продолжать разговор, и мне показалось, что в общем ничто мне и не мешает разговаривать и параллельно переживать всё это.

- Вакуум! – неожиданно вырвалось у меня.

- Может аспирину? – Ответила Маша, наклоняя голову, словно любопытная ворона.

- Нет, я не спятил:), просто подобрал подходящее слово… тут кое что… неважно.

- Ну понятно, понятно, - успокоила она меня, продолжая внимательно в меня вглядываться. – Подарок принимаешь?

- Принимаю, если пойму в чем смысл.

- Лисье провела некоторое время с информатором… что?

- Ничего, продолжай, интересно… и что?

- И он посоветовал ей попросить тебя взять ее в рабство.

- Почему? Он что-нибудь объяснял?

- Информатор-то?? О да, ну конечно же, он написал подробное обоснование своего предложения на трех листах, с приложением спецификаций и таблиц соответствия, ну как обычно, ты же знаешь, он такой… говорит все время что-то, пишет…:) – Её губы изогнулись в мягкой улыбке и она потянулась руками и ногами, как пробуждающаяся собака. – Берешь девочку? Вообще-то она прилетела сюда только за этим. Ну пока ты тут валялся мы ее конечно запрягли кое-куда, посмотрели на нее, и я думаю, что ей тут понравится.

- Как-то это не очень вовремя…

- Я не тороплюсь, - произнесла Лисье, все так же рассматривая меня в упор своими большими глазами. – Я подожду столько, сколько надо. Мне тут нравится. Я помогаю Конраду строить медцентр… ну как помогаю, выполняю простые поручения, налаживаю согласно инструкциям разное оборудование, попутно читаю спецификации… у меня есть базовое медицинское образование, и физиология мне интересна, и конечно безумно интересно принимать участие в исследованиях, которые они проводят.

- Ждать нет смысла. Это можно и даже удобно делать параллельно. Это как раз все облегчает, если у тебя уже есть какие-то интересы… но у меня есть, конечно, определенные условия. Ты вообще понимаешь, что я имею в виду под «рабством»?

- Не особенно:)

- И тем не менее ты прилетела сюда стать моей рабыней несмотря на то, что не понимаешь, что в точности это означает??

- Разумеется. А ты поступил бы иначе, если бы тебе это посоветовал информатор?

Снова эти голубые глазищи, рассматривающие меня в упор. А этот вакуум во мне как-то отзывается на ее взгляд. Интересно…

- Нет, - я согласно кивнул. – Если бы мне информатор что-то посоветовал, то я бы немедленно именно этим бы и занялся, конечно. Ну… ты хочешь узнать подробнее мои условия?

- Было бы интересно.

- Я говорил информатору, что мне интересно было бы взять себе подопытного кролика… такого симпатичного мне человека, которого я бы попробовал научить жить интересной, насыщенной жизнью. Ну и так как сейчас у меня нет готовой программы, нет такого законченного и формализованного опыта, то если ты станешь моим кроликом, я именно на твоей шкурке и хочу отработать в деталях программу обучения. Так что имей в виду, что для меня это такой же эксперимент, как для тебя.

- Поняла. Буду иметь в виду.

- То есть еще раз. Я хочу, чтобы ты у меня именно училась. Я использую для этого термин, возможно звучащий парадоксально в данном контексте - я хочу, чтобы ты стала моей рабыней. Стать рабыней, чтобы научиться быть свободной.

- Я поняла.

- Я конечно тебя совершенно не знаю, но постепенно узнаю, и все то, что есть симпатичного в твоей личности, мы обнаружим, сохраним и приумножим, но пока мне ничего о твоих симпатичных качествах неизвестно, а известно лишь то, что информатор послал тебя ко мне, поэтому мы поступим так: фактически я предлагаю послать твою текущую личность в отставку и запретить тебе руководить собою с этого момента. То есть ты вообще ничего не будешь решать. Все буду решать я. Как решать - когда спать, как решать - когда и сколько есть, о чем в данный момент думать, какую практику выполнять, куда идти и с кем что обсудить, и так далее. То есть ты на первое время становишься моей рабыней во всём. Звучит угрожающе?

- При других обстоятельствах – да. Но при этих – нет:)

- При этом ты конечно можешь задавать мне сколько угодно вопросов о том, зачем делается то или это. И это даже очень желательно, чтобы ты задавала такие вопросы, чтобы ты ясно понимала, какую цель преследует то или иное действие, а не просто тупо подчинялась. Что еще важно…

Я взглянул на Машу и мне показалось, что она испытывает удовольствие от этого процесса создания договоренности с моей рабыней.

- Вот еще важно. Как-то регулировать условия твоего рабства ты не можешь. Ты или принимаешь мои условия целиком, или отказываешься от них тоже целиком. Например, если я требую, чтобы мы с тобой обсудили какой-то вопрос, то ты не можешь отказаться от выполнения этого требования, даже если эта тема для тебя неприятна. Обсуждать само мое требование, его целесообразность ты можешь, пока я согласен обсуждать, но отказаться - нет.

- А если у меня например плохое самочувствие и я плохо соображаю?

- Ты можешь рассказать обо всем, что считаешь важным, но если я в итоге принимаю какое-то решение, то отказаться от его выполнения ты не можешь. Если бы такого условия не было бы, то всегда бы находились те или иные поводы не обсуждать неприятные для тебя темы, не совершать пугающих тебя действий и так далее. То есть ты поняла, да? Ты принимаешь мое влияние или целиком, или никак - только так мне интересно. Так что в любой момент ты можешь отказаться быть моей рабыней и мы, что называется, расстанемся друзьями.

- Ладно, - кивнула она, опустив взгляд и рассматривая свои пальчики.

- Разумеется, мне эта ноша самому будет малокомфортна. Мне совершенно не улыбается сделаться твоим поводырем, и не в этом смысл обучения. Смысл в том, чтобы обучить тебя как можно быстрее, чтобы ты научилась совершать как можно большее количество адекватных поступков, и по мере того, как обучение будет идти и ты начнешь превращаться во что-то осмысленное и живое, я буду передавать тебе ту или иную часть управления самой собой. И чем быстрее это будет происходить, тем удобнее будет нам обоим.

- Когда начинаем? – Она подняла взгляд, в котором читалось и облегчение, и какая-то возбужденность, и я бы даже сказал отрешенность, как будто она уже попрощалась со всей своей предыдущей жизнью.

- Прощаешься со свободой? – улыбнулся я.

- Нет, ничего такого. В моем понимании, моя свобода только начинается. Просто я не ожидала, что все случится так быстро и так радикально. Еще два месяца назад моя жизнь…

Неожиданно она каким-то привычным затравленным жестом что-то такое сделала рукой, как будто подтирает под носом, немного сгорбилась и зыркнула по сторонам. Затем затормозилась, словно взяла себя в руки, выпрямила спину, неторопливо положила ладони рук на стол и снова подняла на меня свой взгляд голубых глазок.

- Еще два месяца назад моя жизнь была кошмаром, из которого я видела только один выход – в смерть в той или иной форме, причем обычная физиологическая смерть казалась наилучшим вариантом. А теперь… теперь я свободный человек… в меру моей внутренней свободы, конечно. И если ты поможешь мне эту внутреннюю свободу получить и стряхнуть с себя грязь, прилипшую ко мне от всего того прошлого мира, то я буду беспредельно благодарна.

- Каждый обычный человек искалечен, кастрирован, изуродован, Лисье. Каждый. Но мало кто отдает себе в этом отчет. То, что ты это понимаешь, это уже очень важно само по себе. Ну ты понимаешь… Каждый человек подвергается в своей обычной жизни непрерывному изнасилованию и занимается при этом еще и самоизнасилованием, поэтому, как ни парадоксально, для быстрого прогресса человек, желающий ожить, попросту должен отказаться от управления самим собой и поручить это дело эксперту. Я пока что не эксперт, но в текущих условиях я – это лучшее, что у тебя есть, видимо. И если ты доверяешь мне как… как будущему эксперту:), то в таком случае ты и станешь моей рабыней.

- Разумеется. – кивнула она. - Я понимаю, что это обоюдоострый эксперимент, но я рада. Это наверное некоторый риск, ведь ты будешь и ошибаться, и сам учиться на моем примере, но мне даже это нравится, потому что я уверена в конечном результате. И потому, что это рекомендация информатора, и потому, что я вижу вот сейчас тебя и… ну вот так.

- Кролик влюбился с первого взгляда, - громко шепнула Маша, чтобы было слышно нам обоим. – Информатор, этот старый сводник…

- Что конкретно я буду заставлять тебя делать, - продолжал я, не обращая внимания на эти подколки. – Ну например я хочу учить тебя быть сильной, выносливой - учить боксу, джиу-джитсу, заниматься скалолазанием и так далее, но главное - учить заниматься всем этим так, чтобы получать максимум наслаждения, а не заниматься обычным самоизнасилованием. Это самое важное – научиться развивать свое тело, испытывая наслаждение, прислушиваясь к своему телу, к своему удовольствию.

- Круто! – Лисье улыбнулась и посмотрела на свои руки. – Я очень слабая и у меня есть страх побоев. Меня били… Но я очень хочу научиться.

- Ну и отлично. Еще я буду учить тебя думать. Мы будем обсуждать очень-очень много самых разных тем, начиная от истории второй мировой войны и древней Греции, заканчивая воспитанием детей, политикой и сексуальными комплексами. Мы обязательно залезем во все сферы, в которых будем выявлять твои догмы, тупости, и я буду учить тебя тому, как последовательно рассуждать, как освобождаться от тупости, как находить опору в своем собственном здравом смысле.

- Думать мне нравится… но иногда я чувствую страх, когда мои мысли уводят меня слишком далеко, и я уже перестаю понимать, что здраво, а что не очень. Возможно это от общего страха самостоятельности, или может быть я боюсь сделать какие-то выводы, которые потребуют от меня действий, которые я боюсь?

- Вот и разберемся во всем этом. Вместе с тобой проследуем за твоими и моими мыслями, куда бы они ни вели, и вместе посмотрим, что из этого получится.

- Хорошо:) С тобой – давай, с тобой не страшно.

Ее реакции мне нравились. Она не проявляла шапкозакидательства, и не вставала в позу убежденного ничтожества или, наоборот, в позу всё понимающего умника. Я почувствовал наконец-то, что во мне начал проклёвываться интерес, увлеченность и вовлеченность в содействие этой девочке.

- Еще мы будем обсуждать самые разные аспекты твоей жизни. Что ты ешь на завтрак, почему ходишь в таких-то шортиках, почему ты выбрала обойти этот стул справа, зачем ты сказала «э..», как ты писаешь и жуешь и так далее и так далее - все подряд. Я влезу в каждый элемент твоей жизни, каким бы он ни казался тебе мелким или постыдным или сверх-интимным, и мы будем вместе разбираться - нет ли тут какой-то добровольной тюрьмы, тупости, догматизма, страхов и прочего. Ничего не останется за скобками. Мы вместе  всю тебя вывернем наизнанку, рассмотрим под микроскопом и отделим гнилое от живого.

- Не страшно!:) – Она улыбнулась, и мне показалось, что в самом деле исчезло изначальное напряжение, которое ее сковывало.

- Ты погоди, сейчас будет самое страшное… Я буду учить тебя заниматься сексом, исследовать свою сексуальность, получать наслаждение от секса, освобождаться от сексуальных догм, предубеждений, которыми люди убивают свою сексуальность. Имей в виду, что со мной при этом совсем не обязательно трахаться, и ты можешь найти кого угодно из тех, кто живет тут, на Марсе, и использовать их для получения сексуального опыта. Со мной у тебя может не быть вообще никаких сексуальных контактов, если тебе самой этого не захочется, так что если у тебя были страхи о том, что я могу сексуально тебя насиловать, то можешь об этом не беспокоиться совершенно.

- С сексом у меня будут трудности, - кивнула она.

- С ним-то? – Удивилась Маша. – С ним не будет. Ты же влюбилась, я же вижу.

- Я не об этом, - Лисье взглянула на нее, потом на меня и неожиданно сильно покраснела. – Я не об этом…

Мне сейчас не хотелось акцентироваться на сексуальной теме, и к тому же это странное чувство сосущего, вращающегося вакуума в груди все-таки оттягивало часть внимания, и я решил просто продолжить дальше.

- Мы будем вместе искать твои интересы, будь то физика или история или иностранные языки или создание марсианского государства или исследование Марса или что угодно еще. Я буду учить тебя, как эти интересы искать, и как их развивать, не ломая. Мы будем разговаривать столько, сколько ты захочешь, чтобы во всем разбираться.

- С этим тоже будут проблемы, потому что…

- Мне все равно, Лисье. – Перебил я ее. – Не надо мне рассказывать о своих проблемах. Я знаю, что они у тебя будут, разве это могло бы быть иначе? Будут проблемы, будут и их решения. Для этого ты и стала моей рабыней. Еще вот что хотел сказать. Ты будешь проводить социальные эксперименты. Например я могу потребовать, чтобы ты подошла к какому-то парню и предложила ему потрахаться. И ты должна будешь это сделать. После этого ты можешь сказать ему «до свидания» и уйти, но предложить потрахаться ты обязана, причем именно так, как я захочу, преодолев свою неловкость. И мы с тобой всё будем обсуждать: что и почему ты испытывала во время этого опыта, что необходимо поменять, чтобы этих неприятных состояний не было и так далее. Конечно, наше марсианское общество слишком ограничено, и ты быстро со всеми перезнакомишься и передружишься…

- И перетрахаешься, - вставила Маша.

- Может и перетрахаешься, да, и поэтому такой остроты социальных опытов, как на Земле, мы тут поставить не сможем, ну сделаем что сможем, тем не менее. И конечно я буду тебя учить устранять негативные эмоции и культивировать озаренные восприятия.

- А я могу поучить вас обоих специальным практикам, которые я узнала от информатора, идет?:)

- Которые я не знаю? – Уточнил я.

- Конечно. Зачем бы я тебя учила тому, что ты знаешь?

- Ну да, тебе не откажешь в здравом смысле:) И еще мы будем просто получать впечатления. От всего, что приятно. Путешествовать по Марсу, исследовать его, смотреть фильмы, играть в игры - ты будешь получать любые приятные тебе впечатления, а я буду показывать тебе, как не превращать это в тюрьму, как делать из них источник удовольствия. Короче говоря, я попробую научить тебя, как стать человеком, удовольствие от жизни у которого бьет через край. Кажется, я выговорился…

Я снова почувствовал усталость от того, что произнес так много слов, и мне захотелось даже лечь.

- Все те же симптомы? – Взгляд Маши снова стал внимательным и острым.

- Да. Но с каждым днем все легче. Я словно привыкаю к этому.

- К вакууму?

- Ну да…

- Подробней не хочешь описать?

- Если бы и хотел… сейчас слишком мало сил, почему-то я сильно устаю именно от разговоров. И потом я еще очень плохо различаю, что именно испытываю. Потом опишу, конечно.

- Ладно, давай. Мы тогда пошли. К тебе хотел еще Фриц зайти, но я думаю, сейчас не стоит?

- Да, сейчас точно не стоит. Скажи ему… скажи, что я ему звякну, когда отдохну. Чертова болезнь проходит не так быстро, как хотелось бы.

- Болезнь… - не то вопросительно, не то утвердительно повторила Маша, и я почувствовал какой-то подтекст в ее интонации, любопытство меня подстегнуло и усталость немного ослабла.

- Что ты… погоди, эй… иди сюда, сядь, еще пару минут. Что ты имеешь в виду? Не надо говорить загадками.

Лисье осталась у двери, видимо не зная, как ей поступить, а Маша вернулась и села.

- Я и не говорю загадками. Я просто говорю, что это не болезнь. Ты не выглядишь больным или несчастным.

- Ну… несчастным я себя в самом деле не чувствую, но мое состояние… вот эта сильная усталость, когда наваливается, когда я начинаю разговаривать…

- Усталость сама по себе не есть болезнь. Если в целом ты чувствуешь себя приятно, энергично и трезво, то разве так себя чувствуют больные люди?

- Я уже забыл, как они себя чувствуют:) Но да, не так, конечно. И все-таки нормально функционировать я пока что не способен, и черт его знает, почему это именно от разговоров возникает? Когда я там вовремя этого не уловил – там, в пещере, и болтал до тех пор, пока не потерял сознание… сколько я тогда валялся с отброшенными копытами? Четыре дня?

- Да, четыре.

- Ну вот, как тебе это? Валяться без сил и почти без сознания четверо суток! Лишь из-за того, что пару минут поболтал, это нормально?

- Разве я говорю, что это нормально? Просто я не уверена, что это болезнь…

Ее взгляд куда-то скользнул и я понял, что она мне сейчас не доверяет. И это было очень… некомфортное осознание. Я могу быть уставшим или больным, но вот этот соскользнувший взгляд… я же знаю, что это такое. Это проявление недоверия, отстраненности. И я уже ведь спросил ее в лоб, и если этого недостаточно, значит тут что-то серьезное. Фигово. И что это может значить? Она скрывает какие-то свои мысли, которые мне не понравятся? Она скрывает какие-то факты? Потому что считает меня больным? Потому что не считает меня больным? А каким тогда?

- А что это тогда?

- А откуда я знаю?

- А что известно о поражениях нервной системы сильным магнитным полем? Вы ведь наверняка искали информацию?

- Искали, конечно. Теоретически электромагнитные излучения могут причинить серьезный ущерб и нервной, и сердечно-сосудистой, и эндокринной системам… и кстати одним из признаков является повышенная утомляемость, головные боли.

- Головных болей у меня нет, я чувствую себя в целом отлично.

- Да в том-то и дело, что у тебя все отлично. Пока ты валялся, мы тебя и просвечивали, и простукивали, и прощупывали и чуть в попу тебя не трахали:) Все у тебя замечательно, здоров как бобёр, так что вся эта медицина к тебе не относится.

- Отсюда и сомнения, что это болезнь?

- Отсюда и сомнения, да. Как можно считать тебя больным, если ты совершенно здоров?

- Тогда какого черта я начинаю буквально валиться с ног и выпадать в осадок от разговоров? Кстати, сейчас я как-то переборол… стал с тобой разговаривать, и эта волна сильнейшей усталости отползла и сейчас вообще уже почти нормально.

- Насколько я знаю, - не очень уверенно вставила Лисье, - именно кора головного мозга особенно чувствительна к воздействию магнитного поля. При этом ассоциативная зона занимает три четверти коры, и главная функция ассоциативной зоны состоит в связывании между собой сенсорной и моторной зон, то есть тут информация, полученная из сенсорной зоны, перерабатывается и каким-то образом приводит к целенаправленной деятельности. Ну а речь сама по себе требует значительной координации, связывания поступающей информации, анализа… в общем мне кажется, что такие эффекты, как у тебя, вполне возможны.

- Ну пусть это не болезнь, назовем это «электромагнитным поражением», - согласился я.

- Без каких-либо признаков! – Воскликнула Маша. – Никакие энцефалограммы, никакие томограммы не показывают никаких отклонений…

- Ну ведь это мозг, - примирительно проговорила Лисье. – Мозг слишком сложен, чтобы мы могли вот так определенно…

- Ну конечно, да. Я согласна. Мозг в самом деле слишком сложен.

Показалось ли мне, что в этом согласии снова что-то такое затесалось, о чем мне следовало побеспокоиться? Или это мнительность? Могу ли я сейчас сам доверять себе в таком состоянии? Этого я уже определенно сказать не мог, потому что усталость опять набежала туманной сладкой волной, и я махнул рукой, завалился на матрас и закрыл глаза, убаюкиваемый волнами, мягко набегающими прямо из вакуума, пульсирующего внутри моей груди.


Глава 26.

- Макс… Макс!

Я очнулся и секунд пять или десять совершенно не понимал, где нахожусь и что вообще происходит.

Вокруг была абсолютная темнота, и до меня дошло, что сейчас ночь, поэтому и темно, поэтому и такая тишина. Хотя нет, что за ерунда. Кромешная тьма в моем кабинете наступает не ночью, а тогда, когда я включаю стекла в режим «ночь», и со звуками точно так же. Но делаю я это только ночью… ну значит сейчас все-таки ночь.

- Макс! – Снова раздался шепот где-то надо мной.

- Что? Что нужно? Ты кто?

Я приподнялся на локте и потряс головой, отгоняя сонливость.

- Это я, Рик.

- Рик? Ну… хорошо, Рик, че приперся? Хочешь со мной вместе спать, раздевайся, залезай.

Раздался шорох сбрасываемой одежды, и спустя несколько секунд гибкое мелкое тело скользнуло ко мне под тонкое одеяло.

Эту привычку – спать под одеялом – я пытался несколько раз побороть, но все кончалось тем, что я начинал мучительно засыпать-просыпаться, так что в итоге я плюнул и забыл, тем более что это практически никак не ограничивает меня, не мешает. Но тут явно не обошлось без какой-то паранойи, потому что если я сплю вообще ничем не накрывшись, то заснуть практически не могу, а если хоть какая-нибудь тряпка накрывает хотя бы только попу или только пол-попы, то уже нормально.

Рик, словно гибкий мангуст, прильнул ко мне своим горячим голым тельцем, его руки обвились вокруг меня, одну свою ляжку он закинул на меня, потом он стал ерзать попой, словно разравнивал под собой ямку в земле, потом затих, потом его тело стало расслабляться и отяжелевать, а дыхание - замедляться, он что-то прошептал-прочмокал своими пухлыми губками прямо мне на ухо, видимо уже в полусне. Я осторожно положил руку на его круглую мелкую попку и немного ее сжал, прижимая к себе. Было так чертовски приятно чувствовать его полностью, все его небольшое упругое голое теплое тельце, когда он вот так буквально ложится на меня, как пантера на ветвь дерева, и тихо засыпает.

Поглаживая его по спине, по попке, по ляжке, я почти физически чувствовал нежность, которая словно выливается, источается откуда-то из моей груди. Это чувство от прильнувшего Рика было совершенно таким же, как если бы я сидел где-то на полянке, и вдруг ко мне прибежал бы олень, завалился рядом со мной, положил голову мне на колени и задремал – вот такой же восторг, такое же чувство открытости и близости к тому, кто открыт и доверчив к тебе. Без задних мыслей и без задних ног:)

- Они сказали, чтобы ты пришел. – Неожиданно раздался шепот мне в ухо.

- Ты не спишь?? Блин, я был уверен, что ты заснул:)

- Нет, я пришел тебе сказать.

- Что сказать?

- Чтобы ты пришел.

- Куда??

- К псинам. Они хотят видеть тебя.

- С чего ты решил? Зачем им меня видеть? Что толку меня «видеть»? Да у них и глаз нет, ты о чем вообще?

Рик засопел, и я понял, что зря набросился на него.

- Ладно, слушай, - я повернулся к нему, погладил по голове, поцеловал несколько раз куда-то в морду между носом и щекой и прижал к себе. – Давай сначала. Почему ты так решил… ну это я, пожалуй, спрашивать не буду, потому что твоего ответа мне все равно, видимо, не понять, да?

- Да, - кивнул он.

- А че ты шепотом?

- Потому что никто об этом не должен знать.

- Да? Ну… хорошо, а шепотом-то почему? Кто нас тут услышит? Мы тут одни, звукоизоляция включена.

- Мне нравится разговаривать шепотом.

- А… ну ладно. Потому что так загадочней?:)

- Ага…

- Значит я нужен псинам?

- Да. Макс, сходи к ним обязательно, ладно? – Навалившись на меня всем тельцем, он настойчиво потряс меня за плечо. – Ты сходишь?

- Рик, ну ты же знаешь. Если ты меня просишь, я куда угода схожу.

- Ну тогда… пошли.

Он соскользнул с меня и стал натягивать трусики.

- Это… в каком смысле? Что… сейчас??

- Угу. А что?

- Ну то, что сейчас глубокая ночь.

- Ну и что?

- Ну спать охота… в чем такая срочность?

- Я не знаю. Ну просто днем у тебя будет полно дел.

- Я найду время, честно. Завтра схожу. Мне правда не хочется шататься ночью, а потом днем бродить сонным. Не, Рик, сейчас я не пойду. Давай спать, давай.

Я заловил его за ляжку, притянул к себе, стащил трусики и засунул обратно к себе под одеяло. Он обхватил меня за шею и почти тут же уснул.


Когда я проснулся, голый Рик уже сидел за моим компом и читал какую-то книжку. Заглянув к нему за плечо, я увидел знакомые формулы из квантовой физики.

- Что-то понимаешь?

- В общем да. Ну если не понимаю, то спрашиваю…

Я увидел, что иконка почты мигает, сообщая о десятке полученных писем, но наткнулся на подозрительный взгляд Рика, и отмел эту пустую затею. Понятно, что эта бестия меня сожрет заживо, если я сейчас втянусь в дела.

Идя к выходу, мы почти нос к носу столкнулись с Конрадом.

- Ты ко мне? – Удивился он. – Что так рано? Слушай, давай…

- Вообще-то нет, мы тут по делам.

- По делам? – Подозрительно прищурился он. – Эти дела позволят тебе прийти на осмотр через час?

- Вообще-то нет… мы тут… кое-куда съездим, приедем наверное часа через четыре.

- Макс! Я не могу через четыре! Я ведь уезжаю на запад, на Олимп. Меня там Роджер уже вторые сутки не может дождаться.

- А ты-то там зачем? Ты же не астронавт, не астроном то есть, нафига ты Роджеру, если они там строят обсерваторию?

- Я не астроном, конечно, - почти что гордо заявил он, - но астрономам нужен позарез. Будем настраивать оборудование на поиск и идентификацию органических веществ в Поясе Койпера, понял? Органики там дофига и больше, и надо… ну что я тебе сейчас буду рассказывать… ты ко мне приходи, я тебе расскажу, но получается… что же получается-то… ну пошли, блин, сейчас сделаем анализы. Пошли-пошли, - он ухватил меня за руку, видя отсутствие энтузиазма на моем лице. – Макс, я обещал Фрицу, ты обещал Фрицу, что мы каждый день, без пропусков, будем делать полное сканирование твоего драгоценного тела… ну хорошо-хорошо, давай сегодня пройдемся по укороченной программе, но пропустить день, а то и два, я не могу, Макс, меня Фриц сожрет, а мы с ним старые друзья.

Я покосился на Рика. Тот пожал плечами и скривил равнодушную мордочку.

- В полчаса сегодня уложимся? – Поинтересовался я.

- Ладно, уложимся. Я же уже согласился, проведем тебя по укороченной программе.

- Пошли тогда… на кой черт это вообще надо? Я неплохо себя чувствую…

- Вот и чувствуй себя неплохо на здоровье, - согласился он, - но контроль будем делать, ну хотя бы еще недельку.

Мы дошли до медчасти, я завалился на стол и он стал уже в привычном порядке прицеплять к моему телу, к голове десятки датчиков.

- Это ведь совершенно никому не надо, - пожаловался я Рику, который молча присел рядом и внимательно стал рассматривать свои ладошки.

- А… ну это как сказать, как сказать… - бормотал Конрад, заканчивая обвешивать меня всякими штуками, как новогоднюю елку. – Фриц оччень, оччень внимательно изучает результаты…

- Ты серьезно? На кой черт ему их изучать, если ты говоришь, что там все в порядке?

- Ну, Макс, ну потому что… ну ведь… - Он приподнял брови, задумчиво осмотрел меня и пожал плечами. – Вообще-то я и сам не понимаю, зачем ему это. Ты в самом деле совершенно здоров, но он сидит иногда целый час и что-то копает, рассматривает, всё смотрит на одни и те же цифры, сравнивает с предыдущими результатами… Не знаю, Макс, правда, на кой черт это ему надо. Лежи давай, быстрее начнем, быстрее пойдете по своим делам.

Он начал щелкать кнопочками и выключателями, а я лежал и думал над странным поведением Фрица, и мысли эти стали меня уводить к довольно-таки озадачивающим гипотезам.


- И ты не знаешь, что от меня хотят псины?

Мы остановили вездеход примерно за километр от побережья, и шли дальше пешком. Мы давно решили так делать вместо того, чтобы подъезжать прямо к морю, поскольку Рик и Сучка сказали, что по их мнению шум вездехода не очень приятен обитателям моря.

- Неа, - он помотал головой.

- Ну ладно… придем, узнаем… да, вот такие у тебя поездки к морю… у меня в шесть лет тоже были поездки к морю:), но это выглядело совершенно иначе.

- Море на Земле очень красивое, я хочу когда-нибудь слетать туда, - мечтательно произнес Рик.

- Да, оно офигенное. Я думаю, мы и на Марсе сделаем тоже красивое море… для меня море было чем-то большим, чем просто море. Для меня это было символом жизни. Символом моей победы на смертью.

- Почему?

- Я разве не рассказывал тебе о своей болезни в детстве?

- Нет.

- Значит другим рассказывал… в возрасте примерно трех-четырех лет у меня вдруг обнаружилось тяжелое заболевание печени. Она стала увеличиваться и становиться все более и более болезненной. Меня стали возить по докторам и больницам, но это не давало совершенно ничего. Врачи делали разные предположения и совали мне разные таблетки, а состояние печени все ухудшалось и ухудшалось, причем довольно быстро. Уже к пяти годам я с трудом ходил, и когда меня возили на всякие курорты, чтобы я там пил минеральную воду, матери приходилось частенько носить меня на руках, так как при каждом шаге я испытывал слишком сильную боль. Это было ужасно стыдно – в пять лет сидеть на руках матери, и к тому же сердобольные прохожие не упускали случая пристыдить меня за то, что я такой большой, и такой ленивый, что меня мать таскает.

- Им какое дело? – Резонно поинтересовался Рик.

- О…:) На Земле всем до всех есть дело, Рик. Каждый норовит научить другого правильной жизни, и приходит в бешенство, если ему сообщают, что его советы не нужны.

Рик удивленно рассмеялся и молча покачал головой.

- Таких сюда привозить не будем, - твердо заявил он.

- Нет, таких не будем:)

- И что было дальше?

- То же, что и раньше. Состояние ухудшалось, и в конце концов я не мог уже ходить. При каждом шаге огромная печень, выпирающая из-под правых ребер, ощутимо тряслась и причиняла сильнейшую боль, и по уверением врачей могла бы и вовсе оторваться от резкого движения. Врачи продолжали ставить разные диагнозы и предлагать радикальные методы лечения. Например один хирург предложил меня кастрировать. Ну типа хуже ему уже все равно не будет, не жилец он, а вдруг поможет?:)

- Кастрировать? Отрезать яйца??

- Вот именно. Отрезать яйца.

Тревожный взгляд Рика невольно метнулся мне в низ живота, потом он вспомнил, видимо, что яйца у меня есть и очень даже замечательные, и расслабился.

- Ну яйца мне отрезать не стали, мой отец решительно отказался от такого свежего подхода, и меня окончательно забрали домой. Больницы меня принимать уже отказывались, поскольку не видели в этом никакого смысла, а ухудшать показания смертности им было ни к чему. К тому времени определились с тем, что у меня рак печени. Дома я уже и лежать не мог без боли. Боль стала постоянной. Я выбирал одну позу – свернувшись калачиком – в которой боль была минимальна, и в ней по сути проводил все свое время.

- Просто лежал? Не скучно было?

- Скучно мне вообще никогда не было. Я запоем продолжал читать книги и иногда даже испытывал довольство от того, что я такой тяжело больной и мне не надо ходить ни в какие детские сады, а я могу просто лежать и день за днем заглатывать книги. Библиотека у отца была большая, и я как ежик таскал одну за другой. Как-то вечером я пошел в туалет. Ходил я очень медленно и, соответственно, тихо. Подойдя к двери туалета я услышал, что мать и отец что-то обсуждают за закрытой дверью на кухне, и какая-то панически-истерическая интонация матери меня заинтересовала. Я подкрался поближе, встал на коленки, приложил ухо к щели под дверью и услышал, что они обсуждают мое будущее. Точнее – его отсутствие. Из их разговора я понял, что мне осталось жить два-три месяца. И это максимум.

Рик вздохнул, сбившись с шага. Я приобнял его за плечи и на секунду притиснул к себе.

- Конечно, я и раньше понимал, что рак печени – это смертельно, да и ухудшавшееся состояние не давало повода для оптимизма. Но никогда еще смерть не вставала передо мной в такой очевидной близости, в такой конкретной форме. Три месяца и я умру. Раньше всегда были какие-то надежды на новых врачей и новые лекарства, а теперь как-то разом наступил конец. Три месяца. Еще можно успеть прочесть несколько десятков книг, а потом всё. Смерть. Я лежал в кровати и слезы лились у меня из глаз. Умирать пиздец как не хотелось. Не будет ничего. Эта мысль была поразительна и к ней нельзя было привыкнуть. Не будет девочек, в которых я влюблялся с трех лет. Не будет травы, деревьев, неба, книг, новых знаний, новых переживаний. Меня не будет. Невероятно. Это было просто невероятно, с этим нельзя было смириться. Я проплакал всю ночь, то проваливаясь в забытье, то просыпаясь и снова начиная плакать от невыносимой мысли. А утром я проснулся и неожиданно испытал совершенно незнакомое мне чувство холодной ярости. Я никогда раньше таким не был. Всегда моя жизнь была в руках родителей и врачей, а теперь до меня дошло, что теперь она больше ни в чьих руках не находится. Все примирились с моей смертью. Все. И врачи, и отец, и мать. Мать выглядела жалкой и подавленной. Отец продолжал делать бодрое лицо, подходя ко мне, и старался подбадривать меня, но и у него был уже потухший взгляд. Они уже поняли, что я умру и ничто этого изменить не сможет. Я валялся в кровати, с удивлением словно рассматривая свою ярость. Она была мне совершенно незнакома и я как будто бы просто не знал – что мне с ней делать. Отец уехал на работу, мать что-то делала на кухне, а я лежал и чувствовал, как ярость все прибывает и прибывает. И в какой-то момент я вдруг ею буквально взорвался. Эта сука болезнь хочет меня убить. Убить! Меня!! Я возненавидел ее в этот момент. Я больше не испытывал радости от того, что могу лежать и читать книги. Я ее ненавидел, и я просто не мог лежать и вот так умирать. Неожиданно я понял, что мне делать. Ко мне пришло очень холодное, твердое решение. Если эта сволочь меня убьет, то пусть это случится в борьбе, а не вот так, когда я лежу и покорно угасаю. Я буду бороться прямо сейчас, прямо с этого момента, и пусть она попробует меня убить вот такого. Я встал с кровати и пошел в коридор. Придерживаясь рукой за стенку, я прошел до входной двери, потом развернулся и пошел обратно. Печень я придерживал другой рукой, чтобы она не оторвалась, и чтобы было не так сильно больно от каждого шага. Шаги услышала мать, вышли из кухни и воскликнула от удивления, увидев что я делаю. Она попыталась подбежать ко мне и помочь. Я сейчас не помню – что такого и как я ей сказал, но помню, что она отшатнулась в страхе и так и осталась стоять посреди коридора. Я ходил вдоль стены туда и обратно. Десять раз, двадцать, час. Было очень больно, но ярость притупляла боль. Потом я лег в кровать и отдохнул. Потом встал и снова стал ходить. Когда приехал с работы отец, мать бросилась к нему рассказывать, что тут происходит. Он стоял в прихожей и мрачно смотрел, как я хожу вдоль стены. Потом так же молча разделся и ушел на кухню. И он не сказал мне на этот счет ни слова – ни тогда, ни потом. А я ходил и ходил день за днем. Потом оделся и пошел гулять на улице, и гулял каждый день. Потом, когда мне исполнилось шесть лет,  я пошел в школу. Потом я помню день, когда я впервые смог пробежаться. В десять-двенадцать лет я активно бегал по стадиону, бегал на лыжах, и когда в тринадцать лет меня привели на плановый осмотр в поликлинику, новый врач, сменивший старого, знавшего меня много лет, с удивлением осматривал меня, крутил в руках мою больничную карту, а потом высказался в том смысле, что так нельзя поступать – вот так вот нагло пытаться обманывать врачей, ведь у этого мальчика нет и никогда и быть не могло никакого рака печени, и вообще он совершенно здоров.

- И ты ездил на море? – Напомнил мне Рик.

- А, ну да, и мы стали летом часто ездить к морю, лет с семи, где отец, уже привыкнув к тому, что  я практически здоров, доводил меня до слез, заставляя учить сраные школьные уроки по математике, которая мне как-то была совершенно безразлична, а после таких пыток стала попросту ненавистна и отвратительна, и осталась бы таковой навсегда, если бы я совершенно неожиданно не наткнулся на книгу по физике, которая меня захватила, и от которой затем ответвился и мой интерес к математике.

- Сучку ты никогда не заставлял ничего учить, - с благодарностью в голосе произнес Рик. – Я вообще не могу представить, как ты мог бы кого-то заставлять. А как вообще можно заставлять?

Удивившись этой мысли, он даже остановился и воззрился на меня.

- На Земле люди прекрасно умеют заставлять… и себя, и других, и конечно же своих детей. Ребенка ведь можно ударить по попе, по голове, на него можно заорать и запугать, его можно поставить в угол и запретить ему гулять. Дети на Земле, ну за исключением Пингвинии, конечно, находятся в полной, абсолютной власти родителей. Она рабы. Вещи. Ничто.

Я, несомненно, и раньше при Рике говорил на эту тему, но видимо именно сейчас до него это дошло во всей своей зрелищности. Он стоял, приоткрыв рот, в каком-то ступоре, и я не стал его тревожить, дав ему время, чтобы он пришел в себя. Мы двинулись дальше, и он шел, глядя себе под ноги, и в его взгляде и в выражении лица читалось что-то новое, чего раньше я в нем не замечал – что-то такое, что свойственно сильным, цельным людям, которые ни себя не позволят сломать, ни других не оставят наедине с насильниками.


На этом море волн не бывает никогда. Абсолютно ровная гладь. И лишь когда вода раздвигается и появляется голова псины или спина кита, спустя несколько секунд раздается характерный плеск воды о прибрежные камни. Удивительно, но мы до сих пор так и не нашли другой пещеры, которая вела бы к побережью. Но в общем мы не так уж активно и искали. Очень это непростое дело – обследование пещер. А так вообще конечно еще должны были быть другие проходы.

Я до сих пор не отказался от идеи сделать тут станцию для дайвинга. Снаряжение и баллоны можно подвозить на вездеходах к той точке, куда мы доезжаем сейчас, а дальше можно провести колею для какой-нибудь мини-тачки с почти бесшумным электромотором, звук которого не будет тревожить псин, даже многократно отражаясь от стен и усиливаясь. Но… мне пока что совершенно не до организации станции дайвинга, а пупсы по понятным причинам тоже не проявляли энтузиазма – они и так могут путешествовать под водой, и мои рассказы о том, что плавание с аквалангом все-таки существенно отличается от фридайвинга даже с их способностями, особого впечатления на них так и не произвели. А может быть они инстинктивно сторонятся технологии, которая потенциально способна притащить сюда, под воду, слишком много слишком разных людей.

- Че сидим? – Поинтересовался я.

Рик молча пожал плечами.

Вообще такое долгое ожидание было непривычным. Обычно псины как будто бы заранее знали о приходе Рика или Сучки, и на приход старших пупсов тоже реагировали оперативно, а сейчас мы сидим уже десять минут, и вода абсолютно неподвижна.

- Будем ждать дальше?

Рик так же молча кивнул.

- Ладно… здесь вообще-то приятно посидеть и подумать о чем-то своем. Так что мне не скучно, будем сидеть сколько скажешь.

Скучно и в самом деле не было, хотя мысли текли довольно-таки лениво. Мымли. Лисье. Ну надо ей объяснить про накопление фрагментов. И надо пощупать ее с разных сторон, поболтать о том о сем, чтобы определить наиболее проблемные места, и туда же сразу и сунуться. Очень красивая девочка. Здорово, что Маша не ревнует. Все-таки, ревность вроде и страшная зараза, а побеждаема.

Зачем Фриц так внимательно рассматривает данные моих анализов, когда там ничего нет? Патологическая забота о моем здоровье? У Фрица-то? Ну нет… Чертовски здоровый человек во всех смыслах. А можно ли быть здоровым только в одном смысле? Иметь здоровое тело и больную психику? До поры до времени да, пока сохраняется изначальная инерция здоровья. А этот бык уже живет… сколько он живет? Ну больше ста уж точно. Хорошо так за сто, я бы сказал, как и Эмили. Значит он подозревает, что со мной в пещере случилось что-то такое… что? Мда… проблема-то в том, что я и сам не знаю, что со мной там случилось. И Фриц, как человек старой закалки, еще со времен Анэнэрбэ, на всякий случай подозревает худшее? А что в его понимании «худшее»? Тело-то здорово. Ну это как сказать.  Врач заранее знает, что ищет, не находит и сообщает, что клиент здоров. А чего он не ищет, того и не замечает. Стал бы Фриц день ото дня так внимательно рассматривать то, в чем он не видит никаких странностей? Ну не стал бы. Значит он что-то определенно видит. И молчит. И почему же я ничего не помню? Ну ничего, блять. Ни проблеска. До – помню, после – помню, во время – ни черта. Ну как такое возможно, а? Ну хорошо, ладно. Думай. Вспоминай навыки. Стал бы Фриц сохранять от меня в секрете что-то, что представляет для меня угрозу? Ну вот допустим заметил какую-то аномалию. Не стал бы. Поэтому… ну поэтому угрозу он видит для себя, а не для меня. Вот это вывод.

От нахлынувшего возбуждения я даже привстал, постоял так на коленках и уселся обратно. Рик молча пялился в черную воду, и меня это устраивало.

И поведение Маши, и ее странные намеки на то, что болезнь не болезнь, а… как она там выразилась… расстройство. Фриц поделился своими соображениями с Машей? Вряд ли. Скорее всего, она поймала его на какой-то недоговоренности, когда он еще не подготовил четко свою позицию, и что-то сама заподозрила. Может ли Фриц бояться чего-то от меня? Что такое со мной могло произойти в пещере, после чего он мог бы меня опасаться? Ерунда какая-то… Ничего не получается, какие-то концы торчат во все стороны, и не связываются. А, черт…!

Я даже немного вздрогнул, увидев псину прямо перед собой, примерно в метре. Как прямо в том рассказе: «они передвигаются так медленно, что часто застигают жертву врасплох». Рик по-прежнему не двигался, ну и я сидел, а спина зависла передо мной и если бы у нее были глаза, наверное она бы на меня смотрела, а глаз-то у нее и нет, и хрен поймешь, чем она занята.

- Спустись в воду, - произнес Рик.

- Как, черт возьми, ты ее понимаешь, а? – Изумился я. – Ну объясни, попробуй.

- Я не знаю… правда, не знаю.

- Я знаю, что ты не знаешь, но ты ведь даже не пробуешь это описать, а ты попробуй.

- Сейчас?

- Ну сейчас например.

Рик вздохнул, ухватился руками за лодыжки своих скрещенных ног и немного откинулся назад.

- Я как будто сначала думаю, что это я думаю, а потом понимаю, что это не я думаю. Так понятно?

- Относительно… а как ты понимаешь, что это не ты думаешь? Как ты отличаешь свои мысли от не своих?

- Они все мои. Но некоторые мысли возникают не потому, что что-то хочу я, а потому, что что-то хочет она.

- А как ты знаешь, что это она, а не он.

- Не знаю. Это как-то ясно сразу.

- А ты их различаешь ведь, да?

- Конечно.

- Даешь им имена?

- Ну… так, для себя, да.

- Так как ты понимаешь, что какая-то мысль…

- Это кстати не всегда мысль. Может быть это даже и вообще не мысль, - перебил он меня. – Может это становится мыслью у меня в голове, так как мне привычно делать мысли.

- Мда… - я скептически причмокнул. – Ну ладно. Значит мне надо залезть в воду?

- Ну да.

- Надеюсь, не голым?

- Нет, не обязательно.

Я встал, подошел к коробке с гидрокостюмами и через две минуты уже был готовым аквалангистом без акваланга.

- Ну я пошел, - не очень уверенно произнес я.

Рик промолчал, продолжая сидеть в той же позе, и мне ничего не оставалось, кроме как выполнить свое намерение.

В этом месте спуск в воду был удобным, ну и мы положили несколько камней. Я зашел в воду по колени, и почувствовал себя почему-то очень неуютно. Я ведь в полной власти псин, вообще-то. Недавно я был в полной власти гусениц, и это опыт оставил не слишком позитивные впечатления, скажем так… И вдруг словно яркая вспышка перед моими глазами. Так ясно и отчетливо, что мне сначала показалось, что Рик посветил мне в глаза фонариком. Но свет у нас красный, да и на попе у меня глаз нет. В этой вспышке что-то было. Что-то такое, хорошо знакомое.

Я прижал ладонь ко лбу и постоял так несколько секунд. И когда уже решил двигаться дальше, снова та же вспышка, уже подлиннее, чуть ли не целую секунду. Я в пещере. Ну конечно я в пещере. Но пещера-то не та. Точнее, не эта. А какая? А вот как раз та пещера! Бегемот. Свет фонарика отражается от стен с блестками, вот почему так ярко. Передо мной бегемот. Огромный, другой, не тот, которого я видел в первый раз. Толще, намного толще. Ну как же я мог его забыть! Сейчас я помню его совершенно ясно. А что дальше? Проклятье. А дальше ничего.

Я помотал головой и пошел глубже. Зашел по бедра, потом сразу по грудь. Что дальше-то?

- Что дальше, Рик? – спросил я, не оборачиваясь.

Ответом было молчание.

Ну хорошо… я могу пока и тут постоять…

Неожиданно псина приблизилась. Как-то они так плавают, что как будто просто трансплюхиваются с одного места на другое. Вот она там, а вот она уже тут, и никакого движения воды, ни единой самой мельчайшей волночки.

От неожиданности я немного отшатнулся, зацепился ногой за камень, потерял равновесие и плавно сел в воду так, что над поверхностью осталась только голова, и уже в следующую секунду я почувствовал ее прикосновение. С ними я тискался и раньше, и для меня не было в новинку чувствовать под руками это упругое тело с кожей как у дельфина с тем лишь отличием, что по своему желанию псина могла менять упругость, и в один момент ты не отличишь прикосновение к ее телу от прикосновения к дельфину, а в другой вдруг тело под руками становится абсолютно текучим, невесомым, зыбким, как тело осьминога.

Она придвинулась еще ближе и аккуратно и неспешно, словно стараясь не спугнуть, обхватила меня своей мантией за плечи, потом за бока, и вот я уже чувствую, как она сжимает меня со спины и словно притискивается ко мне. Раньше я только видел, как псины обхватывали Рика, утаскивая его в ясли, но сам такого никогда не испытывал. Прижалась еще теснее, совсем тесно! Как будто меня обнимает девочка, но эта девочка, и я уже это знаю, обладает чудовищной силой. Каждая псина весит, должно быть, килограмм двести, и почти все эти двести килограмм – это мышцы, которые способны превращаться в сталь, так что ощущая себя в таких плотных ее объятиях, я невольно напрягаюсь, хотя что толку напрягаться? При желании она раздавит меня, как яйцо.

Ну хватит паниковать. Псины никогда еще не делали нам ничего плохого. Я расслабился и закрыл глаза, и вдруг – снова вспышка. Бегемот передо мной в мареве разлетающихся искр света моего фонарика. Во мне дыра. Что?? Во мне дыра. Прямо вот тут, в груди, куда сейчас плотно прильнула псина. Я знаю это. Нет, это знает бегемот, и поэтому знаю я. Так вот оно как! Теперь я не буду мучать Рика вопросами. Теперь я знаю. Во мне дыра, и бегемот это видит, знает, чувствует, и поэтому это знаю я. Это же так просто! Сейчас это так просто, совершенно прозрачно и ясно. Будет ли это таковым, когда я вернусь к себе в кабинет? Зачем эта дыра, откуда? От Земли. От Земли?? Да, Земля пробила в тебе дыру. Зачем? Ни зачем. Я был неосторожен. Передо мной стена. Вот где я получил дыру. В стене. Поэтому команда Фрица может хоть каждый день нырять за мной и возвращать к жизни, но пока во мне эта дыра, ничего изменить нельзя. Можно только от нее сбежать, и я сбежал на Марс. Но и на Марсе с этой дырой не очень… Бегемот закроет эту дыру. Как закроет? Дурацкий вопрос. Закроет и все. Мне надо лишь согласиться. Зачем это надо ему? Ему не надо, надо мне. Зачем ему надо делать то, что надо мне? Зачем я глажу собаку по голове и перевязываю ей лапу? Затем, что это приятно, сделать что-то хорошее для живого красивого существа. Как закрыть дыру? Он поставит туда часть себя – вихрь. Какой вихрь? Вот этот вихрь.

В моем сознании все меркнет, потом на фоне темно-красного неба возникает сияющий вихрь. Это даже не вихрь, это скорее клубок. Клубок мириадов переливающихся нитей. Внутри клубка вечная жизнь, вечное переливание нитей, и каждая нить – это сила, это первозданная мощь. Этот клубок будет во мне? Да, он будет во мне, если я захочу. Он встанет на место дыры и прикроет ее, и дыры больше не будет, я буду защищен. Я буду более чем защищен. В каком смысле? Я обрету новые восприятия, я смогу воспринимать мир иначе, я буду носить в себе часть неорганического сознания. Мне надо только согласиться. И кем я после этого стану? Я останусь сам собой, я останусь человеком, но что такое человек? Человек с искусственной ногой – это человек? Человек с искусственным сердцем - это человек? А человек с искусственными веретенообразными нейронами? А человек с клубком неорганического сознания? Конечно я человек. Я это я. И если мне в мозг вживить чип, я останусь человеком. Быть человеком – это слишком глубоко, слишком фундаментально, чтобы кто-либо мог что-то в этом изменить. А что такое перестать быть человеком? Сдвинуть полосы восприятий. Целиком. Уйти за пределы человеческой полосы восприятий. Зачем кому-то это понадобилось бы, и можно ли было бы после этого выжить? Неважно, ведь сейчас вопрос лишь о клубке. Принять мне этот дар или отвергнуть. Вот он. Прямо перед моими глазами. Принять или нет?

Странное чувство вмешалось, вплелось. Тягучее, приятное чувство. Это псина прильнула к моей груди и между нами словно светлые нити. Такие же нити, как в том клубке! Они идут от меня к ней. От меня? Ну да, прямо от меня, прямо из груди. Что у меня в груди? Перед моим взглядом словно раздвигается темнота и я вижу… блять, я вижу… я вижу этот клубок!


Он во мне. Он уже во мне, зачем же я думаю, принимать его или нет? Так я и не думаю, это я тогда думал. И что я решил? Клубок во мне, вот значит что я решил! Легкий всплеск паники. Во мне – часть неорганического сознания. И что надо псине? Она прильнула к нему, она подпитывается им, мне не жалко, его не убудет. Его вообще не может убыть, он вечен. Вечен? Как вечны камни и скалы. Для меня это вечность. Псине приятно, и мне приятно. Мне приятно давать ей то, почему она так истосковалась. Но почему она не берет это у бегемотов? Они брали. Раньше. Почему не берут сейчас? Время. Пришло время и океан ушел. Миллионы лет назад океан ушел, и псины и бегемоты оказались разделены, и больше не может она прижаться к бегемоту и напитаться от него. А ко мне может. Прижимайся, морда, напитывайся, мне только приятней становится. Ты передашь это другим? Я буду приходить еще. Что вам это дает? В чем смысл такого замысловатого, нереального симбиоза между миром органических и неорганических существ? Как мне понять? Что-то глубокое распахивается, но мне не понять. Слишком глубоко, слишком великолепно. Мозг не готов. Мозг должен доработаться, дорасти. Вот что нашел Фриц. И вот почему он воспринимает это как потенциальную угрозу. Некоторые эволюционные преобразования в структуре мозга, или не эволюционные? Ему-то откуда знать. Он только знает, что это случилось после посещения пещеры, и что это меняется и растет. Клубок ему не увидеть нашими приборами, а изменения в нейронной структуре он видит. Мог бы доверять мне и сказать. Но являюсь ли я «мною»? Я являюсь, конечно, но ему откуда знать наверняка?

Объятия ослабели, и псина мягко соскользнула с меня. Хорошо, что я уже сидел. Невероятно, но в пещере совершенно темно, не считая мягкого красного света от фонарика Рика. Еще секунду назад пещера была залита ярким светом, исходящим из клубка во мне. Оказывается, этот свет был только в моей голове.

Пошатываясь, я вышел из воды и почти что упал на колени. Рик по-прежнему молча смотрел то на меня, то на воду, где еще торчала голова псины, и вот – исчезла.

- Ты что-нибудь видел?

- Да, - кивнул он, но сил выяснять уже нет.

Пусть. Он что-то видел, я что-то видел, пусть пока это останется как есть. Обсуждать нет сил, нет желания, нет наверное даже возможности. А вот это важно…

- Я для тебя все такой же Макс, какой был?

Он медленно повернул голову, взглянул каким-то немного тоскливым взглядом и кивнул.

- И ты мне доверяешь так же, как раньше?

И снова он молча кивнул.

- И я такой же близкий тебе человек, несмотря на… несмотря на то, что ты видел?

- Такой же, - чуть хриплым голосом произнес он. – Но…

- Но? Что «но»? Рик?

- Но я не думаю, что все к этому отнесутся так же.

- Все? Ты имеешь в виду кого-то конкретно?

- Ну… наверное.

- Кого? Фрица например?

Он кивнул.

- Машу?

- Я не знаю.

- Я понял, ладно… ладно, Рик, не грусти, мы разберемся со всеми этими вопросами. Мне сейчас важно то, что вот все это в самом деле произошло. И теперь я знаю, что произошло в пещере, я знаю какой я принял выбор, и не жалею. Ну и кто же я теперь… киборг?:) Мутант? Гибрид… ну да, конечно, гибрид. Маша мне говорила, что я что-то странное произносил типа «привет Мичурину»… Тогда, видимо, краем сознания я еще помнил, что произошло.

Я окончательно стащил с себя гидрокостюм и насухо вытерся.

- Пошли, что ли…

Рик поднялся, подошел ко мне, приподнялся на цыпочки и крепко обнял, прильнув и замерев - так же, как сегодня ночью, когда он голый и горячий валялся на мне, и только в этот момент я понял, как это невероятно важно, что я точно знаю, что он по-прежнему со мной.


Глава 27.


- Идея прикольная, но я пока плохо понимаю, как ее реализовать. – Я встал и подошел к окну. – Марсианская архитектура…

- Не помешаем?

Дверь приоткрылась и всунулась морда Кооса. Кто-то еще тусовался за ним, и по темно-фиолетовому отблеску я понял, что это кто-то из пупсов.

- Не знаю, заходите, посидите тут пока…

Коос вошел, и вслед за ним вошли Кай и Реми. В последнее время ребята часто тусовались вместе с командой Кооса по прокладке маршрутов и установке промежуточных станций, попутно проводя тесты на наличие полезных ископаемых.

- Вот, - я кивнул в сторону женщины лет тридцати пяти, сидевшей в углу под листами раскидистой пальмы – Хейди предлагает не просто строить города на Марсе, а так, чтобы каждый имел свой стиль. Свой архитектурный стиль. Что думаете?

- Зачем делать все одинаковым, если все можно сделать разным, красивым, необычным? – Не дав им возможности ответить, снова продолжила она.

- Но Хейди, о каком разнообразии ты говоришь, если у нас тут любой город в любом случае будет представлять собой набор всякой всячины под куполом? Точнее, под куполами.

- Ну и пусть, и ладно. Но вот что именно будет под куполом, уже зависит от нас. Понятно, что Пандора уже сложится такой, как сложится, ну в этом тоже есть определенная прелесть – хаотичный город, где всего намешано и перепутано, чувствуешь себя словно внутри химической лаборатории. Пусть он таким и остается, пусть несет на себе печать хаоса первопроходцев. Но второй город мы могли бы построить уже по проекту, придав ему определенный облик.

- Но купол-то будет?

- Что ты привязался к куполу? Ну будет. Но, во-первых, сама система куполов может отличаться, и главное – будет отличаться то, что находится под ним.

- А что, если сделать город в виде таких небольших шатров-микроблоков, - встрял Коос. – То есть изначально это будет даже не город, а деревня. Меньше грандиозных куполов, больше тоннелей, соединяющих разные блоки.

- Да, можно и так, - согласилась Хейди. – И если купола будут небольшими, то их форму мы сможем сделать сколь угодно необычной формы! То есть уже в этом можно сформировать свой особый стиль.

- Ты можешь это делать?

- Конечно я могу это делать, ведь я архитектор. В Пингвинии я много что построила, и хотя тут другие технологии, суть чисто архитектурного подхода неизменна, а с технологией нам помогут разобраться, это не что-то такое за семью печатями. Во-первых, даже наши компьютеры способны на самом деле строить простые проекты не только полусферической формы. Ты об этом не знал? Ну вот… А во-вторых, если потребуются более сложные проектные работы, то нам помогут с Пингвинии, там есть специалисты.

- Это… очень даже кстати, знаешь? – Задумчиво протянул Коос и переглянулся с пупсами. – Это очень кстати…

- Кстати? – Удивился я. – Ты хочешь строить станции не с полусферической крышей, а в виде икосододекаэдра что ли?:)

- Не станции… Макс, ты удивишься, но мы к тебе пришли с определенным вопросом…

- Не сомневаюсь.

- Мы хотим отделиться.

- Что?? В каком смысле…

- В смысле, мы хотим отдельное государство.

- Втроем??

- Нет, не втроем. Нас будет пока что четырнадцать человек.

- Ну блин… - я рассмеялся и в изумлении покачал головой. – Я даже не знаю, что сказать… вау…

- И как раз, - с воодушевлением продолжил он, - идея Хейди очень кстати, потому что мы и хотим сделать все по-другому.

- Нет, ну постойте. А в чем смысл? Я так понимаю, что новое государство имеет смысл создавать, если вы хотите установить у себя законы, которые значительно отличаются от наших, которые охраняют какой-то ваш особый стиль жизни, который с нашим плохо совместим.

- Так и есть.

- Интересно… и в чем будет отличие?

- Главное отличие в том, что мы хотим… тишины. Ну… в широком смысле этого слова. Ты знаешь, я провожу много времени в поле, далеко от Пандоры, мы ночуем в наших палатках, а иногда даже в вездеходах. Иногда – на узловых станциях. И мне так намного приятней, когда вокруг – Марс, понимаешь? Не заводы, не отели, не лаборатории и обсерватории, а Марс.

- Для нас это тоже важно, - вставила Реми. – Макс, мы четырнадцать лет жили на Марсе одни, совсем одни. Я привыкла к нему. А сейчас тут все слишком изменилось. Я понимаю, что это здорово – все то, что мы делаем, это необходимо и по-другому здесь и невозможно, и все же мы потеряли наш старый Марс, понимаешь? Для младших все как-то проще, особенно для Рика и Сучки, а мы соскучились по нашему Марсу, и мы хотим сохранить его таким, каким он был до нас.

- Да, я понимаю, Реми.

- Поэтому мы хотим построить такой… город созерцания, что ли. Город, в котором всегда будет тихо, уютно, в котором вечером и ночью не будет света. Пандора совершенно другая. Здесь жизнь бьет ключом круглосуточно! И я могу, конечно, загородиться звуко и свето-непроницаемостью, но я при этом как в гробу. Я хочу не просто «звуконепроницаемости», я хочу тишины, понимаешь Макс? Я люблю Марс, это моя планета, я люблю шум ветра, шелест песка, а не «непроницаемость». Я люблю просыпаться не в гробу из жалюзи, видя перед собой стены. Я хочу, открывая глаза, видеть нежно-зеленое предрассветное зарево, я хочу встречать солнце в голубом ореоле. В общем… вот так.


- Ясно. И вы хотите создать специальные законы, защищающие ваше право на тишину для ушей и спокойствие для глаз.

- Да. Мы подумаем, как это сформулировать.

- И еще, Макс, - снова заговорил Коос, - нам надо подумать о том, как мы будем решать вопросы взаимоотношений между нашими городами. Чисто экономические вопросы. Это наверное будет непросто, но ведь и интересно – первое разделение на Марсе. Мы создадим прецедент, отработаем технологию, и другим будет проще.

- Да, конечно, - кивнул я.

- Например, мы можем продолжать нашу работу по разметке и прокладке трасс, установке станций ну и все прочее, что мы делаем. Это нужно всем – и нам, и вам, но вам в большей степени. С учетом этого Пандора может нам платить за эту работу. И конечно мы сможем брать подряды на какие-то работы для сторонних корпораций. Мы не хотим просто сесть вам на шею и медитировать в тишине:) Но я не знаю, честно говоря, как решается вопрос с отделением и базовым содержанием. Мне бы не хотелось, чтобы ребята в результате поимели бы какие-то проблемы…

- Ну в этом у нас желание общее, можешь не сомневаться, - ободрил я его. – Нет тут на Марсе человека, который был бы заинтересован больше, чем я чтобы мои пупсы не оказались бы в ущербном положении… Так что да, конечно, это будет непросто, да… но и интересно тоже. Мне кажется, многие с радостью помогут нам разобраться в этом вопросе. И согласен, что будет удобно иметь прецедент на будущее. Ну что… давайте-ка достанем и прочтем статью пятую… о гражданстве. Ведь приятно, черт возьми, что можно достать и прочитать, а?:)

Я подошел к полке, на которой стояла мощная, тяжеловесная папка, в которой были подшиты листы толстой, чуть желтоватой, натуральной такой, конкретной бумаги, на которой были распечатаны статьи конституции. Я специально заказал на Земле и папку и листы такой грубой фактуры, чтобы приятней было держать в руке.

- Статья пятая, - начал я зачитывать текст. – Если кто посмеет выйти из состава государства Пандора и учинит по сему случаю сепаратистские поползновения, тому пропущенным быть через строй и карцер ему полагается три  месяца на воде и еде и пиздюлей всяческих по полной программе, дабы не повадно было прочим разношерстным чухонцам разным и всякой шушере махровой замахиваться на державность нашу суверенную и подтачивать скрепы, учиненные еще отцами нашими и дедами в годы тяжелой борьбы… Таааак… ну вот, значится, что с вам подлежит сделать. Вот тут, черным по зеленому и написано! Не вырубишь ведь! Ну что, оглоеды, не опомнились еще? Ты что, что… куда? Ну-ка брысь!

Реми сделала быстрое движение, которое никак иначе нельзя было интерпретировать, как исполненный самых черных намерений замысел ухватить меня за яйца, дабы, видимо, учинить надо мной расправу немилосердную и богопротивную.

- Ладно, ладно, да отстань ты, не хватай меня за яйца, поимей уважение не ко мне, так к фолианту сему бесценному! Ну ладно, прочту другое, другое…

И открыв снова папку, я прочел пятую статью.


………………………………………………………

Статья 5.

а) Каждый гражданин имеет право на свободу от всяческого труда и обучения. Никто не может быть принужден к труду или учебе ни в каком возрасте.

б) Каждый гражданин имеет право на обеспечение своих базовых потребностей, уровень которых пересматривается раз в год на заседании кворума, даже если социальная активность его равна нулю и его статус равен минимальной величине - единице.

в) Кворум для ежегодного пересмотра важных параметров составляется из граждан числом, равным одному проценту от общей численности населения, с наивысшим статусом (из тех, кто изъявит желание войти в кворум), и их голоса подсчитываются в соответствии с их статусным весом.

г) Если гражданина не удовлетворяет базовый уровень обеспечения, он может выполнять работу для государства или сторонних заказчиков на контрактной основе.

д) Группа людей любой численности имеет право отделиться в независимое государство на территории, которая принадлежит им в любой части Марса на правах частной собственности. Также кворум может предложить выделить им дополнительную территорию, что утверждается или не утверждается всеобщим голосованием с весами голосов, соответствующих их статусу.


Комментарии:

а) Человек не обязан работать, не обязан своим трудом зарабатывать себе на жизнь, если есть такая возможность. Это очень здорово - иметь возможность не работать, а жить целиком в свое удовольствие, занимаясь только тем, что нравится. Попытка внедрения в сознание людей догм о том, что не работать - это плохо, греховно, постыдно; а также осуждение неработающих людей приравниваются к агрессивной религиозной пропаганде и должно встречать адекватное противодействие со стороны государства (при сохранении права граждан на свободу слова).

Несомненно, что какое-то число граждан может быть и выберет именно такой созерцательный или пассивный образ жизни, при котором он и не трудится, и не создает ничего общественно-полезного, и не оказывает вообще никакого позитивного влияния на жизнь общества. Но в любом случае, их процент будет совершенно ничтожен или равен нулю хотя бы в силу самого принципа отбора граждан – методом кооптации симпатичных людей. Такие люди изначально имеют некий творческий, научный, социально-конструктивный потенциал. При данных обстоятельствах даже тот человек, который формально в данный момент ничего не созидает, самим фактом своего существования с имеющимися у него ценностями, установками, со своеобразием своей индивидуальности способствует усилению общей пассионарности, творческой и поисковой активности, и играет, тем самым, общественно полезную роль.

б) Разумеется, что чисто теоретически, в случае плачевного состояния экономики, кворум может установить базовый уровень обеспечения равным и нулю, что автоматически будет означать для каждого гражданина необходимость работать или искать прочие источники финансирования.

в) На ежегодном кворуме могут пересматриваться различные важные параметры экономики, политики, социального устройства. Это и изменение базового уровня обеспечения, и поправки в систему исчисления статусов и т.д. Одного процента от сравнительно однородного по своим базовым жизненным принципам населения кажется достаточным для принятия адекватных для общества в целом решений.

г) Каждый гражданин в любом возрасте имеет право открыть счет как в иностранной, так и в национальной валюте, и распоряжаться своими средствами без каких-либо ограничений.

д) Любое сообщество может начать двигаться в направлении, которое не одобряется частью населения. В частности, право на свободу от работы может теоретически привести к обнищанию общества. Какова бы ни была система государственного устройства, она сама по себе не может стопроцентно гарантировать процветание и эволюцию, и поэтому те, кого не устраивает существующий порядок дел, не могут быть заложниками системы и должны иметь право на создание общества с другими законами. Это обеспечивает возможность создания государств с разными системами, конкурирующими между собой, и за счет своего рода естественного отбора будет выживать наиболее жизнеспособная форма государства, обеспечивая тем самым дальнейшую эволюцию человечества вообще.

Конкретные механизмы отделения некоторого сообщества в отдельное государство должны регламентироваться соответствующей статьей.


………………………………………………………


- Ну вот, - грустно смотря в папку заключил я. – Ровно столько у нас в конституции написано про отделение в независимое государство:)

- То есть… ничего?

- То есть по сути совершенно ничего. Декларируется такая возможность, вот и все. Тут вот в чем проблема… - я захлопнул папку и сунул ее обратно на полку, - я конечно думал над этим вопросом, и сейчас уже плохо помню, почему ничего разумного в итоге так и не смог сформулировать. Отложил на потом, так как текущих дел всегда дофига. Но примерно могу сформулировать, на чем я тогда споткнулся.

- Давай. – Коос уселся поудобнее, а пупсы завалились на мой матрас и прислонились к стенке, прижавшись друг к другу.

- Например вопрос о базовом обеспечении. Если вы отделяетесь, то можете ли вы получать его по-прежнему? Если да, то как-то странно, ведь вы – другое государство. Если нет, то получается, что отделяясь вы теряете то, чем обладали, что исключено в связи с нашим законом о частной собственности. Значит, как вариант, вы должны при отделении как бы оставить у себя свои условные акции принадлежащей вам собственности Марса, общего капитала. То есть иначе говоря, вы должны получать по-прежнему свою долю базового обеспечения.

- Мне кажется, это разумно, - поддержал Коос. – Все граждане на момент нашего отделения условно считаются акционерами и попросту сохраняют эти свои акции.

- Тогда может возникнуть такая ситуация, - Кай поднял лапу, привлекая внимание. – Кто-то путем кооптации становится гражданином, получает таким образом автоматически свои акции, после чего выходит из гражданства. Человек зашел, подобрал наши деньги и ушел с ними.

- Ну не все так грустно, - возразил я. – Зайти и выйти можно, конечно, если кому-то так хочется, но ведь если человек становится гражданином, то владельцем своих условных акций он становится не сразу, а через три года. Кооптация сразу дает ему все политические и экономические права, но что касается последних, то они превращаются во владение условными акциями лишь спустя эти три года. Я просто исходил из того, что уж за три года мы точно определимся с тем, является человек прижившимся гражданином или нет, и если общество хоть сколько-нибудь жизнеспособно, то его члены озаботятся тем, чтобы явно посторонний человек там не остался нахлебником. Да вы вообще читали ту статью?

Я снова полез на полку и снова достал папку.


………………………………………………………

Статья 6.

а) Прием нового гражданина в состав государства осуществляется путем процедуры двухступенчатой кооптации.

Сначала не менее трех человек по результатам собственного общения с человеком вносят его кандидатуру на рассмотрение, после чего кандидат получает доступ на форум, на котором производится его «обнюх»: ему задают вопросы, общаются с ним на разные темы.

Кандидат только тогда принимается в граждане, когда не менее десяти граждан голосуют за его прием, и при этом не более трех человек голосуют против.

Если проголосовавших против более трех, то прием в граждане производится только если а) к первым десяти проголосовавших «за» присоединится еще десять или более, б) число проголосовавших «против» не превышает половины от проголосовавших «за».

Голосования по привлечению первых десяти «за» и, в случае необходимости, вторых десяти можно проводить сколько угодно раз по мере протекания обнюха.

Если в тот момент, когда количество голосующих «за» достигло двадцати и более, количество голосующих «против» превышает половину от проголосовавших «за», то кандидат снимается с рассмотрения, его обнюх консервируется и может быть возобновлен по заявке трех граждан не ранее чем через год.

б) Вновь принятому гражданину запрещается отказываться от второго гражданства ранее, чем через три года. В течение этих трех лет может быть инициировано лишение его марсианского гражданства по инициативе трех граждан. В этом случае обсуждение снова выносится в его обнюх, и он может быть лишен гражданства, если за это проголосовали не менее чем десять граждан при том, что число проголосовавших против не более трех.

Если против проголосовали более трех человек, то лишение гражданства производится только если а) к первым десяти проголосовавших «за лишение» присоединится еще десять или более, б) число проголосовавших «против лишения» не превышает половины от проголосовавших «за».

в) С момента получения гражданства человек приобретает все экономические и политические права гражданина, причем пожизненные экономические льготы он получает по окончании трехлетнего испытательного срока.

………………………………………………………


Тут конечно ничего не сказано, опять-таки, об отделении. И поэтому поводу писать новую статью все-таки придется… Ну получается так, что вы, будучи несомненно гражданами Марса…

- Но трех лет еще не прошло, мы ведь только запустили эту процедуру приема в граждане, - перебил меня Коос.

- Ну… да, не прошло. – Я задумался и почесал затылок. – Так и хочется сказать что-нибудь вроде «ну в этом случае можно сделать исключение, так как ясно, что вы точно свои люди»…

- Исключения – это плохо, - вставила Реми, - но можно обойтись и без них. Ведь формально новое государство можем образовать мы, я и Кай. Мы то уж явно более трех лет граждане, хоть и не официально:) Ну а Кооса и других мы можем пригласить в свое государство до того момента, пока не закончатся три года с момента его прилета сюда и начала нашей совместной жизни и работы.

- Клево! Я как-то тупо исходил из того, что раз среди отделяющихся есть Коос, то согласно букве это каким-то образом мешает… ну в общем понятно с этим. Значит все вы сохраняете за собой право на минимальный базовый уровень обеспечения, и после завершения трех лет это право остается пожизненным. Но тут возникает еще вопрос. Допустим, вы ложитесь пузом кверху и созерцаете свой пупок, а Пандора работает изо всех сил и богатеет. Справедливо ли то, что ваше благосостояние тоже продолжает расти вместе с ростом нашего базового уровня обеспечения?

- Если вести речь в терминах условных акций, то да, справедливо, - быстро ответил Кай. – Инвестор вкладывает деньги в компанию, покупая ее акции, а потом может лежать пузом кверху. Он сделал свой выбор.

- Ха… это не совсем то, Кай! – Возразил я. – Коос ничего не инвестировал. Он приехал сюда по контракту и в силу своих личностных качеств был принят вами в граждане. И тут же получил, соответственно, определенные экономические последствия этого. Я вижу разницу. В первом случае инвестор на свой страх и риск покупает акции. Во втором случае он получает их даром, не вкладывая в их приобретение ни труда, ни капитала. Получается, он и тысячи других людей за красивые глазки получили этот дар, после чего созерцают свой пупок и богатеют за счет труда пандорцев?

- Я согласна, тут разные ситуации, - поддержала меня Реми. – Давайте сделаем так. Отделяющиеся граждане сохраняют за собой тот уровень базовой поддержки, который они имели на момент отделения, и все. Дальше они в своей стране могут ввести дополнительно свою базовую добавку к этому базовому уровню.

- Так мне нравится больше, - согласился я. Так мы решаем все задачи. Отделяющиеся граждане остаются для нас близкими по духу людьми, поэтому мы заинтересованы в том, чтобы они сохраняли за собой некий базовый уровень поддержки. Но трудятся при этом они дальше на благо уже своей страны, поэтому дальнейший рост своего благосостояния они должны получать сами. Погоди, давай я прямо сейчас набросаю текст и вставлю это в окончательный вариант конституции в качестве седьмой статьи.


………………………………………………………

Статья 7.

а) Отделяющиеся в самостоятельное государство граждане сохраняют за собой базовый уровень материального обеспечения на уровне, существующем на момент их отделения, или меньшем, если он снизится в материнской стране.

………………………………………………………


- И что… все что ли? – Удивленно спросил я, глядя на одиноко болтающийся на листе абзац.

- Вроде да:) – Рассмеялся Коос. - Ну потом добавим что-нибудь еще, если вспомним какой-то существенный момент.

- С территорией вы уже определились? Так как вы хотите держаться подальше от разного рода заводов и шахт, я предлагаю вам выбрать территорию для жилого района, подальше от любых месторождений, при этом в территорию вашего государства можно включить и прилегающие районы, богатые полезными ископаемыми, чтобы вы могли организовать концессию по их разработке. А вот… вопрос с размером вашего государства – вот еще сложный вопрос, кстати. Частной собственности на землю у нас тут еще как таковой не введено. Земля как бы принадлежит всем гражданам в равной пропорции. И если например вас, грубо говоря, двадцать человек, а всех марсиан скажем две тысячи, включая тех, кто еще на Марс не прибыл, а может и вовсе останется жить на Земле, то значит ли это, что мы должны вам выделить один процент всей территории? Но процесс выдачи гражданства идет, и скажем через год марсиан… ну то есть пандорцев станет уже четыре тысячи,  получится, что на каждого из вас приходится уже в два раза больше земли, чем на каждого из нас.

- Но ничто не мешает пандорцам получать второе гражданство Биверлэнда. – Заметил Коос. – Если они принимают наши законы, то почему нет? В итоге все равно получится какое-то переплетение гражданств…

- Я так понимаю, что на вашей территории любой пандорец будет уважать ваши правила, - заметил я. – То есть можно предположить, что вы выдадите гражданство практически любому желающему пандорцу. И в чем тогда вообще смысл всей этой затеи?:) Тогда каждый ваш гражданин будет иметь второе гражданство Пандоры и иметь свой и наш экономический минимум. Каждый наш гражданин будет иметь ваше гражданство и иметь наш и ваш, опять-таки, экономический минимум. То есть мы просто возьмем одну буханку, разделим ее на две части и будем делать вид, что у нас не целая буханка, а две половинки, и что в этом есть какой-то смысл:) Ребята, знаете, - я поднялся и выпрямил спину, потянувшись. – Со всем уважением к вашей Бобряндии, я не вижу никакого смысла в нашем разделении. Это превратится в чистую бюрократию без какого-либо содержания.

- Черт… получается так, да, - промычал Коос. – Нам значит надо просто основать новый город, в котором мы введем свои правила, вот и все.

- Да, это было бы разумно.

- И построим его мы по специальному проекту, чтобы он имел индивидуальность, да? – Вставила свое Хейди, весь этот разговор просидевшая в полном молчании.

- Да, можно, - согласился я. – То есть получается, что смысл в разделении есть только тогда, когда между какими-то группами марсиан возникают настолько разные убеждения, настолько разные представления о способе жизнедеятельности, что далеко не каждый гражданин одной страны смог бы получить второе гражданство другой, и наоборот. В противном случае получается переливание из пустого в порожнее. В нашем случае нам нужны будут просто свои особые правила, которым должны следовать марсиане, приезжая проводить время в новом городе, вот и все.

Я облегченно выдохнул.

- С этим значит все, ребята. Проваливайте, если нет других вопросов. Спустя сто лет, Хейди, не забудь поставить мне памятник высотой в сто метров, как мудрому тирану, сумевшему в годы смуты и массовых беспорядков сохранить империю в целости и сохранности, не позволив махровым отщепенцам и космополитам развалить нашу отчизну… нет, отстань… отстань от моих яиц, сучка!

Реми снова начала охоту за моими яйцами, прервав мою торжественную речь во славу сохраненной империи, так что мне пришлось позорно бегать вокруг стола, натыкаясь на стулья, на Кооса, на Хейди, и перепрыгивая через мирно лежащего Рика, который в конце концов не выдержал, схватил за ляжки пробегающую Реми, завалил ее на матрас и, видимо, дальше там началось что-то непотребное, чего я уже не видел, так как, воспользовавшись моментом, выскочил из кабинета и побрел выискивать Лисье, с которой мы договаривались прогуляться.


- Что-то я так и не понял, почему ты не могла зайти ко мне и сказать, что хочешь со мной прогуляться до пещеры, а не просто погулять по парку под куполом.

- Но я уже говорила тебе об этом вчера.

- Говорила, но как о чем-то абстрактном, что ты в принципе хотела бы, чтобы я тебя сводил туда, а не именно сегодня.

Мы с Лисье шли от Пандоры в сторону пещеры. Я не так часто бывал за пределами купола, и для меня этот циклопический вид все еще был в новинку, так что я иногда оборачивался и восхищался тем, что мы тут понастроили. Примыкающие к главному мелкие и средние купола довершали эту футуристическую картину, придавая ей еще более нереальный вид. Мы решили прогуляться пешком, что заняло бы примерно час туда и час обратно.

- Мне казалось, что если я приду и скажу, что хочу погулять с тобой именно сегодня, это уже будет продавливанием.

- Продавливанием? Меня вообще можно продавить?

- Продавить тебя наверное нельзя, но мне не хотелось и пытаться тебя продавливать.

- Нет, погоди, ну я не понимаю, почему это сказать о своих желаниях означает продавливать? Если бы ты сказала это мне уже один раз, а потом начала бы говорить о том же самом снова, это было бы продавливание, но в данном случае ты просто уточнила бы свое желание, что ты не просто когда-то там в будущем хочешь прогуляться к пещере, а именно сегодня, сейчас. В чем тут продавливание?

- Но если бы ты сам захотел сегодня погулять, ты бы сам и предложил.

- Да, само собой предложил бы. Это не мешает и тебе самой предложить мне, если ты захотела именно сегодня, разве нет? Кроме того, мое собственное желание как раз и может усилиться, если я буду знать, что тебе именно сейчас охота погулять. Так оно, кстати, и случилось.

- Теперь я понимаю, согласна. – Лисье кивнула и улыбнулась, и ее улыбающаяся мордочка могла бы влюбить в себя, как кажется, кого угодно.

- Я тебе рассказывал о накоплении фрагментов по наукам. Что-нибудь удалось? Математика, физика, геология? Что-нибудь?

- Да, выписала пару интересных фрагментов по геологии. Запомнила, что Маастрихтский ярус охватывает период с семидесяти двух до шестидесяти шести миллионов лет, заканчивая собою меловой период и всю мезозойскую эру.

- До нашей эры? – Уточнил я.

- Ага… после:)

- И чем это интересно?

- Время вымирания почти всех динозавров. К этому событию я и привязалась. Как ты и советовал, выучила только этот Маастрихт и больше не стала, чтобы не было путаницы и переполнения, хотя загребущие глазки уже уловили Кампанский ярус, идущий до Маастрихта:) Вообще не хотела запоминать, честно, а он взял и сам по себе впечатался в память. Начался восемьдесят три миллиона лет назад. Для него характерны голубоватые, серые и беловатыми глинистые известняки. Как представила голубоватый известняк, так он мне показался сильно красивым и запомнился:) Ну и в этих известняках отложения аммонитов, морских ежей, фораминифер и чего-то там еще, не запомнила, и стараться даже не стала. Окаменевшие аммониты я видела тут у тебя в коллекции, офигительно просто красивые – и отполированная опаловая шкурка и внутренние пещерки из агата, пирита… просто невозможно оторваться. А вот кто такие фораминиферы – не знала, стало интересно, залезла почитать, прикольные существа, так что и о них попутно один фрагмент накопила. А вот с математикой… с математикой глухо, Макс. Физика еще туда-сюда, было интересно почитать про сверхпроводимость, ну немножко поняла, в самых общих чертах…

- Сверхпроводимость? – встрепенулся я. – Почему именно вдруг сразу «сверхпроводимость»?

- Ну просто кто-то разговаривал, я услышала и…

- Кто разговаривал?

- Фриц и… я не помню точно его имени… физик он…

- Хидэки? Японец?

- Да, он.

- И что же они обсуждали? – Делая невинный вид поинтересовался я.

- Точно не помню уже… я просто услышала слово «сверхпроводимость», и стало интересно, что это такое.

- Ну ладно… с математикой значит у тебя проблема?

- Огромная. Меня в свое время так жестко ею изнасиловали, что я теперь только при одном слове вздрагиваю.

- Математике, конечно, учить очень сложно, - согласился я. – Даже если ты настоящий учитель и ясно понимаешь, что ученик – это не мешок, который надо чем-то набить, а факел, который надо зажечь. В математике нет той очевидной зрелищности, какая есть в других науках, и тут нужно потратить много времени, чтобы все же ее выявить, и мало кто вообще занимался этим… ну кстати, вот хочешь задам тебе маленькую задачку по математике, которая доставит тебе удовольствие?

- Не хочу, конечно:) Ну Макс… - она остановилась и положила мне руки на плечи, и мне ужасно захотелось ее поцеловать, что я наверное и сделал бы, но соприкосновение двух кислородных масок как-то было не совсем тем, чего хотелось:), - я же говорю, математика для меня, это ужас на крыльях ночи… я не верю, что получу какое-то удовольствие, но все равно конечно рассказывай.

- Хорошо, давай проверим. Представь себе, что у тебя есть курятник, в котором живут один воробей и одна синица. Ты открываешь дверцу, и вылетает воробей погулять. Тебя это ведь совершенно не удивит, правда? Конечно, должна была вылететь с равной вероятностью одна из птиц. Ничего странного, правильно?

- Да. – как-то через силу согласилась Лисье.

Видимо, сам факт того, что она сейчас «занимается математикой» вызывал у нее уже мучения и отрыжку.

- Теперь пошли дальше. Ты играешь с приятелем и он подбрасывает монетку. Каждый раз, когда выпадает решка, он тебя шлепает по попке, а когда орел - ты его. И вот он бросает сто раз монетку и выпадает... сто решек подряд! Чем он и пользуется, пока не обкончается. В этой ситуации ты ведь сильно удивишься и захочешь надрать ему задницу, потому что он жульничает, правильно?

- Да, конечно. Сто решек подряд просто так выпасть не может.

- Давай пока подумаем о двух бросках монетки подряд. При первом броске выпадает ли орел либо решка, и при втором – точно так же. Значит по результатам двух бросков у нас с одинаковой вероятностью могут быть четыре варианта: 0-0, 0-1, 1-0, 1-1. Правильно?

- Правильно.

- Эти варианты совершенно равно вероятны, верно?

- Верно.

- Любой из четырех вариантов, да?

- Да.

- Чтобы узнать вероятность какого-то конкретного исхода двух событий, надо перемножить вероятность каждого. При одном броске вероятность пятьдесят процентов, верно? Ну или 0.5. Значит при двух подряд бросках каждая серия выпавших орлов-решек имеет вероятность 0.5х0.5=0.25, то есть одна четверть. Это соответствует тому, что всего есть четыре варианта, и каждый из них имеет равную вероятность двадцать пять процентов, в сумме сто процентов, это понятно?

- Да, тут все просто.

- Тогда тебе будет просто понять, что в серии из сотни бросков любая, подчеркиваю – любая отдельная серия результатов имеет одинаковую вероятность! Это понятно?

- А… ну… да.

- Выпадет ли 0-0-0-1-1-0-0-1-0 или там 1-1-0-1-0-0-1 или 1-1-1-1-1-1 – вероятность каждой из этих серий одинакова, верно?

- Верно.

- Значит вероятность того, что выпадет сто подряд решек точно такая же, как и вероятность любой другой хаотичной, по нашей оценке, серии результатов.

- Блин:) – Лисье рассмеялась, остановилась и с минуту о чем-то думала. Ее губы при этом слегка шевелились, и я подумал о том, что если снять маски на десяток секунд и поцеловаться, то ничего страшного и не случится.

- Я согласна, - снова согласилась она. – Но как же так… ведь все равно такого быть не может!

- Почему же не может… согласно моей логике, может. Вероятность последовательности «сто решек» абсолютно равна вероятности любой другой последовательности событий. Как и в случае с синицей и воробьем. Ну вот теперь и вопрос к тебе. Почему же первую ситуацию мы воспринимаем нормально, а во второй уверены, что что-то тут не так? Есть ли это проявление косности нашего ума или наоборот, силы его интуиции?

- Да… это интересно… Ну вот я тут подумала так, что  интуитивно я объединяю все множество вариантов «орел и решка сменяют друг друга хаотично» в одну ситуацию, ведь для меня они никак не различаются, ну будет там 0-1-1-0-1-1.. или 1-1-0-1-1-0-0… - да это совершенно пофиг, я это воспринимаю не как разные, равновероятные события, а как что-то одно. То есть пока я не задумываюсь, для меня существует всего как бы два варианта событий. Первый, когда выпадают орлы-решки в хаотичном порядке. Это наиболее вероятное и не удивительное. Второй, когда выпадают только орлы или только решки. Это невероятно, удивительно, мухлеж. А когда я задумываюсь, становится очевидно, что нет никаких оснований объединять все хаотичные комбинации в одну ситуацию, и что выпадение каждой из них так же вероятно, как выпадение только решек. С воробьем и синицей интуитивное восприятие ситуации не отличается от реального, поэтому и удивления нет. Значит получается, что когда я удивляюсь ста решкам, это проявление косности моего ума… вот черт, Макс, ну все равно это же мухлеж:) Я где-то ошибаюсь?

- Ошибаешься. Твоя интуиция подсказывает верно, мухлеж это. А вот в твою логику закралась ошибка. Причем интересно, что рассуждать ты стала верно, разбив все возможные исходы на две группы, а потом почему-то свернула куда-то. Но это клево, что изначально ты пошла в верном направлении, мозг работает:) Для тебя ведь что имеет значение в данной ситуации? Будете ли вы примерно одинаково давать друг другу по попе, или по попе будешь получать только ты, правильно? Ситуация, при которой по попе получаешь только ты, она одна, уникальна – все решки. Ситуаций, при которых вы будете примерно равномерно фигачить друг друга по попе – огромное количество, и вероятность выпадения хотя бы одной последовательности из этого огромного множества гораздо выше, чем вероятность выпадения именно серии только из решек, понимаешь? Поэтому конечно, твой друг мухлюет, но лично я его не осуждаю, глядя на твою попку:)

Лисье рассмеялась и кивнула.

- Да, я поняла. Скажу своими словами еще раз. Надо сравнивать вероятности не отдельных событий, а групп событий, причем в первой группе огромное количество вариантов, а во второй – лишь один. Конечно какая-то ситуация из первой группы выпадет с огромной вероятностью, неважно какая именно, и выпадение единственной ситуации второй группы почти невероятно.

- Верно, - кивнул я. – Если бы преподавание математики начинали бы вот с таких прикольных задач, в которых тренируется само математическое мышление, то вокруг нас все бы математику любили.

- А ты не хотел написать такой учебник?

- Нет… я нет. Во-первых, я бы и не смог. Это надо всю жизнь вариться в математике, чтобы обладать такой энциклопедичность, такой живостью ума, чтобы суметь сделать из ее преподавания удовольствие. Во-вторых, я просто не могу потратить не это столько времени. Это дело для большого коллектива…

- А по другим наукам не хотел бы?

- И по другим не хочу. Раньше хотел, кстати. У меня была прямо-таки горячая мечта, связанная с изучением наук. Я думал, что было бы здорово, если бы собрались сотни ученых и совместным трудом составили, к примеру, такой учебник по физике, чтобы любой мог подойти к полке, на которой стоит сотня томов, и начав с нуля дойти куда угодно. Я конечно и сейчас очень хочу, чтобы когда-нибудь такие учебники были написаны по всем наукам, и чтобы читать их было бы так же просто, как Майн Рида или Агату Кристи. Мне казалось, что именно за такими учебниками - будущее. Я даже сам попробовал сделать несколько заготовок подобных учебников по физике, генетике, но потом до меня дошло, что даже такие учебники могли бы играть лишь вспомогательную роль в идеальном самообразовании. В идеальном с точки зрения получения максимального удовольствия в том числе. Вот смотри. Представь себе, что два человека открыли одну и ту же статью в Википедии и пролистали ее. Какова вероятность того, что в процессе чтения-пролистывания этим людям захотелось бы выучить, запомнить вообще все, что там написано? Какова вероятность того, что у них возникнет всплеск интереса к одной и той же теме в процессе чтения, и они нажмут одну и ту же ссылку, чтобы почитать какую-то смежную информацию? Какова вероятность того, что и следующая и следующая нажатая ссылка будет одной и той же у них обоих? Да в общем нулевая вероятность – эта задачка попроще чем с орлами и решками:) Интерес каждого человека движется строго индивидуальным путем, ты согласна?

- Да, конечно, - кивнула Лисье.

- Именно поэтому какими бы замечательными ни были бы учебники, как бы последовательно и живо ты ни описывала в них материал, интерес конкретного человека никогда (!) не пойдет в точности тем же путем, как это там изложено. Более того, именно последовательность изложения и станет, как ни смешно, существенным препятствием к тому, чтобы у человека возник и остался живой интерес к чтению. Ну просто потому, что его интерес движется совершенно хаотически! Сейчас тебе захотелось почитать про Марс, и захотелось запомнить, что в его атмосфере девяносто пять процентов углекислого газа, а что там есть еще - ну не захотелось тебе ни читать, ни запоминать. А потом ты наткнулась на упоминание цианобактерий и прошла по ссылке, чтобы узнать - что это такое, а в этой статье наткнулась на упоминание архей и прошла по ссылке почитать про них. Потом вернулась к Марсу и захотела узнать, что такое «перхлорат», понимаешь? Интерес движется именно так - хаотично, зигзагами, спиралями и прочими самыми причудливыми, непредсказуемыми траекториями, и этот алгоритм у каждого человека свой, индивидуальный, не похожий ни на чей другой. И если вместо того, чтобы двигаться вслед за вспышками своего интереса, ты будешь сидеть и читать последовательные параграфы какой-то науки, то с этого и начнется умерщвление твоего интереса. В школах и институтах эта практика умерщвления интересов достигла своего апогея, и там выжить могут только уникальные, редкие люди, у которых такой сильный интерес к науке, что даже такая практика его калечения и изнасилования не может его убить, и человек пробивается сквозь эту пытку и сохраняет хоть какой-то интерес к наукам. Это редчайший случай. Вот поэтому я и предлагаю поступить иначе. Я считаю, что каждый человек должен фактически создавать свой собственный учебник, следуя вспышкам своего интереса, ну и проводя попутную работу по устранению деструктивных слепых уверенностей.

- Сразу возникает скептическая мысль, что у меня там начнется полный хаос, и в итоге все перепутается.

- Хаос не начнется. Накапливаемые фрагменты знаний ты можешь упорядочивать по направлениям. Например, определи хотя бы грубо общую тему своего интереса, ну например «Микробиология» или «Марс». Создай файл с этим заголовком. Общая тема будет описывать красную нить, стержень, вокруг которого будут появляться смежные темы. Затем ты открываешь любой источник информации, будь то Википедия или научно-популярная статья или учебник или даже узко-специальная научная книга по данной теме. Пролистай, пробегись взглядом и выхвати фрагмент, к которому возник всплеск интереса. Скопируй его к себе в файл, убери из цитаты вообще все то лишнее, в чем сейчас разбираться не хочется, и оставь только то, что хочется именно сейчас запомнить. Получившийся фрагмент сделай небольшим, достаточно двух-трех абзацев. Если в этом фрагменте есть новые для тебя термины, выдели их жирным шрифтом, чтобы потом, пробегая взглядом по своему «учебнику», можно было бы быстро их выхватывать взглядом. Дальше спроси себя - хочется ли прямо сейчас еще поползать по источникам информации, поискать еще один интересный фрагмент? Если нет – смело откладывай и иди гулять и заниматься чем угодно другим, ты вернешься к этому позже, если захочешь. А может и не вернешься - этого заранее предсказать невозможно. Если хочешь продолжать - то почувствуй - куда дальше хочется двинуться. Может быть захочется поподробнее узнать что-то о значении не очень понятного термина, или добавить другой кусок информации по выбранной главной теме. Добавь еще кусок. Составленный таким образом сборник своих фрагментов будет интересно перечитывать, или хотя бы просто быстро пробегаться взглядом, чтобы освежить информацию. Ее будет приятно повторять, укреплять в памяти. Если при этом оказывается, что какой-то фрагмент повторять неинтересно, и изложенная в нем информация не запоминается при приложении приятных усилий по запоминанию, и если возникает привычная по школьному опыту тяжесть самоизнасилования - безжалостно его удаляй. И если твой интерес уйдет в сторону и коснется другого магистрального направления в науке – заводи новый файл. Поняла?

- Поняла. Ты так пробовал?

- Я пробовал все, что я тебе советую или посоветую в будущем, иначе зачем советовать?

- Я начну.

- Важно еще попутно время от времени освежать ясности, препятствующие работе деструктивных слепых уверенностей. У всех есть слепая уверенность в том, что, во-первых, учиться надо начинать очень рано и, во-вторых, непременно в школе или институте, и, в-третьих, непременно по учебникам. Просто потому, что так все делают. Напоминай себе, что так же как и трахаться, кушать, гулять, играть в теннис и т.д. - точно так же в любом возрасте можно и необходимо получать удовольствие и от изучения наук, испытывания удивления, предвкушения, радости познания и прочих резонирующих озаренных восприятий.

- Да, это уверенность у меня точно есть и причем железобетонная. В моей семье все прошли через школы-университеты, и это святое. Даже само слово «университет» нельзя было говорить без придыхания. Поэтому когда я послала их университет подальше, начался такой кошмар, что лучше не вспоминать. Мне казалось, что высшее образование дает людям не просто знания, а делает их как бы выше, духовнее, но оказалось, что моя высокообразованная семья устроила мне такой психический Бухенвальд, какой наверное вряд ли встретишь в малообразованной семье. Ну везде своего говна хватает, видимо, но со своим пиететом к образованию я рассталась прочно…

- Ну, у многих людей цивилизация имеет форму кулака, знаешь ли… и сидя по самые ноздри в своей духовности, они выжигают каленым железом все, что идет поперек их догм…

- Да, это я поняла очень ясно…

- Напоминай себе, что университеты и школы по большей части лишь убивают интерес к наукам. Вспомни свой опыт, когда сначала ты насиловала себя запоминанием скучной информации, а потом немедленно после экзамена все забывала. Спроси себя - что ты помнишь из школьной программы, на которую убито десять лет жизни! Понаблюдай за жизнью тех, кто окончил университеты. Посмотри, есть ли у них сейчас интерес к науке? Продолжают ли они получать удовольствие от изучения наук? Отдай себе отчет в том, что ты не собираешься умирать в тридцать или шестьдесят лет, и что если ты будешь вот так в свободном темпе, в свободном стиле узнавать все больше и больше, то что помешает тебе лет через пять или десять или пятнадцать стать профессионалом в этой области, если для тебя это в самом деле важно и интересно? Десять лет свободного культивирования интереса! Двадцать лет! Это не только сделает тебя профессионалом, но и внесет мощный вклад в то, чтобы всю твою жизнь сделать более счастливой, насыщенной интересами и связанными с ними озаренными состояниями. В конце концов, если тебе захочется получить формальное свидетельство своей квалификации, то обладая таким огромным опытом культивирования интереса в этой области, обладая накопленными за годы тысячами фрагментов знаний, ты без какого либо труда сможешь получить формальное образование, войти в контакт с учеными, работающими в этой области. Важно и то, что твои познания будут охватывать и многие смежные области знаний, и ты не превратишься в узколобого ученого, который ничего не знает, ничего не чувствует за пределами своей узкой специализации, и в силу этого его творчество кастрировано, высохло.

- А если мой интерес не сохранится на протяжении стольких лет?

- Значит он не сохранится. Значит твоя жизнь будет наполнена лишь отчасти науками, может быть лишь в малой части, и что с этого? Чем это плохо? Чем плохо насыщать свою жизнь тем, что на самом деле очень интересно, будь то науки, секс, чтение книг, путешествия, бизнес, теннис и десятки, сотни других мелких и крупных увлечений? Есть что, какой-то план, согласно которому ты вот блять должна стать ученым и все тут? Кому ты должна? Все, что ты должна самой себе, это жить насыщенной жизнью, бьющей через край, а уж чем именно она наполнится, это зависит только от твоих естественных влечений, а не от планов. Так что пресекай нахрен попытки заставить себя перечитывать, пополнять свои файлы. Пресекай чувство вины за то, что сейчас этого делать не хочется. Отдавай себе отчет в том, что поначалу, возможно, несколько таких сборников не получат развития, и ты их может даже выкинешь. Интересы нельзя тянуть за ботву, чтобы они скорее росли. Позволь им пробуждаться и расти по своей внутренней логике. Понятно?

- Понятно.

- Ну и хорошо. А вот и пещера. Можешь тут погулять одна, сколько захочется, а я пошел назад. Хочу побыть один и на обратном пути подумать о своем, ок?

- Ок.

- Про воздух не забывай, не будь дурой. Вот серебристая антенна – там промежуточная станция, там запасной жидкий воздух, связь и все такое. Внутри пещеры есть еще одна станция. На твоем наладоннике вся схема станций есть. Объем запасного жидкого воздуха в них указывается автоматически вот этими зелеными…

- Я знаю, Макс, знаю. – Перебила меня она. – Меня всему этому научили, я сдала экзамен. У вас с этим тут строго:)

- Ну значит мы молодцы!

Я не удержался, и слегка шлепнул ее по попке.

- Просто выпала решка, понимаешь…:)

- Конечно, понимаю, я и сама видела:) – улыбнулась она в ответ, после чего я развернулся и ушел.


Глава 28.


…Мощные птицы с размахом крыла метров пять или шесть вынырнули из кальдеры Олимпа и с невероятной скоростью понеслись прямо на нас, стоявших в двухстах метрах от вездехода.

- Не успеем! – Крикнул Джим и замер, обреченно задрав голову вверх, и в глазах его промелькнуло отчаяние.

- Каждый раз, когда ты чувствуешь себя обреченным, ты просто не видишь возможностей, - хладнокровно прошипела Анна и обернулась, но марсианская пустыня не могла ничем порадовать ее глаз. – Но на этот раз… похоже что ты прав, - произнесла она и вздохнула.

- Проклятые скабры все-таки добрались до нас, - медленно проговорил Джим и опустил голову.

Взгляд его уперся в землю… и в голову ему пришла потрясающая мысль.

- Пыль! – Заорал он, ударяя ногой по земле, поднимая небольшое облако пыли. – Поднимай пыль, живо!

Его голос звучал так хрипло, словно смешался с песком. Анна поняла его замысел и они отчаянно заработали ногами, даже руками, вертясь как бешеные волчки, двигаясь из стороны в сторону.

- Держись ближе к краю облака, оставь центр пустым! – Проорала Анна.

Услышал ли ее Джим и понял ли, она уже не успела понять. Облако пыли становилось все шире и гуще, поднималось все выше, и когда скабры оказались в пределах убойной досягаемости, прицелиться они уже не могли. Гроздья ядовитых когтей, сорвавшись с их лап, были посланы уже на удачу. Тридцать ядовитых стрел, пущенных с такой силой, что пробили бы человека насквозь. Убийственный дождь пронзил пыльное облако, и конечно, чисто интуитивно они метили в центр, поэтому ни один отравленный коготь цели на достиг.

- А теперь быстро, в вездеход!

Выскочив, словно зайцы из куста, они помчались к вездеходу.

- Ты разворачивай бластер, а я возьму на себя прицел! – Крикнула на бегу Анна.

Джим кивнул и прыгнул на крышу, ухватил ствол пушки, развернул ее в сторону трусливо удаляющихся скабров, и на прицеле уже замигал зеленый сигнал «наведено». Нажав гашетку, он удовлетворенно смотрел, как трассирующий след протянулся от них прямо к скабрам, и уже через пару секунд мощный полет грозных птиц оборвался, и лишь летящие во все стороны кровавые куски и перья показывали, что эта история закончена…


- Ну как? Ну?

Лисье нетерпеливо припрыгивала у меня, пока я читал вторую главу ее фантастического рассказа.

- Знаешь… это конечно круто… скабры, размах крыльев, пыльные облака и бластеры, да, мощно ты с ними расправилась.

- Да, нравится?

- Ну… динамично, конечно. Только вот от скабров придется отказаться.

- То есть… как?

- Ну если только ты не вставишь им в жопу реактивный двигатель, конечно. Где же та атмосфера, на которую могли бы опереться их крылья?:)

- О, черт… Об этом я не подумала… Того, что есть – точно недостаточно?

- Абсолютно, - помотал головой я. – Но ты ведь не научный очерк пишешь, а рассказ в стиле «буйный экшн», так что какая в общем разница.

- Ну да, ну да… но я все-таки еще подумаю, - она забрала из моих рук планшет и нахмурилась, видимо мучительно стараясь найти выход. – Реактивный двигатель, говоришь… а что, вот кальмары же передвигаются на реактивной тяге…

- Передвигаются, - согласился я. – Правда, они выталкивают воду, которой вокруг них полно. А что выталкивают скабры? Понос? Окаменевшее гуано динозавров?

Бросив на меня укоризненный взгляд, Лисье поджала губки и скорчила притворно обидчивую мордочку.

- Вот знаешь, если ты такой нечуткий, я в следующий раз пойду показывать свой рассказ… ну например… ну я подумаю, кому.

- Да ладно тебе. Ты подумай, какие просторы для фантазии открываются, если вставить в рассказ окаменевшее гуано динозавров. Это же Клондайк!

- Ага-ага, Юкон, я понимаю… ладно, пойду я. Все равно напишу!

- Я только «за». Главное, это удовольствие, Чингачгук, ты же знаешь об этом, ди гроссе шланге...

Разделавшись с марсианским Фенимором Купером, я уже приготовился было почитать второй томик Куратовского, как в кабинет вошел Фриц.

- Дела? – поприветствовал я его, не отрывая взгляда от книги.

- Ну как сказать… - уклончиво ответил он и развалился в кресле. – Слушай, Макс, пора поговорить, а? Ты как думаешь?

- Фриц, я всегда в твоем распоряжении, ты же знаешь.

- Знаю. А наверное пора прекращать твои ежедневные осмотры, как думаешь?

- О, я двумя руками «за». Что толку-то? Да собственно говоря, мы уже и так перестали, если честно:)

- Да я знаю…

- Смешной ты, Фриц:)

Я отложил книгу, поскольку понял, что эта липучка просто так не отлипнет.

- Говори, чего надо.

- Ты совершенно здоров, Макс.

- Я видел, да. Да и самочувствие великолепное.

- Поздравляю.

- Ага.

- После такой тяжелой травмы, и такое здоровье… искренне поздравляю.

- Как говорится, «с таким счастьем и на свободе», ты это имеешь в виду?

- Прости, не понял…?

- Ничего, это из русской прозы…

- Русскую прозу я читал, кстати, и довольно много. Знаешь, я впечатлен. На самом деле…

- Фриц… - перебил я его, делая свою интонацию уже не столь елейной, давая ему понять, что он немножко подзаебал.

- Ну что «Фриц»… Ты же знаешь, зачем я пришел.

- Может и знаю, может и нет. Ты пришел, ты и говори, что за детские игры в гестапо.

- Ну ладно… - он вздохнул и достал свой планшет. – Вот, не хочешь ли взглянуть на картинку?

Он мягко бросил мне планшет, так что он проскользил через весь стол и упал мне на колени. Я взял его в руки.

- Это мозги?

- Твои, - кивнул Фриц. – Одна из последних томографий.

- Я в этом очень мало понимаю… ну мозги и мозги.

- Я тоже, поэтому мне помог немного Конрад, ну и с Земли я получил несколько консультаций.

- А что… что-то не так? Мне есть о чем беспокоиться?

- Как сказать, Макс, как посмотреть… видишь там зелененькие такие черточки?

- Вижу… а, я знаю, что это такое. Когда мы погружались в ясли к псинам, я такую картинку уже видел с точно такими же зелененькими. Это веретенообразные нейтроны же, правильно?

- Абсолютно верно, абсолютно.

- Слава богам, что они у меня еще есть, правда?:) Иначе тебе было бы со мной скучно.

- Слава, - энергично согласился Фриц. – Слава богам, Иисусу и Амону Ра. Но знаешь, дело не в том, что они у тебя есть.

- Да? А в чем?

- Дело в том, что вот у меня, к примеру, их тут нет.

- Прости?..

- Ну вот тут, в этом месте мозга, у меня их нет. И поверь мне на слово, их нет также ни у Конрада, ни у Хидэки, ни у Лисье… ни у кого из нас. Более того, их нет ни у Кая, ни у Реми, а также у Рика и Сучки. Нету.

- Любопытно… - промычал я, начиная понимать.

- Вот именно, любопытная аномалия… приятная такая. И знаешь, они продолжают образовываться. Вот например прямо сейчас они там у тебя образуются, – он потыкал пальцем в сторону моей головы. – И довольно много. Сейчас у тебя веретенообразных нейронов процентов на двадцать или двадцать пять больше, чем у обычного человека. А это значит, что твой мозг неожиданно для себя столкнулся с задачей, для решения которой ему эти нейроны и нужны. Как известно, веретенообразные нейроны служат для координации отдельных блоков мозга, для управления смысловыми социальными блоками, ответственными за социальное поведение, эмоциональное реагирование… то есть, грубо говоря, можно построить такую модель… да, модель, согласно которой во время того, что произошло с тобой в пещере, ты каким-то образом обрел способность к какому-то совершенно новому объему восприятий, который настолько велик и настолько отличен от всего того, что было тебе доступно раньше, что мозг испытал ну очень настоятельную потребность в новых нейронах-реле, причем в очень значительном количестве, которые должны как-то упорядочить это новоприобретение, воссоединить даваемую им информационную пищу с имеющимися отделами мозга, перевести, так сказать, на язык зрительных, вкусовых, слуховых, тактильных или я не знаю каких еще восприятий.

- Любопытно, - вяло ответствовал я, отдавая себе отчет в том, что эта вялость не укроется от его внимания.

- Да, чертовски любопытно, я бы сказал. Скажи, Макс, не замечал ли ты в себе каких-то новых, необычных ощущений там или чего-то такого… а?

- Да пожалуй нет, - пожал я плечами, не испытывая никакого желания затевать перед ним какой-то сложный спектакль.

- Пожалуй или нет? – въедливо уточнил он?

- Ну… пожалуй нет.

- Ага. Понятно.

Он встал, прошелся туда-сюда по моей небольшой каморке, подошел к стеллажам, попялился на книги, будто раньше он не облапал уже каждую из них.

- Знаешь, Макс, я человек дотошный. Мне нравится наблюдать, сопоставлять, систематизировать… в детстве я, кстати, увлекался ботаникой. Вот ты наверное думаешь, что со времен Линнея в ней по сути делать уже и нечего, но уверяю тебе, это чистейшей воды заблуждение!

- Охотно верю, - с невозмутимой вежливостью и даже своего рода доброжелательностью преступника, решившего запираться до последнего, согласился я.

Когда преступник знает, что в любом случае будет изобличен, и что следователь уже совершенно точно знает о его виновности, и все же чисто юридические тонкости ведения дела еще требуют достаточно много времени, чтобы загнать жертву в тупик, и при этом остается какая-то чисто теоретическая, едва уловимая возможность, что преступнику удастся выкрутиться, между ним и следователем возникает вот такого рода показное добродушие, когда острота борьбы уже сошла на нет, но формальности еще требуют внимания и дотошности. Такое бывает и при игре в шахматы, когда, уже очевидно проигрывая, ты впадаешь в особое добродушие по отношению к сопернику, охотно им, начинающим уже смаковать приближение своей победы, разделяемое, и игра уже ведется как бы почти без присмотра за фигурами и комбинациями, когда вы даже порою обмениваетесь дружелюбными улыбками и позволяете себе широкие жесты по отношению друг к другу, и все же где-то там, на самом краю сознания, ты посматриваешь на доску в тайной надежде, что соперник, убаюканный признанным тобою поражением, в самый последний момент прозевает какую-то сущую мелочь, которая позволит тебе увести игру в патовое состояние.

Фриц, конечно, настоящий мастер, и рассчитывать на пат тут не приходилось, да и цугцванга в такой игре не бывает.

- Ну так вот, я вспомнил еще твои слова там, в пещере.

- Да, помню, что нес какую-то бредовую ерунду, - беспомощно попытался выкрутиться я.

- Ерунду, точно:) – рассмеялся он. – Но знаешь, с точки зрения информатики даже полная абракадабра может рассматриваться как текст, очень насыщенный информацией, если его, к примеру, не удается сжать имеющимися логическими компрессорами. Я понятно говорю?

- Да, вполне, - кивнул я. – Я немного знаком с колмогоровской сложностью…

- Отлично! Макс, с тобой всегда было чертовки приятно разговаривать… ты знаешь, это чистое наслаждение. Правда, чистое наслаждение беседовать с человеком, который понимает даже тонкие ходы твоей мысли, улавливает параллели и аналогии, в дискуссии с которым можно свободно заплывать в самые укромные уголки без опасения, что твой собеседник безнадежно утонет и потеряет мысль… Знаешь, мне напоминает это даже «Игру в бисер» - вот это плетение, этот узор, в который свободно вплетаешь в свое, уместное место самые причудливые цветы, и собеседник может понять, оценить и даже добавить что-то свое.

- Мне тоже это кое что немного напоминает… «Аварию» Дюрренматта, пожалуй…

- А…! – Фриц довольно осклабился и погрозил пальцем. – Ну я же говорю, это чистое наслаждение - смотреть, как собеседник тебя не только понимает, но способен еще и вплести что-то свое, что придаст особый аромат беседе.

- Так что насчет колмогоровской сложности? – Сделал я еще одну беспомощную попытку сбить его с курса. – Речь о количестве информации в некотором условном слове, правильно? Даже длинное слово, но состоящее из нулей, несет очень мало информации, в то время как слово, пусть даже являющееся абракадаброй, но которое не поддается сжатию, содержит много информации. Но хочу отметить, Фриц, что функция колмогоровской сложности неисчислима, ну попросту вследствие того, что не существует алгоритма, который определял бы эту сложность. Более того, не существует даже никакой нетривиальной вычислимой ее нижней оценки!

- О!... - простонал Фриц, словно Эллочка-людоедка при виде золотого ситечка. – Чертовски верно, Макс. Но это ты к чему?

- Я к тому, что абракадабра может оказаться просто абракадаброй.

- А… ну да… но вот ты тогда передал привет старику Мичурину, и мне подумалось – к чему бы это? И знаешь, я провел простой эксперимент. Я залез на русскоязычные форумы и попросил разных московитов и сибиряков сказать первую же ассоциацию к слову «Мичурин». Знаешь, что оказалось? Знаешь, ведь ты русскоязычный. «Прививать» и «гибрид». Немного пересекается по смыслу с тем, что я говорил о том, что в тебе мог бы появиться некий… резервуар новых восприятий. И еще ты упомянул тогда про вечность. Ну тут уже прямой связи нет, хотя… если посмотреть в определенном свете…

- Может быть, конечно ты в чем-то и прав, Фриц. Но все это как-то… слишком зыбко, ты не находишь?

- О да! – Широким жестом признал он. Тем самым жестом, который позволяют себе в заведомо выигрышной партии. – Очень зыбко. И я поэтому зашел немного с другой стороны. Я попросил Рика рассказать о том, как прошла ваша прогулка в пещеру…

- Рика?? – Это мне уже не понравилось, что он втягивает его сюда.

- Да, а что? Отличный пацан, мы с ним иногда болтаем о том о сем. И вот меня удивило, почему, когда я ему задал этот простой вопрос, он так странно отреагировал?

- Трудно сказать… а как он отреагировал?

- Ну он нахмурился, покачал головой и молча ушел.

- Ну наверное был не в настроении.

- Конечно, - Фриц снова широко улыбнулся. – Так оно и было, наверное. Но у меня всегда отличное настроение, Макс, и с этим своим отличным настроением я устрою за тобой такую слежку, что тебе мало не покажется. И я буду собирать в свою папочку такой, знаешь ли, гербарий… ты этого хочешь?

- А ты? – Я перестал играть этот безнадежный эндшпиль. – Чего ты хочешь, Фриц?

- Ясности, конечно! – Удивился он. – Ты наверное удивлен моей бесцеремонности, но я наверное удивлю тебя, если скажу, что действую в твоих же интересах.

- Ну нет, в этом я нисколько не сомневаюсь, что такой человек как ты способен убедительно доказать, что даже загоняя иголки под ногти, ты действуешь именно и исключительно во благо пытаемого человека. Оруэлл нервно покуривает со своим двоемыслием:)

- Макс, это все мимо. Ты уже второй раз допускаешь некие…эээ… аллюзии на Третий Рейх, к которому я был весьма причастен, но поскольку я не имел отношения ни к каким преступлениям нацизма, и ты это прекрасно знаешь, то это все… мимо. Если бы у тебя были более сильные способы меня поставить на место или запутать, ты бы давно ими воспользовался, верно? Отсюда я делаю вывод, что дискутировать тут не о чем и свое поражение ты признал целиком и полностью, и ты знаешь, что мне хватит дотошности и кропотливости, чтобы сделать это очевидным не только для меня… так что если у тебя в самом деле есть причины для того, чтобы не афишировать то, о чем ты умалчиваешь, то лучше бы тебе…

- А в чем тут мои интересы?

- Ну это очень просто. Ты был и остаешься главным человеком на всем Марсе. Марс – это уже не необитаемый остров с парочкой фиолетовых пятниц. Это уже довольно обширный коллектив людей, и на Земле еще своей очереди ждут тысячи, чтобы отправиться сюда. И это не просто «люди». Это уникальные, в общем, люди. Каждый из них – индивидуальность, ты сам отлично это знаешь. Ты сам болеешь за свое дело душой. Тебе не все равно, что будет с Марсом и со всеми этими людьми и со всей этой нарождающейся цивилизацией, показывающей собою пример, увлекающей за собой, являющеся предвестником будущего. Твое прошлое, прошлое всех этих людей, прошлое Пингвинии, прошлое Школы и даже Анэнэрбэ – это теперь, благодаря твоим поразительным усилиям, уже не просто прошлое, а пролог. И я, как и ты, заинтересован в высшей степени в том, чтобы поддерживать тут гомеостаз, чтобы этот великий эксперимент не оборвался и не затормозился.

- Я не понимаю, какая связь…

- Не понимаешь, или не хочешь понимать? Повторяю. Ты тут главный. Ты тут царь и бог, тиран и диктатор, который достаточно умен и человеколюбив, чтобы поддерживать атмосферу прогрессивной демократии. Ты в самом деле любишь этих людей, любишь себя, любишь природу и жизнь, поэтому вся энергия твоей диктатуры направлена на ее же уничтожение, на запуск тут, на Марсе, самой прогрессивной за всю историю человечества разумной демократии, точнее – разумной меритократии, причем во главу угла положены уникальные ценности. Мерилом достоинства человека является не происхождение, не деньги и даже не интеллект. Мир воплощенной Селекции Восприятий. Могу представить себе, как счастлив информатор, глядя на все это. И вот теперь, Макс, обрати внимание. Процесс формализации еще не закончен. Конституция еще пишется. Диктатор, как многомудрый капитан корабля, ведет его сквозь рифы и тернии, так сказать… и вдруг он… как бы сказать… меняется. С ним случается нечто. Нечто такое, что он сам оценивает весьма радикально… да, это я про Мичурина. И по-твоему, я должен спокойно сидеть и смотреть на это, сложа руки? Я не должен забить тревогу, предупредить народ, что капитан корабля… ну не совсем тот. А может и вовсе – совсем не тот, а? Ты по-прежнему считаешь, что тут упражняюсь и хочу переплюнуть Оруэлла? Что мной руководят честолюбие и подозрительность? Ну давай, говори правду, как думаешь. Ну?

Он замолчал, показательно сложил руки на груди и уселся поудобнее, внимательно меня разглядывая.

Надо сказать, что в этот момент я почувствовал укол стыда за свои гестаповские намеки и прочее. Как уже бывало, Фриц обладал способностью пройти по лезвию бритвы, по краю обрыва, но каждый раз оказывалось, что обрыв этот существовал лишь в моем воображении, и когда я уже начинал воспринимать его как человека, действующего по каким-то своим корыстным мотивам, он вскрывал суть вопроса таким образом, что все сомнения в его чистоплотности исчезали. Было ли это особым, может даже неосознаваемым им самим способом вести сложные дискуссии, когда человек, будучи заведен слишком далеко и необоснованно в своих подозрениях, с тем большей радостью, облегчением и открытостью возвращался на колею сотрудничества? Или же так получалось само собой в силу того, что некоторые вопросы, поднимаемые им, обладали особой остротой?

- Ты прав, Фриц, - согласился я. – Ты прав, а я неправ.

- Если ты сейчас сложишь с себя полномочия, пусть и неформальные, и превратишься просто в гражданина Марса, то клянусь тебе, Макс, я больше никогда не только не позволю себе шантажировать тебя, но и хотя бы краем своего любопытства лезть в то, что тебе не хочется открывать. Ты меня знаешь. Я чертовски уважаю собственное «прайваси», и не менее – прайваси своих друзей, да и вообще любого цивилизованного человека.

- Я понимаю.

- Но если честно, я бы очень этого не хотел, и я надеюсь, что секрет, который ты скрываешь, не стоит того, чтобы совершать такой поступок. Твой отход от дел чрезвычайно нежелателен для развития колонии, это будет огромной потерей. Этого просто не может, не должно случиться. Но и оставить все как есть я просто не могу, потому что речь идет, извини конечно, о том, что ты уже не совсем человек. И я считаю, что все мы имеем право об этом знать, если ты нами руководишь. Мы имеем право знать – что с тобой случилось, насколько это для нас желательно или нежелательно, а может и опасно, а может и обещает какие-то замечательные перспективы. Отнесись к нас с уважением, Макс. Мы тут все, начиная от Сучки и заканчивая самым старым тут жителем – мною – не просто «человеческий материал». У каждого есть индивидуальность, каждый прошел жесткий отбор на адекватность и… человечность, что ли. И знаешь… мне так показалось, что мрачность Рика вызвана не тем, что я стал его расспрашивать. Мне кажется, что он, понимает он это или нет, угнетен вот именно тем фактом, что сейчас ты нам всем не очень-то доверяешь. Для него эта ситуация скорее всего травмирующая. Он просто не понимает… нет, ты не подумай только, что я давлю на тебя через…

- Брось, Фриц, - перебил я его. – Ничего я такого не думаю. Я вижу, что ты говоришь чистую правду.

- … да… он просто не понимает. Вот мы все тут друзья, и вот вдруг бац, и вроде как уже не очень, и ты поставил его в ситуацию, когда он делает то, смысл чего сам не понимает, а это плохо.

- Я согласен. Со всем согласен. Это было… глупо, вот так запираться и создавать какие-то фигуры умолчания. Да еще и втягивая в это Рика, ты прав и в этом.

- Мда… Вот так… - пробормотал Фриц и умолк. – Знаешь, я пожалуй пойду. Все, что я хотел сказать, я сказал. Дальше решай сам, но не тяни, пожалуйста. Ну… в общем вот.

Он как-то неловко, словно стесняясь, вылез из кресла, грустновато улыбнулся и вышел из кабинета. А я остался.


О некоторых вещах мне хорошо думается тогда, когда ум занят какой-то несложной приятной деятельностью. Получается, что это даже не «думается», потому что процесс-то думания как раз идет о чем-то другом. А что тогда происходит в это время? Вот трудно сказать. Ну то есть как-то образно об этом рассказать как раз легко. «Укладывается» что-то, «утрясается», «переоценивается» и так далее. Но это все эпитеты, образы. А вот если на языке восприятий, то что происходит в это время? Почему спустя некоторое время такой неспешной спокойной умственной деятельности вдруг обнаруживаешь, что в голове что-то важное уложилось, утряслось, определилось? Не могу ответить. Не различаю. Но это не значит, что это повод вводить всякие подсознания и надсознания. Я просто не различаю, потому что нет такого опыта,  потому что я никогда не тренировался за этим наблюдать.

Можно закончить статью о частной собственности. Она довольно простая и почти полностью уже сформулирована, так что остается просто немного поелозить по ней вниманием – как раз оптимальный способ занять свой ум.

Диктатор… а что, разве я диктатор? Интересно, меня все таким воспринимают? Формально, наверное, так и есть. Можно ли тут хоть что-то построить без моего одобрения и согласия? Можно ли как-то заметно изменить существующий порядок вещей? Нет, конечно. Передавая те или иные полномочия и сферы ответственности другим людям, я все равно в ключевых вопросах держу лапу на горле, а палец на пульсе. Но разве могло бы быть иначе? Может ли какая-то цивилизация бурно развиваться без того, чтобы ею управлял диктатор? Взлет Сингапура никогда бы не состоялся, если бы им не управлял авторитарный диктатор Ли Куан Ю. В Южной Корее и сейчас, наверное, пахали бы и сеяли с помощью воловьих упряжек, работали бы по четырнадцать часов в сутки за три миски риса с кусочком рыбки и шили бы трусы и мягкие игрушки, если бы не диктатор Пак Чжон Хи, бывший офицер японской армии, не гнушавшийся прибегать к физическому устранению оппозиции. В тех условиях, когда страна на восемьдесят процентов состоит из безграмотных нищих крестьян, есть ли другой способ вытащить страну наверх, кроме как облечь диктаторской властью человека, который будет прокладывать курс в верном направлении? Пак Чжон Хи мечтал об индустриализации, как и все тираны двадцатого века, включая Гитлера, Сталина, Мао Цзэ Дуна и Дэн Сяо Пина, Ким Ир Сена, Хо Ши Мина и прочих. И под руками он имел лишь безграмотное, покорное и голодное стадо крестьян. Какая в этих условиях вообще могла быть демократия? Слетав в Германию в начале шестидесятых годов двадцатого века, он увидел, что там есть автобаны и заводы, и что горы, о чудо, покрыты лесами! Вернувшись на родину он приказал строить автобаны для будущей индустриальной страны и запустил крупнейший в Азии Пхоханский металлургический комбинат. Должен был он обращать внимание на крики оппозиции насчет того, что это полное безумие – тратить государственные деньги нищей страны на постройку роскошных автобанов? Кто по ним будет носиться? Воловьи упряжки? А крупнейший металлургический комбинат? В безнадежно отсталой стране? Ну не безумие ли? Всемирный банк был полностью согласен с этим, и денег на комбинат не дал. А комбинат построили, и если бы не он, не было бы потом у Южной Кореи ни первого в мире судостроения, ни пятого в мире автомобилестроения. И всемирно теперь известные «чэболь» - огромные корейские концерны, созданные в те же годы, не могли бы появиться без напряженных усилий всей государственной машины, направляемых диктатором. Они создали корейское чудо и отошли в прошлое, уступив место современным, более эффективным формам, а вот например на Тайване такого диктатора, который бы пошел в этом направлении, не было – Чан Кай-ши это все было глубоко по барабану, а его сын, Цзян Цзянь-го, отец тайваньского экономического чуда, опирался, скорее, на индивидуальную и только индивидуальную инициативу, так что некому было мобилизовывать государственную мощь, и концернов таких так и не появилось, и место Тайваня в мировой экономике теперь заметно более скромное.

Но на Марсе-то ситуация иная. Тут не крестьяне безграмотные с психологией тысячелетней давности. Тут интеллигенция, ученые, инженеры, разделяющие в целом социальные и личные принципы, далеко опередившие свое время. Необходима ли диктатура в таком обществе? Вот странно-то.

Я встал и стал бродить по кабинету, как только что бродил Фриц. Мысль пыталась уйти в сторону, но я ее ловил и возвращал на место.

Почему вообще они мирятся с такой диктатурой? Конечно, назвать это в полном смысле «диктатурой» нельзя, и между прочим именно благодаря тому, что население Марса не безграмотно и довольно однородно. Здесь нет невменяемых Хузулиных и Хулоновых, которые выпучивают глаза и не понимают значения слова «амбивалентность». Вот если бы я стал диктатором Московии, возглавив людей, все еще больных катаром самодержавности, раком имперскости, бруцеллезом зловонной православной или псевдоправославной духовности… вот там мне пришлось бы воспользоваться опытом Пак Чжон Хи, при котором лидеры оппозиции внезапно падали в небольшие ямки, чудесным образом ломая себе шеи, или даже опытом Мао или Сталина. Конечно, это был бы в любом случае путь к самопожертвованию, поскольку если двигаться в нужном направлении, то благосостояние общества будет неизбежно и быстро расти, как и его образованность, как и его политическая и социальная зрелость, ведь именно к этому идеальный тиран и ведет возглавляемое им общество! И те же люди, стремящееся к свободе сознание которых выращено моими же тираническими усилиями, меня же и предадут анафеме как тирана, закопают в дерьмо по самые уши, как это и случилось с тем же Пак Чжон Хи и не случилось с Ли Куан Ю лишь потому, что он ценой более рискованной игры в демократию оставался в более цивилизованных рамках. Но сколько раз он рисковал упустить власть из рук? И что было бы сейчас с Сингапуром, если бы в результате утери этой власти коммунистическая идеология вышла бы из карцера вместе с лидерами коммунистов? Ну, был бы Вьетнам, видимо…

Да, Пака закопало и предало анафеме новое поколение, выросшее образованным и богатым именно благодаря этому же Паку. Закон отрицания отрицания, так сказать:) А что, все-таки в диалектике есть интересные наблюдения. Из нее сделали идеологическую дубину, но по сути там есть вполне интересные наблюдения. Социальная система развивается тогда, когда наступает отрицание предыдущего отрицания. Пак Чжон Хи решительно отверг предыдущий образ жизни, создав индустриальное общество, превратив Корею из жалкого поставщика тряпок и риса в мощного азиатского тигра. Последующие лидеры решительно отвергли уже его самого с его диктаторскими методами, и произошло это именно потому, что Пак достиг успеха! Общество изменилось так, как он хотел, и в силу этого факта оно подвергло решительному отрицанию все то, что привело их на этот уровень. Если есть вот такое движение по спирали путем отрицания отрицания, значит общество развивается. И чем выше по эволюционной спирали взбирается общество, тем это отрицание становится более мягким, позитивно настроенным. Параноидально настроенный Сталин ввел доктрины обострения классовой борьбы, превратив в параноиков все советское общество, но исходный постулат ведь ложен. Если общество в самом деле развивается, а не надрывается вследствие амбиций диктатора на покорение всего мира, то степень внутренних противоречий уменьшается… Интересно, когда наступит этап марсианского отрицания, то что именно люди будущего будут отрицать в моих методах? И будет ли этот этап развития общества таким мягким, что это отрицание будет полностью исключать характер претензий и будет иметь характер благодарного, так сказать, подхватывания инициативы и ее развития? Ну, я еще все это увижу своими глазами, надеюсь…

Так почему меня терпят? Ну, видимо потому, что имея столь однородное и столь развитое общество, мне вообще никогда, ни разу не приходилось прибегать ни к какой форме давления, кроме как давление здравым смыслом. И как неандертальцы уважали грубую силу бицепсов и дубинки, так и марсиане уважают мягкую, но не менее мощную при этом силу интеллекта и убеждения. Парадоксы какие-то. Ведь все-таки они воспринимают меня как диктатора. Видимо, это связано с тем, что в рамках целесообразности можно было бы двигаться все же самыми разными путями, но движемся мы так и туда, как и куда представляю себе я. Учитывая то и се, конечно, руководясь здравым смыслом и всегда находя весомые аргументы в пользу своих решений. И даже когда я соглашаюсь с кем-то в том, что сделать можно не так, как изначально планировал я, все равно без моего согласия ничто никуда не сдвинется. Самое мягкое диктаторство в истории, видимо. И все-таки диктаторство, Фриц все же прав.

Ну что ж… тем скорее необходимо закончить конституцию, тем скорее необходимо образовать некое формальное правительство, описать его полномочия и полномочия президента, если таковой вообще будет нужен… но пока что все так быстро и так здорово развивается, что ни у кого, ну вообще ни у кого просто нет стимула этим заниматься! Парадокс:) Больше всего вопросы конституции и прочих законов занимают меня самого:) Ведь это удивительно. Люди в Пингвинии и на Марсе живут, по сути, вообще в условиях полного беззакония! Абсолютно самоорганизующееся общество. А если формально так взглянуть, кошмар полнейший: общество в условиях тотального беззакония под властью диктатора! Ну Зимбабве просто:) Ни одного полицейского! О… ну зато у нас есть армия!:) И есть вооруженные силы. Можно парад Победы проводить. Лазерная пушка, готовая сбить нахрен любой космический корабль или любой спутник на орбите, если к нам сюда кто-то решит прилететь устанавливать духовные скрепы. И кстати, ведь в Московии так о нас и пишут, как о мире тотального беззакония под властью диктатора. Мне как-то присылали ссылки на статейки обо мне. Это нечто. Зловонные протуберанцы ненависти к антихристу, педофилу, тирану, ублюдку – совершенно по образцам тридцатых годов двадцатого века и двадцатых – двадцать первого. Какое все-таки счастье, что Московия наконец-то снова сузилась до минимальных размеров, окончательно выпустив из своих отравленных когтей русский народ, который теперь может спокойно трудиться и созидать свою жизнь в независимых русских же государствах. Бывает же такое – возникнет какая-то раковая опухоль и сотни лет подминает под себя все живое, расползаясь метастазами… но русский этнос еще очень долго будет болеть. Не так-то просто окончательно вытравить из себя заразу.

Ладно… а что там статья о частной собственности. Надо закончить все-таки. Там все ясно, конечно, ну вот поэтому и надо закончить, какой смысл откладывать. Надо ее дописать и идти дальше – есть еще много вопросов, которые я хочу занести именно в конституцию, в основной закон Марса.


………………………………………………………

Статья 8.

а) Частная собственность является неприкосновенной. Проверка легальности капиталов, используемых при приобретении частной собственности, должна осуществляться установленными общепринятыми цивилизованными методами, но если приобретение признано легальным, данное решение никогда и ни при каких обстоятельствах не может быть оспорено.

б) Если в будущем все-таки выяснится, что в силу несовершенства механизма контроля капитал имел сомнительное или очевидно нелегальное происхождение, право человека на приобретенную собственность остается незыблемым, а механизмы контроля необходимо будет усовершенствовать.


Комментарии:

Современная земная цивилизация уже обладает достаточно развернутой и совершенной системой проверки легальности капиталов, и мы можем ее перенять, как и многие другие разработки. Конечно, может так случиться, что в следствие несовершенства этой системы какой-то человек сможет обрести собственность на Марсе, приобретя ее на капиталы сомнительного происхождения. Чисто теоретически в этом можно усмотреть некий вред, некую несправедливость. Но если мы допустим хотя бы минимальную лазейку для того, чтобы у человека можно было бы что-то отнять, принадлежащее ему, это откроет тот же самый ящик Пандоры, какой открывается при любом, даже самом ничтожном запрете на свободу слова. Вред экономике и народу Марса этим будет нанесен огромный. Люди, которые уверены абсолютно в том, что их частная собственность ни при каких обстоятельствах не сможет быть отнята, трудятся на порядок активней и радостней, чем те, кто живет в атмосфере пусть даже туманных опасений на этот счет. Активность инвесторов точно так же вырастает на порядок, если они уверены в абсолютной защите их инвестиций.

………………………………………………………


Ну… как бы и все, что ли? Вроде да. Коротко, ясно и черт с ним.

Диктатор… на самом деле здорово, что все так получилось. Что все так совпало – встреча с бегемотами, демарш Фрица… это подстегнет завершение создания формального устройства нашего общества. Оказывается, я и не заметил, как вот это бремя руководства постепенно начинает все больше и больше меня обременять. И главное и самое плохое, что на самом деле есть в существующем статус-кво, так это отсутствие политической жизни в стране. Нет, ну чисто внешне все есть. Люди на самом деле довольно активны, в инициативах недостатка нет, и вот например сегодняшний приход Хейди – совершенно нормальный для Марса процесс, когда кто угодно приходит к… диктатору и излагает ему свои соображения. То есть голова у людей работает, фантазия не спит, идеи каких-то новых проектов вырастают один за другим. Коммуникации существуют и живут, не замыкаясь на меня – есть несколько десятков тематических чатов и конференций, в которых плотно участвует вообще все население Марса. Кстати об автобанах, вот Коос вчера написал в транспортный чат, что пора бы начать создавать автобаны и на Марсе, а не просто прокладывать проходимые трассы. Это он, видимо, уже в свете создания своей отмененной теперь уже Бобряндии:) – конечно, если строить где-то город, то его надо связывать с Пандорой очень хорошей трассой… Но вот чего им не хватает, так это опыта принятия окончательного решения, а это, на самом деле, довольно серьезно. Обмениваться аргументами, генерировать идеи – это все замечательно. Это два столпа развития цивилизации из трех. Но есть третий – принятие окончательного решения, и как ни странно, в этой области тоже нужен опыт, в противном же случае творческая активность людей будет поражена плесенью страха ответственности. Марс не может чувствовать себя в полной безопасности, пока не появится хотя бы ограниченная группа людей, имеющая опыт принятия пусть даже не личных, а коллегиальных решений. Нужно формировать правительство, определять порядок его создания, функционирования и ротации. И нужно запускать это…

Черт, это что еще такое…

В изумлении я воззрился на свое левое запястье и с удивлением обнаружил, что оно такое же, как обычно. Странно, да?:) Посмотреть на часть своего тела, обнаружить, что оно совершенно такое же, как обычно, и изумиться этим фактом. Но я по-прежнему пялился в упор на него и по-прежнему удивлялся, так как то, что я в этом запястье испытывал, было совершенно удивительным, и я ожидал увидеть что угодно. Вакуум – точно такой же, как в груди, появился теперь и здесь. Если закрыть глаза и попробовать создать образ запястья по ощущениям, то воображается некая область диаметров сантиметров двадцать, в которой живет и буйствует вакуумный вихрь, сотканный из мириадов сияющих, пламенеющих нитей. Ну значит, получается что два типа ощущения накладываются друг на друга – вакуум плюс огненный клубок энергии. В запястье… интересно!

Вообще-то это радует. Здорово, что именно в запястье. Я даже испытал некоторое облегчение, потому что в вопросе «человек - не человек» появился некий просвет. Вот если бы этот вакуум появился, скажем, в жопе…

Первый всплеск тревожности от того, что вакуумный огненный клубок распространяется по телу, дает «метастазы», рассеялся, и я, расслабившись, откинулся на спинку стула. Запястье…это просто замечательно!

В свое время для меня стало удивительным, потрясающим самые основы моего представления о человеке событием, когда я впервые испытал оргазм в запястье левой руки. Именно левой, кстати. Затем я начал испытывать оргазмы и в других местах, но началось все именно оттуда. Длительный и интенсивный озаренный фон предвкушения и нежности, активная сексуальная жизнь без оргазмов на протяжении нескольких месяцев – видимо, все это сыграло свою роль. Спустя несколько лет, наблюдая проявления оргазмов в местах, совершенно не связанных с половыми органами, я понял, что не существует никакой такой специальной особенности нервов, как «способности испытывать оргазм». Что это естественная способность нервной системы вообще, и сначала оргазмы начинают пробуждаться там, где густота нервной сети максимальна. Что состояние оргазма – это вообще совершенно естественное, нормальное состояние нервной системы безотносительно к сексу, просто секс – это такое действие, которое мощно подстегивает приближение к оргазму в половых органах и поддерживает, подпитывает фоновое состояние мягкого оргазма в других местах тела. Причем обычный оргазм приводит к такому мощному выбросу энергии, что это оказывает подавляющее, разрушающее влияние на тело, на психику, и в течение ближайших нескольких месяцев после оргазма думать о каких-то ярких озаренных восприятиях, о насыщенной жизни, переливающейся через край, и не приходится. Мне приходила в голову гипотеза, что возможно это связано с тем, что для зачатия активного, жизнеспособного ребенка необходимо не просто его зачать в пробирке, но и сопроводить это зачатие вот таким мощным выбросом энергии, часть которой каким-то образом аккумулируется им. Это, конечно, пока что просто вольная фантазия, но было бы интересно проверить, сравнить степень поисковой активности, общей энергичности детей, зачатых во время сильного обоюдного оргазма, во время обычного «сливного» мужского оргазма при безразличии женщины, а также зачатых пробирочным способом.

Состояние оргазма в других точках тела таким свойством – лишать меня энергии, способности испытывать яркие озаренные восприятия – не обладает. Более того, испытывание оргазма способствует распространению приятных ощущений, оживляет тело, подпитывает озаренный фон. И наряду с крупными центрами оргазма, ну вот такими как сердце, центр груди, горло, запястье и другие, существует и великое множество мелких. Я как-то взял ручку и прямо нарисовал кружки на тех участках руки, где я чувствовал такие оргазменные вихри. Получилось так, что эти кружки легли на одну линию, ведущую от плеча к кончику указательного пальца, и мне вспомнились акупунктурные линии и точки. Я так до сих пор и не нашел времени для того, чтобы сравнить их, неинтересно почему-то… так вот то, что вакуумно-плазменный комок в груди «отпочковался», и теперь я испытываю точно такой же, мелкий, именно в запястье, дает надежду на то, что я не такой уж и киборг, что мое состояние «гибрида» является совершенно естественным, вполне человеческим. Так же, как когда-то многоклеточные существа приняли в себя митохондрии, превратившись во что-то новое, и в то же время не перестав быть существами, не переродившись во что-то, чужеродное самим себе.

Страхи какие-то тупые на самом деле… Это что, наследие ужастиков типа «Чужие»? Ну если мое тело восприняло что-то, интегрировало в себя от другого живого существа, пусть и неорганического, чувствует себя при этом великолепно, то почему возникают какие-то атавистические страхи? Почему не принимать это радостно, с предвосхищением?

И псины. Если они с такой горячностью и нетерпением «подпитались» от меня, значит им есть что подпитывать. Когда-то давно, на заре развития Марса, псины, и может и другие существа, жившие в океане, видимо вошли в симбиоз с неорганическими существами, получили от них эти… как бы их назвать… биомагнетары. Интересно, и как часто необходимо подпитываться от неорганических существ? А ведь я знаю ответ на этот вопрос! Откуда… хороший вопрос. Оттуда же, откуда я теперь знаю разные странные вещи, о которых пока предпочитаю не думать. Откуда я знаю, чего мне хочется съесть? Откуда я «знаю», что меня возбуждает девочка? Биомагнетар стал частью моего тела. Он в нем распространяется, укрепляется, он дает мне новые виды восприятий, теперь-то это надо признать. Когда я гулял с Лисье к пещере, я ведь в какой-то момент совершенно точно узнал, что вот в том направлении примерно в километре есть небольшое месторождение платиноидов, а чуть дальше лежат глины, содержащие алюминий, а чуть южнее можно найти большие опалы. Я знал это совершенно точно, без сомнений и догадок, и когда я попробовал сформулировать – почему и как я это знаю, возникло какое-то тянущее неприятное чувство, как будто тыкаешь пальцем в пустоту, чтобы найти опору, и ничего не нащупываешь. Ну нет еще, видимо, материальных структур, ответственных за «перевод» этих восприятий на привычный мне язык ощущений. Поэтому, видимо, веретенообразные нейроны так активно и формируются, чтобы включить эту новую часть меня в состав моей индивидуальности, заново интегрировать мое существо.

Раз в тысячу, две тысячи лет, вот как часто надо подпитывать биомагнетар, чтобы он продолжал активно функционировать. Значит ли это, что человек, будучи носителем этой части неорганического сознания, не способен настолько интегрировать ее в себя, настолько срастись с ней, чтобы не испытывать больше необходимости в подпитке от бегемотов? Это вопрос… псинам это, видимо, не удалось, но то псины, а то человек. Кто знает, не получится ли у нас то, что не получилось у них? Не получится ли так, что человек станет тем недостающим звеном в цепи бегемотов и псин, организм и сознание которого и найдет способ органически усвоить, приживить неорганическое сознание, сделать его неотъемлемым и самоподдерживающимся?

Гибрид, значит. Что означает все это для будущего Марса? Не приведет ли к тому фундаментальному расколу, о котором мы говорили с Коосом? Если часть марсиан захочет стать гибридом, а часть откажется? Если между ними возникнут атавистические чувства ксенофобии? Будь население Марса не таким элитным, можно было бы ожидать очень неприятных и крупных потрясений. Но разве мы не справимся? Вот что, Фриц пойдет на меня с вилами из-за того, что я гибрид? Или Кай пойдет на митинг с плакатом «вон гибридов» потому, что Реми захочет тоже вживить в себя биомагнетар? Да нет, ну хуйня полная. А вот со стороны землян… да, от них стоит ожидать очередного всплеска витка ксенофобии. Одно дело, несколько фиолетовых от рождения детей, и другое дело, когда вообще все марсиане, включая «нормальных» землян вдруг превратятся в гибридов органического и неорганического сознаний – вот это точно повлечет за собой лавину ненависти. Ну, ненависть ненавистью, а бизнес бизнесом и наука наукой. Мы друг другу необходимы, и власть в руках все-таки не тупой толпы с оскаленными мордами, а в руках финансовых и политических элит, которые могут, конечно, тайком нас и ненавидеть и бояться, но не посмеют превратить в пыль все свои инвестиции, все свои планы на будущее развитие наук и технологий, неразрывно связанных с Марсом. Они не позволят пропустить вперед менее параноидально настроенные страны, чтобы те обогнали их в результате активного сотрудничества с Марсом. Так что… все будет нормально. Ну и надо сделать этот шаг, Фриц прав. Я достаточно колебался, и кто знает, сколько еще сидел бы в такой нерешительности. Граждане Марса заслуживают право знать всю полноту правды, и они ее получат.


Глава 29.


Яркое солнце. На Марсе такого не бывает. Яркое. Полянка прямо перед домом, поросшая густой и высокой травой. Тут такой нет. Пока нет. Густые кусты, в которых можно прятаться от друзей, когда мы играем в прятки. Цветущие ромашки, иногда пролетает какая-нибудь бабочка или пчела. Рядом с бордюрами – цветы мать-и-мачехи. Одуванчики. Это поразительное чувство того, что ничего не надо. Жизнь каким-то образом идет сама по себе, и у меня нет никаких планов. Я даже не понимаю, что такое «иметь планы». Я просто живу в потоке проходящих минут, часов, дней, и кажется, что так будет вечно. Рядом со мной играет девочка. Ей, как и мне, три года, я смотрю на ее лицо, голые ножки и внезапно начинаю чувствовать что-то новое, пронзительное, обжигающее, что потом я назову «испытывать влюбленность». Ее голые ножки привлекают меня особенно сильно почему-то. Мне хочется проводить с ней много времени, обнимать ее, отдавать ей все, чем играю я сам.

Она садится на край высокого бортика песочницы и ее болтает ножками. Я подхожу к ней, встаю на коленки, чтобы было удобнее, беру ее ножку в руки и рассматриваю ее. Удивительное, новое чувство, которое я потом назову «эротическим влечением». Мне хочется целовать ее ножку, гладить ее, прижимать к себе, но мне уже знаком стыд и я не смею делать это. Отпускаю ее и просто так и сижу перед ней, испытывая влюбленность.

Столь же яркий момент пробуждения новых восприятий я помню в шесть лет. Я сплю на кушетке, почему-то в кабинете отца. Я люблю тут спать, потому что вокруг все стены уставлены стеллажами с книгами, и я могу их читать утром, днем, вечером, ночью. Я лежу вечером на кушетке, жду, пока мои родители пойдут спать, и тогда я возьму книгу и начну ее читать – до полуночи, до часу ночи, пока книга просто не вывалится у меня из рук, а уже в шесть утра я проснусь и снова брошусь к книгам. Сейчас я читаю сборник «Зеленая лампа» - мелкоформатные книжки в зеленой обложке, мне не все понятно, но даже это непонятное интригует. Я рассматриваю лицо Мережковского и до меня как-то туманно доходит, что вот этот человек жил бесконечно давно, сто пятьдесят лет назад, вот это его мысли, его строки. Необычное лицо. Таких тут нет, вокруг меня. Почему? Почему дядя Вова, который приходит к нам в гости иногда со своей женой тетей Машей, выглядит совершенно, ну совершенно не так? Лицо Мережковского меня просто пленяет. Открытый, сильный взгляд. С таким человеком мне было бы интересно. А дядя Вова… он дурак. Да, это открытие прошлого года, причем открытие очень неприятное.

Тогда я был совсем маленьким, мне было всего пять лет. К нам в гости пришел какой-то очередной дядя с очередной какой-то тетей, они сидели в комнате и пили чай и разговаривали, и мне было неловко вмешиваться, ведь тут был мой отец, а он был самым умным, самым потрясающим человеком, и дядя был его другом, и они долго разговаривали о чем-то плохо понятном. Дядя говорил о каком-то нуле и о том, что все плюсы уравновешиваются минусами, и я никак не мог понять, но меня это не огорчало, потому что я понимал, я еще очень маленький и это не моего ума дело. Потом дядя с тетей встали, и их разговор с отцом закончился. Они продолжали мило прощаться, как это было принято у нас в семье, и то делали несколько шагов к коридору, то останавливались и продолжали что-то обсуждать, уже не так серьезно. И я почувствовал, что сейчас мне можно тоже что-то сказать. Я подошел, отец мне немного устало улыбнулся, дядя с тетей обратили на меня внимание и дядя что-то мне сказал. Я ему ответил, задал вопрос и послушал его ответ. Ответ мне показался странным, и я уточнил свой вопрос. Ответ показался мне еще более странным, и я, подойдя к нему вплотную, продолжал задавать свой вопрос. Дядя почему-то посмеялся над моим непониманием и продолжал что-то говорить. Абсурд в его словах стал таким концентрированным, что я остановился, шокированный, и молча смотрел, как они одеваются. Дядя еще что-то добавил, но мне это было уже все равно. Мир в моей голове стал медленно, но неотвратимо переворачиваться. И вдруг я с невероятной отчетливостью понял – этот дядя – дурак. И я его не понимаю не потому, что слишком маленький, а потому что понять его невозможно, потому что он говорит вопиюще противоречивые и тупые вещи. Он дурак. Дурак. Это слово, как набат, билось у меня в голове. И вслед за этим я понял, что и тетя – дура, потому что то, что говорила она, было исполнено еще более великолепным кретинизмом. Взрослые – дураки. Это обобщение появилось в моей голове и я созерцал его, как причудливую птицу, и оно было совершенно, прозрачно истинным. Моя мать – дура. Уж ее-то я слушал множество раз, и сделать такое обобщение можно было без труда. Мой отец… дурак?? Тут я споткнулся и не согласился с этим, потому что мой отец мне показался не дураком, и когда он что-то говорил, мне чаще всего было понятно, что в этом есть смысл, даже если я его не вполне понимал. Но почему тогда он так много и увлеченно разговаривает с дураками? Как он может? Зачем это ему? Эту загадку я решил намного, намного позже, поняв, что несмотря на свой ум, мой отец был мелко-тщеславным человеком, которому льстило восхищение дураков. Взрослые – дураки. Это было потрясающе. До сих пор мой мир держался на взрослых. Взрослые делали этот мир справедливым и хорошим, они управляли мною и оберегали меня, и они всегда смогли бы мне помочь, меня защитить, и вдруг… дураки? Как же тогда я могу полагаться на них? Как могу принимать безропотно их решения, их точки зрения? Значит… я сам по себе? Значит только от меня самого зависит моя жизнь? Это было невероятно ново, свежо, тревожно и при этом почему-то радостно и вызывало предвосхищение и чувство силы.

Да… и вот дядя Вова – просто дурак, поэтому у него и нет такого лица, как у Мережковского. Потом я рассматривал лицо Гиппиус. Почему у моей мамы нет такого лица? Ну… это даже не вопрос. Потому что она дура. И тетя Маша вообще феерическая дура. Интересно, что было бы, если бы здесь могли оказаться все те люди, кем я восхищался, глядя на их лица, читая их книги? Наверное, мне было бы с ними потрясающе интересно. Где же они? Где их найти? Этажом выше жила учительница географии в школе, куда я еще не ходил, потому что слишком маленький. Учитель в школе! Это очень умный человек! И когда моя мама зачем-то пошла к ней и взяла меня с собой, я был очень взволнован. Стоит ли говорить о степени моего разочарования, когда я спустя пять минут убедился, что и она – дура.

И это стало меня тревожить. И я с ностальгией вспоминал себя еще очень, очень маленького, четырехлетнего. Я тогда влюблялся во всех девочек, девушек и женщин. Во всех подряд. Когда я на лестнице столкнулся с сорокапятилетней уборщицей, я влюбился и в нее и хотел с ней жить, хотел от нее чего-то неопределенного, непонятного, и я помню, как смутились мои родители, когда я пришел домой и сказал, что теперь я люблю эту женщину и хочу, чтобы она жила с нами. Теперь это было, увы, невозможно. Теперь я постиг ясность, что все дяди и тети – дураки и дуры. Но я продолжал мечтать о тех, с кем я знакомился в книгах – с их авторами и их героями. Я мечтал о том, как мог бы общаться с Шерлоком Холмсом, Капитаном Смоллетом и Сайрусом Смитом. Мой мир целиком ушел в книги. Здесь, в этом мире, я только ел и немного гулял, пока болезнь не уложила меня окончательно в постель. Девочки оставались для меня предметом невероятного обожания, они не воспринимались как дуры, почти каждая девочка вызывала во мне прилив чувств любви, в которых я захлебывался. Я просто не пытался их измерять мерками ума или глупости, это было лишено смысла, потому что они все были неземными ангелами.

И читая очередную книгу я наткнулся на иллюстрацию, на которой была изображена почти голая девочка лет десяти. В те годы это было возможно! Тогда человечество не было насмерть, до основания мозга поражено вирусом педоистерии, и рисунок голой девочки можно было найти в книгах для детей и юношества. И тогда это было, конечно, скорее исключением, но этот рисунок был очень мастерски сделан – наверное его нарисовал какой-нибудь «ублюдок-педофил», которого потом казнили под вопли толпы. И рассматривая очертания ее голой попки, я вдруг почувствовал, как во мне рождаются новые восприятия. Абсолютно новые. Они были как-то очень тесно связаны с тем восхищением и охуением, которое я испытывал всегда при взгляде на девочку и на любую часть ее тела, но тут было что-то поразительно новое. Потом я пойму, что это называют сексуальным возбуждением. Мне невыносимо хотелось целовать ее попку, лизать ее сосочки, и я с восхищением понял, что это и есть «секс». Но все, что я знал о сексе, касалось чего-то такого между ног девочки. Что именно было у девочек между ног – об этом я не имел вообще никакого, даже смутного представления. Для детей моего возраста сексуальными энциклопедиями были рисунки на заборах и какие-то туманные грязные рассказы старших мальчиков. Рассказы казались грязными из-за того презрения и даже отвращения к девочкам, которое они исторгали из себя во время таких рассказов. Ну, это нормальный результат ханжества… Так вот на заборах я видел, как на стилизованных рисунках, призванных изображать голую женщину, между ног у них рисовали черточку. Иногда вертикальную, а иногда даже горизонтальную, что означало, что художники тоже весьма туманно себе все это представляют. Год назад я невольно принял участие в групповом изнасиловании девочки, был шокирован и потрясен новыми сексуальными впечатлениями, но новых познаний об устройстве их писек мне это не дало. Рядом с нашим домом стоял старый, деревянный одноэтажный, и на его чердаке часто играли дети, и как-то раз там собрались старшие ребята, лет по десять-двенадцать, и меня приняли в компанию – просто посидеть и не мешать, и вдруг в чердачное отверстие просунулась голова девочки – их сверстницы. Ребята позвали ее, она сомневалась, но они взяли ее за руки и втянули на чердак. Неожиданно все стали очень возбужденными, когда стало ясно, что девочка в полной их власти. Ее уложили на пол, по одному мальчику уселось на каждую ее руку и ногу, и меня тоже посадили на ее ногу. Ей задрали платье и я видел, что под ее трусиками что-то было такое пухлое. Девочка тяжело дышала, но вырываться не пыталась, и мальчики стали трогать ее между ног. Я завороженно на это смотрел, пока это не заметили и со смехом взяли мою руку и положили туда. Я был потрясен тем, что можно трогать девочку между ног, но ничего, кроме все той же обычной влюбленности, тогда не испытывал. Трусики с нее так и не сняли, и один мальчик стащил с себя штаны и лег на нее, почему-то поперек и стал делать странные движения. Мне объяснили, что он ее «трахает», и я понял, что это такая игра. Наконец девочка устала, и ее отпустили. Тогда именно сексуальных ощущений, сексуального возбуждения я еще не испытывал, а вот теперь, глядя на рисунок почти голой девочки, меня просто окатило этой волной. И я сидел и понимал, что меня очень возбуждают ее ножки, попа и, в меньше степени, сосочки. И я понимал, что пройдет время, и такие же чувства у меня будут возникать к ее письке. Это было очень странным, понимать это. Понимать вот такую неизбежность постепенного сексуального пробуждения моего тела. Я смотрел на пару черточек, которыми художник обозначал ее письку под трусиками, и испытывал изумление – неужели уже спустя год или два я буду смотреть на эту часть рисунка с таким же возбуждением, с каким сейчас рассматриваю ее ножки и попу? Конечно, это так и случилось, и намного раньше, уже спустя полгода.

Интересно, как в будущем Рика, Сучка, Реми, Васка и другие опишут свое сексуальное развитие и взросление? Как это было у них? Конечно, мы свободно говорили о сексуальности, и они имели полную свободу в своих проявлениях, и я знаю, как они воспринимают свою сексуальность сейчас, но интересно – как они снова все это опишут, будучи уже более взрослыми, когда им будет лет по двадцать. Будет ли переоценено что-то или нет? Если будет, то как именно. Я часто слышал от моралистов страшилки о том, что если у детей не подавлять сексуальность, если разрешать им заниматься сексом сколько им хочется, то их сексуальность умрет, поскольку, не будучи запретным плодом, секс перестанет быть привлекательным. Если иметь возможность в любой момент потрогать, поцеловать тело мальчика или девочки, заняться с ним сексом, то впереди неизбежная и ужасная сексуальная апатия, сексуальное пресыщение. Обычные страшилки идиотов. Мои пупсы не имели ни секунды опыта подавления своих эротических чувств и сексуальных желаний, и они все теперь такие разные, но уж никак не сексуально и эротически апатичные! Вот уж этого о них никто не скажет:)

Мое плавание в воспоминаниях о детстве было прервано привычным теперь уже образом – мои биомагнетары ожили и «засветились». Обычно это начиналось с центра груди, потом распространяясь по другим, мелким центрам, и тогда я чувствовал себя очень необычно, ну как елка с гирляндой. «Гирлянда» расползалась по телу. Сначала ее лампочки загорались в верхней части тела, потом перешли и в нижнюю, и постепенно я начинал понимать, что к моим ощущением примешивается что-то новое. Что-то такое, чего раньше не было. Эти новые ощущения сопровождались туманными образами Марса, ну и в этом не было ничего необычного для человека, который провел на этой планете последние семнадцать лет, который видит ее каждый день. Но сейчас, вот прямо в этот самый момент мне вдруг стала очевидной простая вещь, так что я даже чуть не выкрикнул что-то вслух от удивления. То, что на меня наплывают образы Марса во время активизации биомагнетаров, не является случайным! Вот блин…

Сильное возбуждение охватило меня. Ведь это открывало, возможно, какой-то новый этап в моей эволюции. Если в самом деле с помощью биомагнетаров я мог чувствовать саму планету… Вспомнились книги Петра Успенского, Мориса Николла и Гурджиева, которые я читал еще давно в юности, в которых утверждалось, что все планеты являются живыми существами. Ну… если живыми существами являются бегемоты, то... Забираться в чащу домыслов мне не хотелось, да и незачем это. Я с детства запомнил универсальную формулу: голова настоящего ученого должна витать в облаках фантазий и гипотез, его руки должны оперировать теориями, а ноги должны стоять на твердой почве эксперимента. Опыт покажет…

Сильный спазм в левом локте прервал мои богоугодные размышления. Ну, впрочем это неправильно называть «спазмом», просто как-то неожиданно что-то случилось в этом магнетаре, и чувство вакуума резко усилилось. Никакого спазма, ничего неприятного, и вот снова… снова наплывает образ… это очень знакомый образ… вот же, характерные очертания расплескавшейся капли жидкого металла или перевернутой ракушки… кратер Виктория, точно! Этот кратер трудно спутать с другими. И что это значит? Плато Меридиана, на котором он находится… это далеко, очень далеко. Слишком далеко, чтобы можно было предпринять туда экспедиционную поездку. Хотя, конечно, ничто не мешает спросить у Кооса, что он думает. Пока что мы двигались куда угодно, только не на восток, что обусловлено чисто географическими причинами – о том, чтобы продвинуться на восток через невероятно пересеченную многокилометровыми ущельями область Долин Маринера, нечего было и думать. Пройти на север и затем повернуть на восток – огромное расстояние, и опять-таки, нам интереснее было двигаться на запад, осваивая Фарсиду и супер-вулканы, и на юг.


Странно, как образ кратера словно наслаивается на картинку того, что я вижу вокруг, и когда я, идентифицировав этот образ, стал представлять его образ четче и устойчивей, и магнетар в левом локте словно успокоился, стабилизировался, и в нем шла какая-то жизнь, что-то переливалось, отзываясь в других магнетарах, и снова я стал напоминать себе гирлянду на елке. Куда-то все это меня приведет. Ну так и отлично. Когда приведет, тогда и увидим.

Встав из-за стола, я подошел к большой карте Марса, занимавшей пол-стены моего кабинета, и невольно стал просматривать возможный маршрут к кратеру Виктория. Да… более труднодоступные места можно найти лишь на юге, конечно… Ну хорошо, если начать с вполне освоенного уже Плато Сирия, то дальше на восток – через Плато Солнца, это просто. Еще восточнее – огибая с юга Гряды Солнца, Гряды Мелас и Гряды Фелис – можно добраться до Эритрейского Плато. Пока все просто. А вот дальше… севернее долины Нергал, мимо Холдена… да, вот тут-то уже будет непросто. В районе Холдена точно придется серьезно повозиться, чтобы найти проход восточнее. Но все же… проходимо. Коос точно там найдет путь, он уже нюхом чует… стоп. Стоп-стоп-стоп. Стоп. Хорошо, отличненько, отличненько. Вот твою же мать… господи, ну почему я такой идиот, а?!

Я замахнулся кулаком, чтобы хоть куда-нибудь врезать, и вдруг дверь открылась и вошла Маша. Воззрившись на меня, стоящего с занесенным кулаком, она выпучила глазки, а потом рассмеялась.

- Кризис?

- Наоборот, наоборот!

- А, ну и замечательно. Дело есть.

- Погоди, погоди… я сейчас.

Чтобы окончательно успокоиться, я снова подошел к карте и дальше стал прокладывать мысленно маршрут. Значит, район Холдена Коос пройдет, это точно. Затем опять же к северу от Долин Самара. Тоже проходимо. Мимо Джонса и Бера к югу от Жемчужного Хаоса… да, там тоже покорячиться придется, но ведь возможно. Ну что, реально. Но расстояние, расстояние… огромное… мда. Тысяч семь километров. Дичь. Нереально ни при каких условиях. Ну вот когда протянем скоростные шоссе во все направления, тогда… да и тогда. На кой черт нам скоростное шоссе в том направлении? Только если строить там город. Города. В общем, понятно. Ну, спасибо кратеру Виктория по крайней мере за наводку…

- Ну, что тебе? Кооса а кстати не видела? Мне бы его повидать…

- Увидеть Кооса?:) – Рассмеялась Маша. – Это анекдот что ли такой, «не видел ли ты Кооса»? Да кто ж его видит? Чтобы его увидеть, это надо садиться в вездеход и хуячить, пока всю эопу не растрясешь.

- Эопу?

- Ага. Ну слово «жопа» для некоторых тут звучит грубо, поэтому…

- Некоторые, это типа Марты?

- Ага:)

- Гнать ее надо… какого черта она тут сидит? Гнать ее.

- Она на НАСА работает, Макс.

- А я не знаю, что ли? Ну вот пусть перестанет работать. Пусть НАСА выберет кого-то из специалистов Пингвинии, мало что ли у нас их там? А если мало… пусть поищут тех, кто разделяет наши принципы. Теперь ведь есть что людям показывать, раньше не было. Если у человека напряг с нашей конституцией, пусть идет в… в эопу пусть и идет:).

Я сделал пометку в своем блокноте.

- Инерция какая-то. Давно надо некоторых отсюда выгнать…

- Вообще идея клевая, мне тоже в голову не приходила. Вроде работает не на нас, пересекаемся с ней мы редко, но с другой стороны, если можно вообще с ней не пересекаться, то почему бы нет?

- И че у тебя?

- Смотри. Неделю назад в Республике Чеджу затонул паром. Погибло около трехсот школьников.

- Вот жопа… у нас в Пингвинии ведь довольно много людей, которые раньше жили там.

- Да, как и из всей бывшей Южной Кореи. Несколько человек из этих школьников уже к нам собирались.

- Жопа. – Я в раздражении опять захотел обо что-то ебнуть кулаком, но ничего подходящего не подвернулось. – Как вообще такие вещи могут происходить, я не понимаю.

- Паром был переоборудован под школьно-экскурсионный, и его масса очень сильно выросла, управляемость ухудшилась. Капитан предупреждал управляющую компанию, но деньги-то вложены. Ну и когда у штурвала встал неопытный помощник капитана, сильное волнение на море, паром снесло на рифы, резкий поворот руля, паника, команда сбежала… и вот результат.

- Пиздец. В моей стране менеджмент этой компании больше никогда бы не имел права ни на что, кроме выращивания морковки…

- Ну вот, и смотри, вот в чем вопрос. Премьер-министр Чеджу только что взял на себя ответственность за катастрофу и подал в отставку.

- Погоди… это же этот… Чон Ли Сок?

- Да.

- Вот блин… очередная глупость. Причем тут премьер-министр?

- В этом и вопрос. Это же глупость, правда?

- Абсолютная. Ну это какая-то давняя дурацкая мода, которая почему-то исторически считается признаком высокоцивилизованной страны. На самом деле чушь полная, которая приводит к бессмысленной чехарде. Ведь Чон - отличный премьер-министр. Получается, что очень квалифицированный специалист, который работает на благо страны и работает успешно, теперь уйдет, и вместо него надо искать нового, который может и не быть таким подходящим для этого поста. И в любом случае рвутся налаженные связи, отношения… маразм. Кстати, нас это тоже касается. С Чоном у нас было соглашение о том, что дети старше девяти лет могут по своему желанию переезжать в Пингвинию, освобождаясь от опеки родителей. Пробить такое решение было довольно непросто, часть населения была против… теперь что, начинать все снова?

- Ну так вот есть идея, Макс. Давай вот ты все то, что мне сказал, скажешь под запись, и мы отошлем это в Чеджу? Проиграем запись по телеку, сунем ее в интернет, и может быть к тебе прислушаются и отставку попросту не примут? Но действовать надо срочно, прямо сейчас.

- Ты считаешь, это может подействовать?

- Не знаю. Ты человек харизматичный, в Чеджу тебя более или менее знают, экономика Чеджу отчасти уже завязана на марсианские проекты, ну и вообще ты как бы олицетворяешь Марс и весь этот грандиозный проект, ты ассоциируешься у людей с выдающимися способностями к организаторской деятельности, подбору людей… я не говорю, что одно твое выступление способно сформировать определенное настроение в их обществе, но те, кто, как и мы, заинтересованы в том, чтобы Чон остался премьер-министром, смогут попробовать воспользоваться этой твоей речью, бросить ее на чашу весов.

- Ладно. От меня, во всяком случае, не убудет, давай попробуем. Прямо сейчас?

- Да, прямо сейчас ты говоришь, я записываю, и уже через час твоя речь с переводом будет на телевидении и в прессе Чеджу. Проведем первый эксперимент по попытке прямого влияния на политику на Земле:) Все, что тебе надо сказать это мнение по поводу бессмысленности и даже вредности такой чехарды премьеров – то, что ты и сказал мне, и второе – опиши свои личные впечатления от Чона, от общения с ним, сотрудничества. Поехали?

- О! Это ты мне хорошо напомнила. Поехали-то поехали, но не в том смысле. Я уезжаю, прямо сейчас.

- Куда?

- В Биверлэнд. Поэтому запись сделаю прямо в гекконе, ок?

- Хорошо. Но откладывать нельзя. Надо пользоваться моментом, пока есть время.

- Я понял. Залезу в геккон и сразу начну.


Спустя десять минут я уже сидел в гекконе и несся по пути к Плато Икария. Грузовых встречных транспортов с Плато Сирия не было, так что я мог фигачить на полной скорости. Установив камеру так, что хорошо было видно не только меня, но и пейзаж на прозрачной боковой дверью геккона, я произнес десятиминутную речь, постаравшись вложить в нее поменьше явных эмоций и мимики и побольше скрытой энергии, как и понравилось бы чеджусцам – прямым наследникам южно-корейской культуры, и отправил ее Маше. Теперь можно развалиться и подумать о чем-нибудь.

Прошло уже полгода с того момента, когда я, собрав по видеоконференции все население Марса, рассказал о своей истории с бегемотами, псинами, биомагнетарами. Как я и предполагал, само по себе освоение Марса и все то необычное, что уже было связано с этим, включая псин, фиолетовых детей и всякое тому подобное, уже примирило даже землян с тем, что жизнь на Марсе неизбежно сопряжена с чем-то совершенно удивительным, что уж говорить о марсианах. Поэтому ничего, кроме любопытства, вся эта история не вызвала. Тем не менее, вход в колодец было решено законсервировать на год, в течение которого мы посмотрим, как и что будет во мне меняться.

Дорога была великолепная, и новый скоростной «Хёндэ» легко делал триста пятьдесят километров в час, замедляясь лишь на плавных поворотах трассы и наращивая скорость до пятисот на длинных прямых участках. Во время пыльных бурь, конечно, такая скорость невозможна. Кстати, вот отчасти результат нашего сотрудничества со странами, составлявшими бывшую Южную Корею – специальный скоростной электромобиль, сделанный по нашему заказу и предназначенный исключительно для езды по скоростным шоссе, который не теряет своих скоростных качеств даже в условиях исключительно плотной пыли. Разумеется, управление было полностью автоматическим, а ход настолько плавным, что можно было хоть спать, хоть читать или писать.

Были сомнения, стоит ли тратить такие огромные средства на то, чтобы заказывать такую машину, адаптированную к нашим условиям, и доставлять ее сюда. Но в конце концов точка зрения, которую отстаивал в том числе и я, победила на голосовании Расширенного Кворума. Я исходил из того, что создание отдаленных от Пандоры населенных пунктов – лишь вопрос времени, и когда вопрос встанет остро, нам неплохо бы быть уже к этому готовыми. Это было одно из самых первых голосований, проведенных Расширенным Кворумом после его создания. В то время как вопросы первостепенной важности, такие как утверждения статей конституции, формирования экономической и политической политики в глобальном масштабе и тому подобные решались Кворумом, который составлялся из двадцати марсиан, обладавших наивысшим статусом из всех, пожелавших участвовать в решениях, то Расширенный Кворум состоял из ста марсиан, выбираемых по тому же принципу, и на его совести были разнообразные тактические вопросы, условно говоря «средней важности». То есть получилось так, что у нас все оказалось перевернуто с ног на голову по сравнению с тем, как это принято на Земле, где важнейшие вопросы решаются с помощью примитивной, тупой демократии на всеобщих голосованиях. Было, конечно, немало скептических и уничижительных комментариев с Земли по поводу нашей системы, и чем более ничтожное положение в экономическом и социальном развитии занимала страна, тем чаще именно оттуда мы получали ядовитую критику. Все прямо как у людей – кто самый тупой, нищий и надменный, тот лучше всех знает, как надо правильно жить, что в конечном счете быстро сводится к принципу «все отнять и поделить».

Я в последнее время стал все чаще уклоняться от голосований в составе Расширенного Кворума, и мою инициативу подхватили остальные марсиане с максимальным статусом. Мы принимали участие в формулировании аргументации, но не в голосованиях. И в этом был тот же смысл, руководясь которым я постепенно перевел Марс от авторитарного управления на управление согласно решениям Кворумов. В силу этого же Расширенный Кворум мы сделали таким представительным – аж сто человек. Дать людям чувство ответственности при принятии решений. Регламент представления аргументации довольно жестко лимитировал активность участников, так что никакого хаоса не возникало. В частности, каждый участник Расширенного Кворума имел право лишь на одно заявление, поэтому каждый старался заранее на тематических форумах обсудить эту тему и сформировать максимально взвешенное мнение. И поскольку это было не только право, но и обязанность – предоставить свое аргументированное мнение, раз уж ты решил войти в Кворум, то имелась и обратная связь. Человек, который бы подал на рассмотрение что-то бредовое, тут же получил бы соответствующее понижение в статусе, пересмотр которого обязательно хоть кто-то, но инициировал бы, что автоматически уменьшило бы его шансы на участие в следующем Кворуме. Система получилась очень гибкая, подвижная, и мне очень нравилось то, что у нас тут получилось. Поскольку от участия в Расширенном Кворуме почти все участники главных Кворумов устранялись, то мы свои точки зрения доносили до людей на общих форумах, что тоже было очень хорошо, так как предотвращало нашу изоляцию в своих эмпиреях. Имея очень высокий индивидуальный статус, мы всегда имели возможность быть услышанными даже в том случае, если ограничивались единственной репликой на общем форуме.

Последствия нашего решения с высокоскоростными хёндэ оказались неожиданными даже для меня. Как только стало ясно, что мы получим возможность высокоскоростного сообщения, идеи основания новых городов посыпались, как грибы. Видимо, индустриальная и хаотичная Пандора достала уже многих:) Поскольку скоростные электромобили, которые мы называли между собой «гекконами» из-за некоторого внешнего сходства, были высокотехнологичным продуктом, который должен быть тесно интегрирован с трассой, которая также теперь превращалась в высокотехнологичный продукт, то мы согласились подписать контракт на производство соответствующей «авионики» для трасс с Самсунгом, давние и тесные связи которого с Хёндэ упрощали работу, поставив им условие, согласно которому не меньше двадцати пяти процентов работ должны были выполняться субподрядчиками из других стран, на каждую из которых приходилось бы не больше трех процентов. Самсунгу это было неудобно, конечно, но я никогда не упускал из внимания то, что важнейшей политической и экономической задачей было для нас как можно более широкое вовлечение в сотрудничество с нами земных стран, поэтому такой подход мы использовали очень часто, и это приносило свои политические плоды очень и очень быстро. По сравнению с тем, как нас поначалу восприняли в штыки на Земле, сейчас все было очень даже позитивно и конструктивно, и разговоры на тему «Марс – общее достояние», мало-помалу прекратились, по крайней мере на высоком уровне и по крайней мере в цивилизованных странах, ориентированных на сотрудничество, на экспорт.

Маленькая группка Кооса давно уже разрослась в довольно крупное подразделение с численностью в более чем тридцать человек – мы активно и с удовольствием вкладывались в транспортную марсианскую сеть. И вот сейчас я с наслаждением пялился вокруг, полулежа в удобном ложе геккона, который хуячил, пересекая марсианские просторы, на пути к Плато Икария, где Коос с моими старшими пупсами и решили построить свой город.

Стратегически это было замечательно удобное место. Трасса шла прямиком через Плато Солнца и рядом с Бороздами Кларитас, где наш завод по производству палладия и рутения все глубже вгрызался в землю и приносил нам все более и более существенные прибыли. Совсем недавно мы добавили еще один производственный цикл и могли теперь из той же руды добывать еще и платину с родием, хоть и не в таких больших количествах, но оно того стоило. Таким образом вплоть до этого места прокладка трассы была для нас экономически очень выгодна. С другой стороны – с юга – открывались перспективы на исследование и освоение пока что совершенно закрытых от нас, в силу сложности горного рельефа, регионов южной части Марса. И когда мы направимся на юго-восток осваивать Равнину Аргир, интересную по многим причинам, то опять-таки будет очень удобно использовать для этого Биверлэнд как стартовую точку.

Но сейчас меня интересовала не Равнина Аргир и не производство рутения. Сейчас меня заботило нечто совершенно другое. Три с половиной тысячи километров почти совершенно прямой трассы до Биверлэнда – это восемь часов валяния на гекконовом ложе. Ничего, мне есть о чем подумать и что написать, и заодно я посмотрю, что они там настроили, своими глазами, ну и Кая с Реми я не видел уже недели две… и в любом случае тут видео-разговор бы не помог. Мне надо поговорить с ними лично. И не только поговорить…


Включилась видеосвязь и на мониторе появилась довольная морда Маши.

- Ты такая довольная, потому что сегодня ночью ты была со мной «бешеной писькой»? – Поинтересовался я.

- Это тоже, ага:) Хочешь прикол?

- У меня есть выбор?

- Нету. Твое заявление прокатали в Чеджу по телевидению.

- Ну… и что?

- Интересно?

- Ну интересно:)

- Отставка Чона не принята.

- Вау! И ты… видишь в этом связь? Может быть решение на этот счет…

- Нет, Макс. Это решение принято именно под влиянием твоего заявления. Точнее, под влиянием реакции и народа, и финансовых и политических элит, реакция которых обусловлена твоим выступлением.

- И ты понимаешь, почему вообще это произошло?

- Думаю, что да… я тебе там рулить не мешаю?:)

- Ну несильно.

- Помнишь, как мы обсуждали, как так получилось, что Китай в двадцать первом веке стал такой мощной капиталистической державой, пока не разделился на несколько тоже весьма небедных и динамичных стран, и все это несмотря на то, что чисто формально это были почти что коммунистические страны, если судить по идеологии.

- Конечно.

- Ну вот. Капитализм, завернутый ради некой политической стабильности в коммунистические знамена и плакаты – как такой гибрид мог успешно выживать и развиваться? А все просто. До тех пор, пока растет благосостояние всех слоев населения, все хорошо. Богатые богатеют и выбирают себе апартаменты пороскошнее. Нищие становятся не такими нищими, и способны вместо тачки купить себе велосипед. Коэффициент Джини растет и даже зашкаливает, но это никого не волнует, поскольку люди в своей бытовой жизни никакого коэффициента Джини не видят. Бедные по сути не пересекаются с богатыми, а богатые – с очень богатыми, поэтому они видят только то, что непосредственно вокруг них, что касается их лично, персонально. И они видят, что жить становится лучше. Зарплата выросла со ста долларов в месяц до двухсот! Пиздец как охуенно! И их мало трогает то, что какой-то промышленник теперь вместо миллиона в месяц зарабатывает два. Ну зарабатывает, и молодец, пойду курицу куплю, мы ведь теперь можем позволить себе курицу на ужин… Так?

- Ну?

- А теперь давай попробуем реконструировать реакцию чеджусцев. С ними говорит руководитель Марса. Это первое. Знаешь, мы недооценивали, во-первых, этот факт именно по отношению к чеджусцам и к этническим корейцам вообще. Ты знаешь, что для них общественный статус человека – это все.

- Сейчас уже не в такой степени, как тридцать лет назад, я думаю…

- Уверяю тебя, не так много в этом изменилось. Как и раньше, два незнакомых корейца, встретившись, не могут начать общение, пока не выяснят, кто их них выше по статусу. Они по сути даже стиль языка не могут выбрать, пока этот вопрос не утрясен. Ты для них иностранец, конечно, но вот в этом как раз изменилось многое. Сейчас такого национализма уже нет, как тридцать лет раньше, и статус иностранца они принимают более адекватно… И вот, значит, ты. Не просто руководитель страны. Руководитель планеты! Руководитель пиздец какой прогрессивной планеты!

- Нет у нас такой должности, «руководитель планеты»:) – рассмеялся я.

- Ты это мне объясняешь? Ты это объясни их тысячелетней привычке мыслить определенным образом. Это, значит, первое. Теперь дальше. Разговариваешь ты с ними откуда? Из кабины геккона, произведенного чэболем «Хёндэ»! Теперь вспомним их отношение к национальным корпорациям. И этот хёндэ несется со скоростью пятьсот километров в час по Марсу. Их хёндэ, понимаешь? Это два. Теперь третье. Как ты думаешь, какой процент чеджусцев так или иначе завязан экономически с «Хёндэ»? Это и непосредственная работа на корпорацию, и учебы в сопряженных с ней школах и институтах, и связанная сфера услуг и разных фирмочек-контрагентов?

- Дофига.

- Ещё больше. Ты думаешь, они не понимают, кому обязаны тем, что именно хёндэ рассекает по Марсу на скоростных трассах, которые сейчас растут как после дождя и будут требовать все новых и новых гекконов? Именно хёндэ, а не мерседес, скажем.

- Мерседесы у нас тоже рассекают! Кстати, идеальный грузовик они нам сделали…

- Да я знаю, Макс, но сейчас-то ты сидишь и рассекаешь на хёндэ. И они мысленно оглядываются и понимают – вот у меня новая кухня, вот у меня новый мопед, вот у меня зарплату подняли… и вот этот господин имеет к этому прямое отношение. Ну не то, чтобы прямо благодаря тебе у них там изобилие, но корейцы – люди дотошные и вдумчивые. Они понимают, что сам тот факт, что их чэболь закрепился на Марсе, имеет огромное значение не только в настоящем, но и на будущее. И вот этот господин, с которым их благополучное будущее весьма тесно связано, говорит с экрана телевизора весьма здравые мысли. Понимаешь? Они бы послушали, что ты там лопочешь, даже если бы ты нес чушь. А ты говоришь очень убедительно и очень даже здравые мысли. Более того, ты там рассказываешь, как удобно и приятно тебе было работать с господином Чоном… Ну и вот, результат предрешен.

- Значит я сыграл свою первую роль в земной политике.

- И довольно яркую, Макс. Это заметили не только в Корее. Ведь знаешь ли, одним своим коротким выступлением предопределить решение о том, кто будет премьер-министром… это многого стоит

- Это пойдет на пользу Марсу. И Пингвинии.

- Несомненно. Фриц тут кипятком писает:) Говорит, что ты сам не понимаешь, как это важно, сделать такой шаг к тому, чтобы каждое твое обращенное к ним слово на Земле воспринимали с уважением.

- Наверное да, не понимаю… ну пусть писает, старый политикан. Блин, вот жизнь у человека, а? Охренеть вообще. Мне трудно представить – каково это – быть свидетелем и участником эпохальных событий, проходя через эпохи…

- Еще представим на своей шкуре! – Вякнула Маша и отключилась, предоставив мне возможность без свидетелей отпраздновать свою маленькую политическую победу.


Под спокойную, мелодичную музыку мне чертовки нравится полулежать в гекконе и нестись сквозь Марс. Ксана обычно загружает мне целые кучи новых песен, которые по ее мнению могли бы мне понравиться, и нередко в самом деле попадаются такие, которые я заношу в свою коллекцию. А иногда хочется слушать очень, очень старые песни и мелодии. И потому, что они изначально мне по вкусу, и потому, что за все годы постепенно накопились какие-то приятные ассоциации, навевающие воспоминания, приносящие с собой оттенки озаренных восприятий. Вот например сейчас я слушаю Kraftwerk, и погружаюсь в какие-то приятные волны чувств-воспоминаний. Их сменяет Bruno Coulais, затем Cafe del Mar и Electric Light Orchestra, Lime и Matia Bazar, и мне очень клево, и я плаваю в своих переживаниях, в своих новых ощущениях, воспоминаниях, идеях, замыслах…

Из плавания обратно на берег меня выводит морда Лисье на мониторе.

- Спишь что ли?

- Нет. Ну почти. Думаю. А что? Как поживает твой рассказ?

- А, ну движется… я там модифицировала своих летающих монстров. Теперь они представляют собой почти прозрачных мант с размахом крыльев в десяток метров и весом с комок шерсти. Такие ведь у нас тут смогут летать?

- Да пофиг. Рано или поздно точно смогут, когда атмосфера станет поплотнее.

- Ну вот и ладно… У меня тут уже сложился удобный график написания. К вечеру я набираюсь энтузиазма и начинаю писать главу, пишу некое ядро, вкладываясь туда. Получается примерно половина. На следующее утро мне легко спокойно продолжать главу, несколько страниц я пишу тихо-мирно, потом втягиваюсь и к финалу нагнетаю обстановку, так что глава кончается какой-то заварушкой.

- Типа ядовитых когтей, пробивающих купол Биверлэнда?

- Ну типа того. Потом отдыхаю днем, гуляю, накапливаю фрагменты, бегаю... Потом к вечеру снова накапливается и я начинаю следующую главу. Вот и получается по двадцать, а то и двадцать пять страниц в день.

- Монстр! Жюль Лисье!

- Ну… по уровню это скорее Лисье Эмар или Лисье Купер:)

- Лисье Купер или Лисье Эмар было бы неплохо. Я ими тоже учитывался в детстве, как и Жюль Верном. Побольше бы таких книг, было бы клево. Че хотела?

- Расскажи еще раз о фрагменте работы с озаренными уверенностями насчет бега по голубому озеру.

- Что-то непонятно?

- Трудно сказать. Давай ты просто еще раз расскажи. Ладно? Может у тебя получится немного другими словами и может быть понятней.

- ОК. Полчаса у меня еще есть, пока Кай и Реми на меня не накинутся… значит так. Ты бежишь по Марсу. Бежишь два часа, три, четыре, десять, двенадцать… ты сейчас ведь про супер-марафоны спрашиваешь?

- Ну да.

- Лапы устают, тело устает, все устает. Ты представляешь себе, что вся поверхность Марса покрыта ровным мелким, по щиколотку, слоем прохладной голубой легчайшей текучей субстанции. От каждого твоего шага эта субстанция вздымается, прямо как пыль под ногами, но не разлетается в стороны, это же не пыль, а текучая субстанция, легчайшая такая вода. Она взлетает и оседает на твоих ногах и проникает внутрь, пропитывает твои ноги, давая им силу, свежесть, прохладу, и затем эта голубая вода стекает с твоих ног, забирая с собой усталость. Вот и все, вот такой образ. Делаешь забеги на порождение такого образа, скажем, пятиминутной длительности. И следишь за тем, как меняется твое состояние, чувство свежести в ногах, фиксируешь – не уменьшилась ли усталость.

- Образ не обязательно должен быть в точности таким, как ты описал, да?

- Не обязательно. Это некая матрица, база. После того, как ты ее попробуешь, ты можешь сама видоизменять образ для того, чтобы он наиболее точно подходил под твои ассоциации прохлады, отдыха, свежести. Сегодня бежишь?

- Да, хочу выбежать часа в три утра, так что к семи вечера закончу. Поставлю свой первый рекорд на этой дистанции.

- Ну давай. Не впадай в фанатизм, контролируй воздух, силы, связь. Давай, меня уже тут подвозят…

Лисье отключилась, и я стал наблюдать, как стремительно приближаются сверкающие на солнце далекие, едва заметные отсюда, крохотные точки куполов Биверлэнда.

Как и планировалось, Биверлэнд был устроен по совершенно иному принципу. Никаких гигантских куполов. Небольшие жилые блоки, почти коттеджи, я бы так сказал, связанные между собою причудливо изгибающимися коридорами, перемежающиеся парками, игровыми, тренировочными зонами. Вообще Хейди постаралась, получилось здорово. Мне даже захотелось слизнуть у нее идею и построить такой же мелкий коттеджный поселок рядом с Пандорой. Было бы неплохо, кстати, не каждый же раз есть возможность потратить восемь часов, чтобы добраться сюда, а так у нас будет свой дачный городок. Надо сделать…

Предупреждать о своем приезде я специально не стал, поэтому когда геккон плавно втянулся на стоянку, там никого не было. Связавшись с Коосом я узнал, что он уже тут, у себя в логове, а вот Кай и Реми будут часа через два, так как занимаются чем-то там своим в часе езды отсюда на вездеходе.

Спустя десять минут я уже восседал на почетном кресле в конуре Кооса и искренне восхищался той огромной разницей между моим кабинетом-конурой и его логовом, в котором чувствуешь себя практически на открытом пространстве, прямо посреди великолепного ландшафта марсианского нагорья. Работы по обустройству Биверлэнда будут идти еще, наверное, не один месяц, но в основном у них все уже было готово.

- Как думаешь, когда начнем двигаться в сторону Аргира, - лениво я спросил его.

На самом деле всерьез обсуждать эти вопросы мне не хотелось, так что я это спросил просто для того, чтобы спросить хоть что-нибудь, попутно думая, как подступиться к своему вопросу.

- Ты имеешь в виду скоростное шоссе?

- Ага.

- Ну, - он пожал плечами, - мы-то готовы в любой момент. Самсунг пока подтаскивает оборудование… вообще у них следующим грузовиком прибывает куча оборудования, на орбиту он выйдет через неделю, и кое что спустим прямо сюда, кое что, самое тяжеловесное, опустим на лифте и значит еще пару дней, чтобы притащить сюда… недели три, я думаю. Ну две с половиной, если поспешить, но спешить-то некуда?

- Некуда, - лениво подтвердил я.

- Да ты и сам знаешь все это, насчет сроков и Самсунга и прочего…

- Ну знаю, да, - с улыбкой согласился я.

- А че спрашиваешь?

- Ну так… - я снова улыбнулся, сравнив свою неуклюжесть с точно продуманной тактикой, с которой Фриц вел разговор со мной. – На Аргир есть смысл соваться?

- Есть, ты же сам знаешь, - удивленно воззрился он.

- А что там хорошего?

- Как это, - его брови залезли еще выше. – Месторождения, это раз. Стартовую площадку там НАСА хочет сделать для запуска охотника за астероидами, это два…

- А месторождения там точно есть?

- Точно, конечно. Там осадочные породы… да ты сам все знаешь про это «летнее пастбище». Мы и спутниками там все прошерстили…

- Но спутники ведь не дают стопроцентной гарантии, да?

- Ну да… - Коос воззрился на меня, все еще не понимая, чего я к нему пристал с вопросом, решенным еще четыре месяца назад.

Ну а что, я могу и не хуже Фрица…

- Так зачем мы туда вгрохиваем столько средств, если нет стопроцентной гарантии?

- А где ты видел на Марсе стопроцентные гарантии, Макс?

- Но ведь можно было снарядить экспедицию.

- Экспедицию? На вездеходах? Ха… - он расслабился и возвел очи горе. – Ну да, можно было бы… месяц туда, месяц там, месяц обратно, и это если никаких происшествий, а то и пришлось бы возвращаться назад с пол пути, и потом все заново… ну да, за полгодика мы могли бы туда наведаться с приборами, чтобы они подняли вероятность с пятидесяти процентов до восьмидесяти, да? Это же все обсуждалось… Что-то изменилось?

- Ну кое-что да, изменилось…

- И что же?

- А что, если нет там никаких месторождений?

- Есть. – Уверенно произнес Коос и вдруг как-то обрывисто замолчал.

- Ты уверен, да? – С ехидным добродушием переспросил я.

- Ну… с вероятностью пятьдесят процентов, ну и учитывая геологические формации… осадочные породы…

Понятно. Почувствовал крючок и решил соскочить.

- Ты уверен, Коос.

- С вероятностью…

- Хватит мне втирать о вероятностях. Ты уверен.

- Почему ты так думаешь?

- Потому что я не дурак, и могу отличить человека уверенного от человека неуверенного. И знаешь, что еще, Коос, друг ты мой. Дружище, я бы сказал… ты вот «Семнадцать мгновений весны» не смотрел, наверное, там Мюллер такой есть, а у него там дружище был Штирлиц, и вот этого Штирлица он там прищучивал-прищучивал, но так и недоприщучивал. Так вот там если этот Мюллер кого-то называет «дружищем», это значит пиздец ему неминуемый, каюк, понимаешь меня, дружище?

- Уверен, не уверен… - не слишком оптимистично попытался отбрыкнуться он.

- А знаешь, что самое интересное?

- Ну и что же самое интересное?

- А то, что я тоже уверен, что есть там месторождения. И я могу даже более того сказать, чем просто «есть». И знаешь почему?

- Не знаю я, почему, - он же отвернулся куда-то в сторону и принялся внимательно рассматривать ногти на своих пальцах.

- Знаешь ты, Коос, дружище. Знаешь. А еще ты знаешь, почему больше ни разу ко мне не приходили мои пупсы с просьбой от псин, чтобы к ним пришел. Ведь псинам ну очень хочется подзарядить от меня свои биомагнетары, чтобы еще пару тысяч лет тащиться от них. Как думаешь, хочется им?

- Да откуда я знаю… - теперь его ужасно заинтересовала какая-то вершинка на краю далекого кратера.

- И с чего это вдруг с некоторых пор ты с таким энтузиазмом решил примкнуть к Каю и Реми в деле постройки уединенного городка без шума, а? Раньше я не замечал за тобой такой страстной приверженности к тишине и уединению. Наоборот, как только возвращался из своих забегов на прокладку трассы, так тебя за уши от компании не оттащишь.

- Ну не знаю… я всегда в общем был… хотел…

- И долго будем Ваньку валять? – Откуда-то из подвалов памяти всплыла фраза, почерпнутая, наверное, из книг типа Зазубрина «Щепка».

- Ваньку? – Воззрился он снова на меня. – Какого Ваньку?

- Ну ты же у нас спец по русской культуре. Нет?

- Ну так… читал немного.

- Ты сам к ним ходишь?

- К кому?

- К псинам.

- Зачем?

- Слушай, Коос. Либо ты говоришь все как есть, либо я… ну… ты же знаешь, что при желании я могу… ну что я могу… да много чего я могу.

Отвернувшись, он по-прежнему пялился в окно.

- Послушай, ну так ведь нельзя, Коос. Я не хочу тебе чем-то угрожать, зачем нам это с тобой. Я не такой человек. Так что… не буду я конечно тебе палки в колеса вставлять, это меня куда-то понесло. Но разве наша дружба уже ничего не значит?

Коос засопел, как норвежский лось в мороз, но по-прежнему продолжал молчать.

- Значит… ничего не значит наша дружба, - подытожил я. – Жаль, конечно…

Я встал.

- Тогда наверное я пойду. Вряд ли тебе приятно, когда посторонний человек сидит тут у тебя… но вот я одного не пойму. Вот я на весь Марс, на всю Землю, на весь Пояс Койпера и на все облако Оорта рассказал, что я теперь… гибрид органического и неорганического сознаний. Как видишь, небо на Марс не упало, и мой статус не изменился. А ты-то что уперся? Ну я понимаю, что ты нарушил запрет на проникновение к бегемотам. Но это что, такая трагедия? В конце концов, ты взрослый человек, тебе самому решать. Хочешь, можешь хоть голый без маски на Аргир побежать и отстреливаться, ну твое это дело, никто тебя насиловать не станет. Решил человек подвергнуть свою жизнь опасности, ну и решил. Что? Нет? По-прежнему ты ничего не знаешь, и моя хата с краю и вобла не моя и так далее?.. Ну что ж… ладно… Между прочим, мы могли бы кое-то обсудить, сравнить… нет? Ну…

Я подошел к двери, все ожидая, что он меня окликнет, но Коос по-прежнему молчал. Хрень какая-то. Ерунда. Ну ерунда ведь! Значит, тут что-то еще. Точно. Тут что-то еще. Что-то такое он знает, что держит при себе и считает, что так и будет лучше. Что-то о бегемотах? О магнетарах?

- Слушай, - я снова обернулся к нему. – Если ты что-то такое знаешь о бегемотах или магнетарах, то лучше расскажи, потому что если это важно, а это, видимо, важно, то я ведь первый на это напорюсь, когда снова пойду к ним, а ты же знаешь, что я пойду. Ну пройдет еще полгода, ничего со мной страшного не случится, и я ведь снова пойду туда, и тебе не кажется, что лучше бы мне знать об этом побольше?

Коос оторвал взгляд от горной гряды и перевел его на меня, и была в нем какая-то мучительность, о природе которой я никак не мог ничего внятного предположить.

- Ну что, ну что ты смотришь на меня, как корова на заклании? Я уже понял, что ты – гибрид, как и я. Ну все уже, я понял это, отрицать бессмысленно. Понял. Ну и что? Я понял, что ты нарушил мой запрет. Ну и что? Что ты знаешь еще?

- Макс, - наконец произнес он охрипшим голосом, затем откашлялся. – Дело не в тебе. И не во мне.

- Какое дело? В ком оно? Какое, блин, дело?

- Я обещал ничего не рассказывать, и теперь я не знаю, что мне делать.

- Обещал… ну… что-то прямо детективы какие-то. А это твое обещание… оно не несет в себе, положим, потенциальной угрозы кому-то? Мне или тебе или ему?

- Не знаю. Ну несет, наверное…

- Так может нарушить обещание, если оно несет в себе угрозу? Я же не посторонний тут человек, на Марсе.

- Не знаю, Макс… все уже так далеко зашло…

- Пусть не зайдет еще дальше.

- Да зайдет. В том-то и дело. Ничего уже не изменишь.

- А если ничего уже не изменишь, тем более – какой смысл хранить от меня этот секрет… ну, так что?

Коос замычал, как бык на нересте, и затряс головой.

- Вот жопа-то, Макс…

- Хватит страдать, слушай. Ты или говори или я пошел.

- А, ладно, - он махнул рукой. – Скажу. Не во мне тут дело, Макс. Я это да… пошел к бегемотам, да. Ну я же вижу, нет тебе от этого никакого вреда, а мне любопытно, да и чем ближе к Марсу, тем мне лучше. Люблю я в этой пыли крутиться, а тут возможность такая, с неорганическим существом сродниться, начать чувствовать Марс совсем по-другому… ну я и пошел.

- И?

- Ну как и ты, ничего не помню. И ничего и не вспомнил, кстати. Ты вот хоть вспомнил, когда к псинам пошел, а я не вспомнил ничего.

- Но магнетар в тебе тоже есть теперь?

- Есть.

- Значит… это не связано напрямую с тем, что они нашли во мне какую-то уязвимость?

- Не знаю, может и связано. Я же просто шел туда, уже зная, чего я хочу, вот они видимо мне и дали, им то что, ну хочет зверюга магнетар в жопу, че не дать. Миллионы лет назад они псинам его давали, че бы и вот этим двуногим псинам не дать… я же в их голову залезть не могу.

- Но в чем проблема-то?

- Ну мне же помощники нужны были, которые меня спустят и поднимут.

- Ну…

- Ну а кого мне было взять?

- Откуда я знаю, кого. Своих ребят.

- Не, они бы меня не спустили, они правила уважают. Сам приучал.

- И кого же ты… нет, не может быть. Нет, Коос!

- Макс, ну а кто еще против твоего запрета тут, на Марсе, пойдет, а? - Умоляюще глядя на меня воскликнул он. – Кто еще чувствует Марс своим, плоть от плоти… Не было у меня выбора…

- Скотина ты, Коос… - пробормотал я, - просто скотина. Они же дети.

- Дети… Когда надо, то они дети, а когда надо, так ты горло перегрызешь, чтобы их воспринимали всерьез и обращались как с полноценными людьми. Ты уж выбери стул, на котором сидишь. Либо дети, либо полноценные существа.

- Мда… существа-то они полноценные… но я не понимаю, они тебя спустили и подняли, ну и что с этого?

- Макс, ну если они меня смогли спустить и поднять, неужели они не способны это сделать друг с другом?

- Понятно… И как ты узнал?

- Да как не узнать. Я же эти механизмы настраивал, я же сразу вижу, если кто чужой хоть кнопу тронул… я пришел понадежнее законсервировать, смотрю, а кто-то уже попользовался. Ну я к ним, они конечно признались, что мол ты к псинам ходить не будешь, а кто еще, как не они и так далее.

- Понятно… и кто из них теперь тоже гибрид?

Коос грустно вздохнул и почесал голову.

- Что? Кто из них к бегемотам еще спускался, спрашиваю?

- Все, Макс. Они все гибриды. До единого.

- Вот черт…

Я подошел к креслу и снова опустился в него.

- Ты сделал хреновую вещь, Коос, - произнес я спустя минуту. – А что, если эта хрень постепенно убивает? Ведь мы тогда все копыта откинем. И я, и пупсы. Единственные марсиане.

- Уже не единственные, - пробурчал он в ответ. – Вот их там, двенадцать, ползают.

- Ползают, да… первый выводок Каталины… ничего так выглядят, и псины их так же любят… сколько там в новой порции-то будет, не помнишь, - примирительным тоном спросил я.

- Восемнадцать, что ли… Я сделал глупость, Макс, я признаю. Но послушай, ведь пока никакого вреда нету, да? Пока ведь все хорошо и у тебя, и у меня, и у них. Ребята вот бегают, тренируются, эксперименты ставят…

- Что за эксперименты? Это они там сейчас, Кай и Реми?

- Да, - он кивнул. – Соревнуются, кто точнее обнаружит какой-нибудь минерал в почве и кто точнее определит его химический состав.

- И далеко чуют?

- Далеко…

- Черт…

Я встал, прошелся туда-сюда, почесал нос, лоб, жопу, ухо…

- Ладно, Коос, что сделано, то сделано. Ты прав, мои ребята… заслуживают к себе такого же отношения, как и другие. Они мои, они заслуживают права принимать решения. Будем надеяться, что пронесет.

Где-то на периферии сознания я услышал знакомый голос и шум шагов.

- Возвращаются, - пояснил Коос. – Наигрались. Вообще точность поразительная, Макс, и они еще тренируются, и у них все лучше и лучше получается. Я вот так не могу, например, и ты наверное не можешь.

Шум шагов приблизился, и я понял, что это не два человека идут, а кто-то один бежит. Я прислушался, и Коос тоже навострил уши.

- Это Кай бежит, - уверенно определил Коос. – Знаешь, Макс…

Я поднял вверх палец, остановив его мыслеизлияние. Коос, конечно, много времени с ними провел и способен отличить бег Кая от бега Реми по звуку, но я-то знаю их получше и подольше, и Кай так не бегает. Ну точнее это конечно Кай бежит, но… но что-то не так. Что-то сильно не так!

Я вскочил со стула и подбежал к двери. Открыв ее, я увидел Кая, который бежал навстречу. Увидев меня, он широко открыл глаза и затормозил прямо передо мной.

- Макс… ты… это самое… Макс, - запыхавшись, пытался он что-то сказать, но то ли мешало сбитое дыхание, то ли что-то еще.

- Про магнетары я уже все знаю, Кай. Знаю, что ты гибрид, и что все пупсы – гибриды. Что случилось?

- Реми, - наконец выдохнул он.

- Что «Реми»?

- Не знаю… плохо с ней. Она без сознания. Ни на что не реагирует. Не знаю…

Он без сил опустился на пол, качая головой.

- Это я виноват. Мы играли, а потом стали соревноваться, кто кого победит.

- Победит во что?

- Ну это как армреслинг. Мы прижимаемся друг к другу грудью и раскручиваем магнетары, как будто нагнетаем их силу и светимость.

- И что?

- Ну кто сильнее раскрутит, тот как бы захватывает противника в свой ритм и побеждает… это трудно объяснить.

- И что случилось?

- Обычно я побежал, а тут она уперлась… и вдруг ее магнетар раскрутился очень сильно, я едва даже успел отстраниться, а она уже не может остановить, сказала, что не может остановить его, понимаешь? И только успела сказать, что очень ярко все вокруг, и что ее затягивает внутрь, и потеряла сознание… Я притащил ее сюда…

- Где она?

- Там… ее забрала Джудит и унесла в медчасть, а я сюда, чтобы позвать Кооса…

- Ясно.

Я поднял Кая и поставил его на ноги.

- Идем.

Дверь в медчасть была распахнута, и три человека что-то делали вокруг Реми, неподвижно валяющейся на столе. Приборы пищали и показывали какие-то цифры и графики.

Женщина, раздававшая указания уверенным голосом, аккуратно ввела иглу шприца в вену Реми и что-то ей впрыскивала.

- Повезло, что мы тут все оказались, - укоризненно проговорила они, завидев Кая. – Одному тебе было бы трудно, если бы это случилось днем…

- И как состояние? – Поинтересовался я.

- Пока трудно сказать… так все вроде в норме, но она без сознания.

- Мда… где-то я уже это слышал, - произнес я и опустился в кресло. – Она в норме, но без сознания… да, история повторяется, только фарсом и не пахнет.

Наконец Джудит закончила свои манипуляции, кивнула двум парням, и они вышли из комнаты.

- Она гибрид, - устало произнес я, кивнув в сторону Реми.

- Вот как? – Почти не удивилась Джудит. – И что нам это дает с точки зрения медицины?

- А кто знает…

- Это, наверное, ее? – Один из тех двух парней снова вошел в комнату и протянул мне электронную книжку. – Наверное, выпала из кармана шорт, пока ее несли.

- Да, ее, - кивнул я. – Я оставлю у себя.

Он кивнул и вышел. Я снова взглянул на равномерно пищащие приборы, откинулся на спинку кресла и включил книжку. В верхнем углу замигала иконка, я ткнул в нее. «Дневник». Читать чужие дневники не в моих правилах, и я заколебался. Но что, если там в записях есть какой-то ключ?

Ткнув, я открыл последнюю запись. Сегодняшнее утро.

«Бывают такие дни, когда кажется, что время течет особенно лениво, размеренно и неспешно, и хочется поваляться или поспать, и в этом совершенно нет никакой лени или физической слабости – просто день такой лениво-размеренный, приятно-сонный, что валяние кажется самым сильным удовольствием. А еще приятно при этом не идти валяться сразу, а оттягивать это – наслаждаясь то этой ленивой размеренностью, как будто замерзшей в воздухе, то предвкушением скорого валяния. Можно просто смотреть, как ползет солнечный луч по белой стене и отражается в ячейках куполов, или выглянуть наружу и увидеть, как ветер играет с вихрями пыли на верхушках стены кратера. Смотреть сколько угодно – хоть час, хоть два, ведь впереди – свобода и куча времени. А можно просто лечь под горячие, ласковые солнечные лучи, стащить с себя маску и отдать им свое тело - пусть играют с ним, запутываясь в огненном шарике в моей груди, высвобождаясь и убегая, потом снова возвращаясь и снова запутываясь. Солнечные лучи – как игривые щенки, им нравится играться с огненными нитями в моей груди, они ведь сотканы из одного, они часть одного целого, и когда они вот так внутри меня запутываются, тогда словно само Солнце приходит ко мне, сливается со мной, и оно уже не тот далекий и теплый шарик вдали, а живое, ласковое огненное существо, которое нежно, но уверенно забирает меня в свои ладони».

Я выключил книжку и положил ее к себе в карман.

- Есть что-то существенное? – спросила Джудит?

- Да, кажется есть.

Я замолчал, и она не стала меня расспрашивать.

- Ну что… значит, надо организовывать дежурство. Может быть стоит перевезти ее на Пандору, там все-таки и оборудование помощнее и людей побольше.

Джудит кивнула.

- Солнце, значит, - пробормотал я, глядя сквозь купол на оранжевый шарик.

- Что? – Переспросил Коос.

- Солнце, говорю. О жизни Реми теперь нам надо разговаривать с ним, видимо.

Коос покачал головой, переглянувшись с Джудит.

- Не спятил, не бойся. Но знаешь, что, Коос. Ты в это дело их втянул, так что тебе и решать, на что ты готов пойти, чтобы ее теперь отсюда вытащить.

- Я на все готов. Что ты имеешь в виду?

- Не знаю, что я имею в виду… в точности пока не знаю. Но знаю, что если Реми так и не придет в себя в обозримые сроки, то кому-то из нас придется идти на поклон вон к нему?

- К кому?

- К нему, к Солнцу. Не понял? Ну потом поймешь… давайте загружаться. Джудит, организуй ребят, давайте затащим Реми в геккон, к ночи мы уже прибудем в Пандору, и… будем ждать. Один раз я уже ждал… и не дождался, пришлось лезть на рожон. Посмотрим, что день грядущий нам готовит.


Глава 30.


Утром, зайдя в палату к Реми, я застал там весь выводок. Почему-то они все были голыми выше пояса. В углу сидела Клэр и, встретившись со мною глазами, отрицательно покачала головой. Приборы попикивали все в прежнем режиме, но Реми по прежнему была без сознания, и ее грудь тоже была обнажена.

Пупсы занимались чем-то странным. Они по-очереди ложились на Реми, прижимались своей голой грудью к ее и, судя по их напряженным телам, что-то пытались сделать.

- Уже догадались, в чем тут дело? – спросил я.

- Догадались, но толку-то, - ответила Васка, слезая с Реми. – У тебя тоже ничего не получилось?

- Не получилось что? – Не понял я. – Все, что стало ясно мне, так это то, что нам опасно подставлять свою грудь под прямые лучи Солнца. Магнитное поле Марса почти нулевое, защиты от магнитных возмущений, вызванных солнечными протуберанцами, почти нет. Насколько я помню, магнитная индукция солнечных пятен огромна, порядка десяти, пятнадцати, а то и двадцати тесла. И если не повезет, то точечный магнитный выброс – сам по себе некрупный, локализованный, но огромной силы, может ударить в подставленное Солнцу тело, и тогда происходит что-то такое, что вот мы и видим. Реми не повезло. Ровно в тот момент, когда она игралась, купаясь в солнечных лучах, ее и настиг такой выброс. Насколько я понимаю, она это чувствовала и раньше – то, что солнечные магнитные выбросы словно играют с ее магнетаром, но вместо того, чтобы рассказать нам и вместе оценить ситуацию, она просто решила поиграть.

- Ее магнетар сильно раскручен, - пояснила Васка, в то время как Сучка в свою очередь легла на Реми и прижалась к ее грудкам. – Слишком сильно, в этом-то и дело.

- А… я до этого не догадался. Как вы узнали?

- А ты прижмись своей грудью к ее, и поймешь.

- Ладно… подождав, пока Сучка слезет, я стащил с себя футболку, лег на Реми и аккуратно прижался к ней.

Первое, что я отметил в этот раз – это то, что потребовалось некоторое мое волевое участие, прежде чем наши магнетары пришли в какое-то взаимодействие. В этот раз я еще не смог четко зафиксировать, какого рода волевое усилие необходимо – видимо, это нащупается позже, но чисто интуитивно у меня уже это стало получаться. Раньше казалось, что это происходит само собой, но по-видимому, по мере того, как мое тело, мой мозг привыкали к наличию этого поразительно нового… явления в моем теле, автоматически возникали и инструменты его контроля. Возможно, это как раз и связано с появлением новых веретенообразных нейронов?

А затем началось что-то странное. До сих пор мы не прилагали особенно много усилий к тому, чтобы вырабатывать какую-то терминологию, поскольку сами ощущения, переживания, связанные с магнетарами, были все еще слишком смутны, трудноуловимы различающим сознанием, и понимание того, что стоит немного подождать, и мозг постепенно сам сформирует соответствующие структуры, и все эти вопросы решатся легче, не способствовало активным попыткам заняться этим вопросом. Но вот смутно определяемое понятие «скорости внутреннего вращения» постепенно, пусть даже и временно, прижилось. Эта аналогия с вращением казалась подходящей более всех других к тому, что мы испытывали, пытаясь вчувствоваться во внутреннюю жизнь огненного клубка. Поэтому термин «спин» пока что у нас прижился. Так вот, прижавшись грудью к Реми и позволив моему магнетару войти во взаимодействие с ее, я почувствовал, что скорость вращения начинает возрастать так же, как это происходит во фрикционном механизме, когда один вращающийся диск за счет сил трения передает свой вращающий момент другому диску, прижатому к нему.

Мой магнетар определенно начал все сильнее и сильнее ускоряться, закручиваться все более и более мощно, причем этому сопутствовали какие-то изменения и в моем сознании. Опять-таки трудно было сформулировать четкие признаки этих изменений, но они определенно были, и определенно это вызывало некую тревожность.

Спустя уже пару минут настал момент, когда я понял, что имеющихся у меня навыков прекращения контакта недостаточно, чтобы разорвать связь наших магнетаров, которая вдруг стала необычайно прочной. С некоторым усилием я приподнялся, встав над Реми на коленках, и тогда мне это удалось.

- И у тебя не получается, - мрачно подтвердила Васка, глядя на мое немного ошалевшее выражение лица.

- Да… но по крайней мере мы теперь что-то можем сформулировать, - пробормотал я.

Дверь в палату открылась, и вошли Конрад и Джудит, настоявшая вчера на том, чтобы сопровождать меня и Реми до Пандоры, хотя в итоге нам и пришлось провести восемь часов в гекконе в несколько стесненных обстоятельствах.

Джудит взглянула на приборы и удовлетворенно кивнула.

- Пока все в норме, - произнесла она и стала вполголоса советоваться с Конрадом насчет целесообразности поддержания работы сердца Реми каким-то препаратом и насчет того, когда пора начинать вливать в нее внутривенно какую-то питательную жидкость.

Я оставил на их совести чисто медицинские аспекты этого вопроса, и вслушиваться не стал.

- В качестве рабочей гипотезы можно принять, что под влиянием магнитной вспышки на Солнце, дотянувшейся до Марса в этот неудачный момент, магнетар Реми приобрел необычно мощное вращение. Это раз. Насколько я заметил, и думаю, что это заметили все вы, состояние сознания меняется при ускорении вращения во время… фрикционного контакта наших магнетаров. Видимо, это произошло и с Реми – скорость вращения ее магнетара резко выросла, и изменение ее сознания стало таким резким, что… получилось вот то, что мы видим.

- Мне кажется, что ее скорость замедляется, когда мы пробуем ее притормозить, соприкасаясь магнетарами, - заметил Кай, - но слишком долго мы это выдерживать не можем, не рискуя тоже куда-то провалиться. Мы попробовали вместе, по очереди, ее притормаживать, но мне кажется, это бесполезно, во всяком случае я не чувствую изменений, когда после паузы снова соприкасаюсь с ней.

- Джудит, - прервал я их консилиум с Конрадом, - я сейчас кое-что сделаю, а ты посмотри за энцефалограммой, будут ли какие-то изменения…

Я снова лег и прижался к груди Реми, и от прикосновения к ее упругим пухлым грудкам, выросшим к этому моменту до второго размера, возник всплеск нежности и сексуального желания.

- Ну что там? – Поинтересовался я, снова приподнимаясь и тяжело дыша. Пожалуй, так далеко заходить не стоило, рискованно…

- Изменения есть. Определенно есть. Я затрудняюсь вот так сходу их четко интерпретировать, но мозговая активность заметно усилилась. Я бы пожалуй сказала, что сейчас она была близка к выходу из своего транса.

- Понятно… а что, если попробовать притормозить ее вдвоем? Кай, ползи сюда…

Со стороны наверное было прикольно смотреть, как взрослый мужчина и парень-подросток пытаются одновременно прижаться к обнаженной груди девочки-подростка, но сейчас у нас было не то настроение, чтобы шутить и искать комические стороны.

Как ни странно, у нас все получилось, и спустя несколько секунд после того, как я «примагнитился» к Реми, Кай кивнул мне, сообщая, что он тоже.

- Главное, без экстремизма, понял? – Произнес я. - Мне не нужно тут еще одного бесчувственного марсианина.

Спустя две минуты я отвалился и отпихнул Кая. Тот сполз на пол и казался уставшим.

- Ну и что там?

- Мне кажется, что ее мозговая активность сейчас была довольно близка к норме, - задумчиво произнесла Джудит.

- Но недостаточно близка, значит, раз сейчас все по-прежнему… и никаких остаточных улучшений?

- Никаких. Когда вы отвалились, ее состояние полностью вернулось в исходную точку. Никаких накоплений улучшения не происходит. Ну во всяком случае, по энцефалограмме я этого не вижу, так скажем.

- Значит надо или навалиться и суметь ее целиком вытащить оттуда, либо ничего не выйдет.

- Квантованность, - пробормотал Конрад.

- Что? – Не понял я.

- Вспомни, что рассказывал Хидэки. Магнетизм имеет квантовую природу. За магнетизм отвечает в том числе и спин. Спин не меняется плавно, а приобретает дискретные значения. Так же и тут.

- Квантовые эффекты на таком макроскопическом уровне? – С недоверием возразил я. – Впрочем, это не так важно. Судя по тому, что мы видим, можно принять гипотезу квантования… сознания, что ли. Сознания, зависящего от магнетара. Вполне можно допустить, что спин магнетара, то есть скорость его внутреннего вращения, меняется скачками, а не плавно, ну или по крайней мере у него есть определенные стационарные уровни, и соответственно, если наше сознание пока что привыкло лишь к одному уровню, но не привыкло к другому, то вот мы и имеем то, что имеем.

- Ты, Макс, ведь довольно долго привыкал к своему магнетару, пока не пришел в себя.

- Да… было такое.

- Так может просто дать ей время? Вдруг она приспособится?

- А вдруг нет?

- Но Макс, - Конрад положил мне руку на плечо, видимо для вящей убедительности, - сейчас чисто физиологически все параметры ее тела нормальны. Не исключено, кстати, что наши попытки вытащить ее с ее нового уровня могут ей быть неприятны, мешать, тревожить как-то, ведь мы ни черта не знаем об этом. Сколько уже раз оказывалось, что человечество упорно борется с чем-то, что по мнению ученых мешает нам жить, а впоследствии оказывается, что боролись мы со своей тенью, и на самом деле тело само отлично разбирается в том, что ему надо?

- Тут сплошные вопросы, Конрад, - согласился я. – И все-таки если человек лежит без сознания, то я бы скорее интерпретировал это как нечто негативное, а не позитивное.

- Мы могли бы точно то же самое сказать, когда без сознания валялся ты сам после первого контакта с бегемотами… тут нельзя все мерить привычной линейкой. Человек эволюционирует. В данном случае наша… ну то есть ваша эволюция пошла в несколько необычном направлении, в направлении гибридизации с неорганическим сознанием. Что вообще тут можно знать заранее?

- Так или иначе, вы же ничего не можете изменить, так о чем спорить? – Вмешалась Джудит.

Этот аргумент оказался весомее всего, что до сих пор произнесли мы с Конрадом.

На несколько минут воцарилось молчание.

- А что если я просто возьму это вращение от нее? – Предложил я. – Я старше, сильнее, выносливей. Я приму момент вращения на себя, затормозив тем самым ее. Она вернется к нормальному сознанию…

- Ты в этом вот так вот прямо уверен? – Перебил меня Кай. – А что если закрутит и тебя, а ее не остановит?

- Ну… да, я не могу быть в этом уверен.

- Ты не можешь идти на такой риск, Макс, - уверенно заявила Клэр. – Если бы ты сейчас был на моем месте, ты сказал бы то же самое.

- Черт…

Я уселся на полу рядом с Каем, откинулся назад и оперся на руки, скрестив ноги.

- Ну что, мы просто будем ждать?

- Давай подождем. – Джудит подошла к Реми и снова что-то вколола ей в вену. – Пока будем просто оказывать поддерживающие действия, давать питательный раствор, контролировать работу органов… ведь пока все хорошо, ну чисто физиологически я имею в виду. Давай подождем и не будем бороться с тем, о чем мы ничего еще не знаем. Конрад прав. Человечество слишком часто боролось с чем-то, забывая о том, что у нашего тела есть собственное сознание, и что мир отнюдь не заполнен всякими врагами в виде микробов-убийц, которые только и жаждут уничтожить род людской.

- Мы еще совсем недавно даже с гриппом боролись и с высокой температурой! – Воскликнул Конрад.

- Да, было такое:) – улыбнулась Джудит. – Очередной идиотизм человеческого интеллекта, возомнившего о себе. Один из минусов, одно из побочных негативных последствий развития науки. Разум человека, овладевший лишь самыми начальными познаниями, начинает впадать в гордыню всезнания и в паранойю извечной враждебности человека к окружающему миру, включая других людей… и начинаются войны, в которых человек, сам того не понимая, воюет против самого себя и против тех, кто на самом деле к нему дружественен. Своими руками разрушая складывающийся симбиоз, человек является, наверное, самым большим посмешищем в глазах… в глазах не знаю кого:)

- Господа Иисуса! – Воскликнул Конрад, выпучивая глаза.

- С господом иисусом мы разобрались в соответствующей статье конституции, - встрял я, - так что…

- Пример с гриппом в самом деле показателен, - тоном лектора произнесла Джудит, садясь на стул. – Это же была просто повальная паранойя, изобретались антибиотики, которыми люди просто уничтожали свои тела. Вирус гриппа непрерывно мутировал, а люди все вгрохивали миллиарды и миллиарды долларов. При первых признаках высокой температуры человек немедленно заливал в себя литры сбивающей температуру препаратов… ну, конечно, на самом деле все не совсем вот так…

- То есть? – Не понял я.

- Если бы речь шла просто о глупости и недальновидности ученых, вопрос был бы решен гораздо раньше. Все-таки научное сообщество имеет своего рода иммунитет от заблуждений. Любой ученый, если это ученый, а не ремесленник и не корпоративная проститутка, знает изначально, впитывает с молоком своей университетской альма-матер, что наука всегда идет путем создания, отрицания, корректирования, и его ум изначально готов к восприятию критической точки зрения, что и ведет в конце концов к преодолению заблуждений. Но ведь мы живем в мире корпораций, не забывайте об этом.

- Мы уже нет:) – заметил я.

- Ну да… на Марсе корпорации знают свое место… пока что…

- Нет, не «пока что», Джудит». Все-таки власть царей, ханов и корпораций всегда базируется на невежестве и соглашательстве. Марсианское общество находится на слишком высоком уровне, пути назад уже нет, как нет пути назад к рабству или феодализму.

- Надеюсь, что так… Но в прошлом, да во многом и сейчас на Земле могущественные фармацевтические корпорации ведь кровно заинтересованы в том, чтобы те ученые, которые осмеливаются популяризировать или даже хотя бы высказывать точку зрения, которая сейчас нам кажется такой очевидной, поскорее исчезали и предавались анафеме. И в итоге такого корпоративного террора совершенно очевидные вещи удавалось скрывать, а когда их невозможно было скрыть, они просто преследовались всей силой корпоративной же прессы, обозначались как шарлатанство. Кто мог попереть против такой силы… Миллиарды людей, тупо, как стадо, шли в аптеки и покупали себе очередные жаропонижающие средства, очередные противовирусные препараты против очередного штамма гриппа, тем самым вливая все новые и новые миллиарды в бюджеты корпораций, которые в свою очередь питали все новые и новые реки мозгопромывочной пропаганды. Все больше стресса, все больше раковых заболеваний, все активнее вирусы гриппа, призванные самим человеческим организмом во спасение от раковой эпидемии, все активнее война с гриппом, набивающее карманы корпораций и уничтожающее попутно все вокруг… ну по типу «войны не будет, но будет такая борьба за мир, что камня на камне не останется», и тогда уже почти и не осталось камня на камне и в конце концов человечество и село в раковую лужу, и кстати во многом там и сидит. Эпидемия рака высекла нас, и кое-кого научила уму-разуму. Но в отсталых странах эта паранойя по-прежнему сильна, и надо сказать, что корпорации пытаются это поддерживать.

- Как опиумные войны, - вставил я.

- Да, похоже. Но если опиумные войны вели британцы против китайцев, с удовольствием наблюдая, как вымирает целая нация, пополняя их кошельки, то современные корпоративные войны уже давно не носят расово-национальный характер. Корпорация готова убить каждого, кто поддается распространяемой ею паранойе и готов пойти в аптеку покупать лекарства. Корпорациям глубоко насрать, что если человек переболеет гриппом, поваляется с высокой температурой недельку, то после этого его иммунная система испытывает почти что второе рождение, а вероятность того, что присутствующие почти в каждом организме раковые клетки превратятся в убийственный рак,  уменьшается в ближайшие несколько лет в десять-двадцать раз. Зачем это им? Ведь лучше выдоить человека. Сначала он исправно ходит и покупает «лекарства» от высокой температуры и гриппа. Эти лекарства дешевые, налетай, раскупай, всем доступно, мы боремся за ваше здоровье, смотрите как все дешево! Затем человек, обдолбанный антибиотиками, антивирусными препаратами и препаратами, сбивающими температуру, приходит в аптеку снова, теперь ему нужны препараты, восстанавливающие микрофлору и повышающие иммунитет. Это уже обойдется в копеечку, это уже дорого, но люди будут покупать, если есть деньги, ведь жить хочется. А потом наступает апофеоз, и фармацевтические корпорации исполняют оду «К радости», когда толпы людей, в которых иммунитет откидывает копыта и безобидные, легко уничтожаемые раковые клетки превращаются во все более и более всесильный рак, покорно ползут снова в аптеки и покупают теперь уже дорогие, сверх-дорогие и безумно дорогие средства от рака. Эти средства позволяют оттянуть смерть от рака на годы и иногда даже десятилетия, но намертво привязывают людей к своим пилюлям. Каждый такой человек становится пожизненным донором, и присосавшиеся пиявки сосут и сосут.

- Картина какая-то совершенно убийственная. Сюжет для апокалиптической ненаучной фантастики:) – заметил со вздохом Конрад.

- Увы, это реальность. Для многих людей на Земле это по-прежнему грустная реальность. Ну пути решения проблемы стары, как мир. Если хочешь перестать быть рабом, развивайся. Учись. Получай образование. Научайся мыслить, отсеивать пропаганду от здравого смысла. Не надо биться в панике при виде рекламных роликов компании, производящей антибактериальное мыло, на которых тебе показывают, как окружающий мир кишит микробами, которые так и хотят тебя убить. Мир в самом деле кишит микробами, но именно потому мы и живы! Ребенок, который моет руки сраным антибактериальным мылом несколько раз в день, будет болеть в несколько раз чаще, чем тот, кто руки моет раз в день кое-как обычным мылом! Не смотри рекламу, а читай научную литературу, воспринимай статистику, прислушивайся к голосу ученых, не сосущих соску корпораций! Думай своей головой, не корми спрута, опутавшего своими аптеками весь мир. Так что… в целом у меня оптимистические ожидания, - заключила Джудит с улыбкой. – Особенно глядя на то, как живете здесь вы, марсиане, как живут в Пингвинии, и как в целом здравый смысл и научный подход все-таки мало-помалу побеждает.

- Видимо, эпоха корпоративного рабства, это неизбежный этап развития человечества, как в свое время было рабство, феодализм, капитализм. Эпоха корпораций неизбежно вырастает из принципов дикого капитализма. Сначала, охуев от «прелестей» тупого капитализма, народ на пару столетий шатает в болото тупого коммунизма и уравнительного социализма, потом, ошалев от этих ужасов, возвращается назад к уже более разумному капитализму, и постепенное накопление этого самого разума окончательно разваливает эпоху корпоративного террора. Как-то так, видимо.

- И в конце концов мы имеем капитализм с человеческим лицом в эпоху меритократии, опирающейся на систему статусов и селекцию восприятий, да? – Улыбнулась Джудит.

- Ну надеюсь…

- Вообще надо сказать, что сейчас на Земле ваш марсианский эксперимент все более и более популярен. Не знаю, видно ли вам это отсюда…

- Вообще-то нет.

- Ну как сказать. История с премьер-министром Чеджу довольно показательна, - возразила Клэр.

- Ну это разовое событие…

- И все же я согласна с Клэр, это показательно. Я вот с Земли прилетела совсем недавно, и могу вам сказать, что если раньше, еще буквально год-полтора назад о вас говорили с улыбочками, то сейчас улыбочки как-то попритухли. Понимаете, ведь несмотря на то, что принципы, согласно которым вы тут живете… мы тут живем:), для землян удивительны и зачастую шокирующи, но в конце концов есть вещи, которые нельзя не заметить. Нельзя не заметить уровень вашего материального благосостояния. Знаете, это производит впечатление, и очень сильное, когда человек, который удостоился получить марсианское гражданство, пусть даже он пока что еще живет на Земле и может даже и останется тут жить, моментально становится весьма обеспеченным. Понятно, что это производит наибольшее впечатление на тех, кто слабообразован и малообеспечен. Для образованных и в меру обеспеченных людей это не так существенно, и все же вот эта позитивная реакция, которая расползается по наименее социально развитому слою людей, создает своего рода благоприятную почву для формирования общественного мнения. Но ведь и образованные люди теперь смотрят на вас… блин, на нас:) уже без той былой снисходительности. Потому что они смотрят на цифры, а цифры удивительны. Я имею в виду и индекс Джини, а это, знаете ли, очень больная мозоль для всех стран. Я имею в виду и совершенно какую-то нереальную статистику заболеваний. Вы наверное не в курсе, но довольно долгое время эту статистику абсолютно все считали бездарной и грубой подтасовкой, чем-то типа тупой пропаганды. И только сейчас, когда в конце концов на Марс прибыло столько профессионалов из разных стран, и когда стало понятно, что это все не подтасовка, люди начинают буквально быть шокированы… Теперь ведь земляне видят не только официальные сообщения с Марса, которые в их глазах на сто процентов ангажированы, искажены, направлены на промывку мозгов. Теперь ведь земляне читают блоги людей, самых разных людей, развитых, имеющих отличную репутацию, и в этих блогах, что удивительно, все то же самое, что и в официальных сводках. Сейчас идет тотальная переоценка, понимаете? Люди, которые раньше помещали сводки с Марса в рубрику «прикольное вранье», теперь смотрят на все это другими глазами и начинают понимать, что ведь ёб твою мать, это же значит все чистая правда? Вот все это?? Нет ни одного полицейского??? Ни одного преступления за всю историю Марса???? Тотальная защита частной собственности, полная свобода мысли и слова, все конфликты решаются путем «вечевого» подхода? Неужели система статусов в самом деле является таким универсальным и фантастически эффективным средством решения и сглаживания конфликтов?

По мере того, как Джудит говорила, она все больше и больше увлекалась, входила в раж, ее речь стала очень эмоциональной и я видел краем глаза, как и пупсы, и Конрад, и Клэр слушали ее с легкой улыбкой.

- Нет, ну серьезно, вам это трудно, наверное, понять… вот например ваша статья про негативные эмоции. Статья конституции, я имею в виду. Статья про негативные эмоции – в конституции! Это же само по себе курам на смех, нонсенс, уссачка. Ну так к этому и относились, а когда стало ясно, что все вот эти сказки про то, что нет преступлений, что нет никакого социального напряжения… что все это – правда, люди стали задумываться. Сама по себе эта конструкция казалась невероятно эфемерной, висящей буквально в воздухе. Никто не верит, что это может работать. Ведь что там у вас написано?.. Как там…

- Это я могу пересказать наизусть, - помог ей я. – Сам, знаешь ли, писал:), - и я зачел ей эту статью.


………………………………………………………

Статья 9.

а) Испытывание негативных эмоций (НЭ) является деструктивной привычкой. Испытывание НЭ, в том числе в форме их подавления, разрушают психическое и физическое здоровье, являются причиной социальных конфликтов, стрессов и прочих разрушительных психических и социальных явлений, препятствующих состояниям комфорта и удовольствия, счастливой, интересной и насыщенной жизни.

б) Использование технологий прекращения культивирования НЭ и их устранения является неотъемлемым признаком цивилизованного человека.

в) Каждый человек полностью и исключительно ответственен за свои НЭ. Проявления НЭ являются неприемлемыми и ведут за собой понижение социального статуса.

………………………………………………………


- Да, вот например этот момент насчет полной и исключительной ответственности. Я помню, как люди открыто смеялись над этим, называя бредом. – Продолжила Джудит. – По их мнению, такой закон должен был бы привести к вакханалии преследований и издевательств. Ну типа кто-то будет ходить за тобой и говорить, пользуясь полной свободой слова, что ты полное говно, ублюдок, шлюха, и ты будешь крайним, потому что святых людей нет, и рано или поздно ты взбесишься, и в итоге ты же и станешь виноватым.

- На самом деле мы тут тоже обсуждали такой вариант, - вставила Клэр. – Не как что-то такое, что могло бы быть в нашем социуме, все-таки у нас таких людей нет и не могло бы появиться с нашей системой предоставления гражданства, но просто как теоретически возможный случай.

- И что решили?

- Ну а ты представь такую ситуацию. За этим немедленно последует пересмотр статуса. Разве тебе самой не захотелось бы пересмотреть статус человека, который ходит тут за кем-то, преследует его, старается спровоцировать на негативные эмоции. Тебе такой человек показался бы приятным?

- Мне точно нет.

- Ну вот и нам нет. Действительно, святых тут нет, и наверное каждого из нас при определенных усилиях можно вывести из себя, но какова могла бы быть мотивация таких усилий? Уж явно не дружественность и не желание помочь. Человек, который испытывает какую-то гниль к близкому, симпатичному нам человеку, не может оставаться нам близким.

- То есть статус такого человека обнулится?

- Нет, почему обнулится... В системе исчисления статусов личное отношение занимает очень большую роль, но не на сто процентов. Какой-то статус у него останется, поскольку он будет в чем-то профессионалом, обладать какими-то знаниями, навыками, но тем не менее он станет таким низким, что этот человек уж точно не сможет оказывать никакого влияния вообще ни на что, происходящее на Марсе. Если бы он изначально был асоциальным паразитом, люмпеном, бездарным лентяем, его бы это не затронуло, конечно, но такой человек никогда не смог бы стать гражданином Марса, и если даже он был бы принят по ошибке, то за три года плотного общения с марсианами это бы сто раз проявилось, и ошибка была бы исправлена. А представь себе, вот например ты охуеваешь от ревности или презрения и начинаешь проявлять себя гнусно, твой статус падает, и ты оказываешься фактически выключена даже из формального влияния на все те проекты, в которых ты принимаешь участие. Твой голос попросту больше ничего не весит. Кроме того, люди просто перестают с тобой общаться, тебе это надо?

- Это была бы полная катастрофа.

- Вот именно. Поэтому система социальных статусов в обществе, изначально исключающем выпадающие по уровню психического развития элементы, является, на самом деле, великолепным средством, предотвращающим впадение марсиан в деструктивные состояния безо всякой полиции и прочих привычных способов поддержания порядка.

- Разумно, я согласна. Особенно теперь, когда все вижу своими глазами. Я ведь тоже веду свой блог:) И надо сказать, что мои ожидания относительно реакции на него моих приятелей не оправдались.

- Считают, что ты неадекватна и тебе промыли мозг?:) – усмехнулся я. – Я давным-давно к этому привык…

- Да в том-то и дело, что нет! Об этом я тебе и говорю. Я ожидала скептицизма, но реакция обратная. Я тебе и говорю, что отношение к Марсу изменилось. Люди перестали думать, что официальные пропагандоны создают лубочную картинку, а на самом деле тут у вас полный кошмар, анархия и полная жопа. Мне скорее завидуют, выясняют детали, удивляются. Это любопытная тенденция, и я думаю, что в скором времени влияние Марса на умы землян станет более заметным и кто знает, может быть даже определяющим, по крайней мере в некоторых странах. Вот чеджусцы уж точно прислушаются теперь к любому мнению, исходящему от тебя или от других марсиан с высоким статусом.

- С их-то почтением к статусам вообще:)…

- Да, это конечно тоже создает благоприятную почву.

- Но на самом деле мне бы не хотелось вмешиваться в земную политику…

- Макс, почему?

- Потому что не хочется влезать в этот гадючник. Не хочется начинать бодаться со всякими неприятными личностями, не хочется отвечать на тупые возражения и наезды, не хочется увязать в бессмысленных словесах…

- А кто тебя заставляет? – Удивилась Клэр. – Джудит права, я не вижу никаких причин, почему бы тебе не пользоваться влиянием там, где его благодарно принимают. Она тебе и не предлагает заниматься тем, что ты перечислил, но если где-то люди уже заведомо благосклонно воспринимают тебя, если где-то они уже готовы и хотят услышать твое мнение по какому-то вопросы, то почему бы его не высказать?

- Конечно. Ты можешь оставаться самим собой, и просто не вмешиваться в привычные для них политические дрязги. Если общество или какая-то его часть достаточно зрела, чтобы принять твое мнение, чтобы отделить здравый смысл от глубокомысленного пиздежа, то они это и сделают, и твоя мысль упадет на благодатную почву. А если нет, так и нет, это их дело.

- Ну… если вот именно так, то конечно, почему бы и нет. Смешно конечно. Человек, которого за его взгляды засадили бы в тюрьму во многих странах мира, хотя бы в отношении детской сексуальности, сваливает на Марс, становится отшельником, затем создает там какую-то крайне подозрительную, с точки зрения землян, тусовку, затем вообще превращается в какого-то неорганического гибрида, и вдруг его голос, его слова начинают оказывать столь заметное влияние… парадоксально.

- Думаю, тут сочетание нескольких факторов, главные из которых – огромная концентрация здравого смысла плюс разочарование землян в традиционном способе думать, поступать. – Вставил Конрад. – Что-то очень здоровое и прогрессивное само по себе упало на почву разочарования от прежней тупой жизни.

- Я не особенно верю, на самом деле, что что-то можно всерьез изменить на Земле… уж слишком инерционно и слишком разношерстно их общество…

- После того, как на политической карте мира появилась тысяча новых стран, в которых люди подбираются уже не вслепую, а в соответствии со своими симпатиями и антипатиями как к личностям политиков, так и к экономическим и политическим реалиям, степень разношерстности резко снизилась. Население мелких новых стран стало сейчас гораздо более однородным по своему менталитету, чем это было еще двадцать-тридцать лет назад, - возразила Джудит. – Так что… кто знает, посмотрим.

- Посмотрим, угу… ну а что касается Реми, - вернул я всех на бренную почву. – Сколько будем ждать, прежде чем попробуем еще какой-то способ привести ее в сознание?

- А что если… оттащить ее к псинам?

Ну кому могла прийти в голову такая идея? Конечно, в первую очередь Сучке или Рику. В данном случае это была Сучка.

- Я идиот. Мы все идиоты, - устало проговорил я. – Это же так очевидно. С одной стороны, псины запищат от восторга, что им притащили такой мощный источник подпитки. С другой стороны, они-то его и притормозят до нормального уровня, ведь они, в отличие от нас, занимались этим еще миллионы лет назад, и их организмы наверняка приспособлены к этому значительно лучше.

- Тогда поехали. – Конрад встал и кивнул Джудит. – Отцепляем от приборов. Или… что думаешь, Макс. Может притащить ее к псинам и заодно подключить заново все приборы и посмотреть, записать, как будут меняться показания? Это и с чисто научной точки зрения было бы чертовски интересно, ну и так, на всякий случай, чтобы контролировать ее состояние.

- Логично. Тащим и ее и все, что можно утащить с собой и подключить там.

- Это потребует… - начала Джудит, но я ее перебил.

- Неважно. Давай вот что, ты с Конрадом организуй процесс, я пока подгоню вездеходы, а Рик с Сучкой пусть отправляются к океану и позовут псин. Встречаемся там, на берегу. Не забудьте, что вездеходы к берегу подъехать не могут… хотя… Рик, Сучка, что думаете? Может в качестве исключения сейчас подъедем прямо к берегу? Ведь таскать оборудование… я думаю, что псины не сильно обидятся.

- Переживут, - кивнула Сучка. – Подъезжайте к берегу, мы будем там.

В палате внезапно стало очень тесно, когда все встали и направились к выходу. Джудит кому-то звонила и распоряжалась об отключении приборов и переносе их в вездеходы, а Конрад уже договаривался о притаскивании силового провода нужной длины, чтобы проложить его в пещеру и обеспечить энергию для их работы, так что я позволил себе отключиться от всей этой суеты и вышел. Ребята отлично справятся и без меня. Конечно, к моменту начала процедуры я там буду.

По пути меня чуть не сшибла Ясмин. Подпрыгивая от возбуждения, она схватила меня за руку и попробовала утащить за собой.

- Куда, что?:) – попытался отбиться от нее я.

- Ты что, Макс! Первая марсианская козочка родилась! Наша, собственная! Пошли смотреть!

- Прикольно… ну ладно, назови ее…

- Поздно, Макс:) Роды принимал Маду, он уже ее и назвал.

- Господи… могу себе представить… какая-нибудь Лакшми, да?

- Как ты узнал?? Именно Лакшми:)

- Пиздец теперь козочке… теперь ее залижут, затискают. Похоже, животноводство на Марсе не скоро станет в полном смысле животноводством:)

- Ты имеешь в виду слишком личное отношение к животным?

- Ну да. С кроликами так же было, тебя тут еще не было…

- А что было?

- Дай мне лютню, я спою тебе песнь о Первой Траве и о Первом Кролике… В те древние времена, когда еще не прибыл на Марс индус-животновод Маду, когда еще технолог-Ясмин мирно пасла овечек на заливных лугах Бразилии… ты же из Бразилии?

- В каком-то смысле:) Бразилией теперь называется лишь та небольшая часть, которая…

- Ну да, ну неважно. – Перебил я ее. – Когда Боги Марса еще были молоды, Долина Маринера покрылась по периметру травой. И травы этой оказалось очень много. И тогда Молодые Боги Марса решили – привезем-ка мы кроликов. И свершилось, и прибыли кролики с далекой голубой звездочки, и стали они жрать травку и плодиться, дабы напитать марсиан настоящим мясом. Вместе с ними прибыли великолепные газонокосилки, которые надо было лишь выпустить на луг и очертить на пульте территорию и указать график работы. Чудесные газонокосилки Субару, творение узкоглазых сынов из страны Восходящего Солнца…

- Которой тоже уже нету, - со смехом вставила Ясмин. – Япония давно разделилась на…

- И когда сыны Марса увидели первых кроликов, то воспылали к ним любовью непревзойденной, так что всем стало ясно, что нескоро еще заработает мелкий мясной заводик, и нескоро еще сыны и дочери Марса начнут вкушать свежее парное кроличье мясо.

- Но потом-то как-то проблема была решена?

- Потом кролики расплодились. Часть их была возвышена до статуса «домашнее животное» и наслаждалась поистине королевским существованием, а остальные все-таки перешли в категорию «мясо», за что огромное спасибо надо сказать старому Маду, который прибыл с Земли с овцами и козами и новым молокозаводом из Израиля. Маду очень уважал козочек, в меньшей степени - овечек, а к кроликам относился и вовсе безо всякого уважения, так что свершил он черное дело – запустил-таки кролико-бараний мясной заводик, где не знающие греха кроличьи и овечьи души безжалостно и мгновенно умерщвлялись в специальной камере с помощью молнии… а статус священного животного перешел по наследству к козочкам, чьи вымя и поныне служат источником великолепного молока, сыров, сметаны, масла и чуть ли не ядерного топлива, как мне кажется…

- И именно великолепная Ясмин наладила работу этого чудесного молокозавода, за что ей пиздец какое огромное спасибо, да?:) – вставила она.

- Несомненно, - согласился я, схватив ее и прижав к себе так, что она сначала взвизгнула, а потом как-то подозрительно затихла, положив лапки мне на плечи, и ее дыхание стало слишком, я бы сказал, глубоким.

- Приходи ко мне сегодня на сеновал? – Спросил я, заглядывая в ее глазки?

- С козочками? – Уточнила она?

- Без… давай лучше без… с козочками я как-то спать не привык. Пока еще…

- Ну ладно…

Я опустил ее на землю и разжал объятья. Взглянув на меня своими глазками, в которых по-прежнему плескались и смешивались возбуждение от рождения козочки и возбуждение совсем другого рода, она развернулась, вильнула попкой и убежала.


Глава 31.


- Они придут?

Сучка повернула ко мне голову и кивнула.

- Они уже тут. Давайте погружать, - вполголоса произнес Рик и махнул рукой.

Кто-то взял на руки Реми, одетую в гидрокостюм, и аккуратно погрузил в воду. За счет специальной подушки ее голова держалась над поверхностью, и надо было только придерживать ее тельце, чтобы оно не уплывало. По воде пошли волны, и тут же показались две морды псин. Кто-то изумленно вздохнул и до меня дошло, что кое-кто из тех, кто сейчас здесь, находится тут впервые и никогда раньше псин не видели живьем.

- Может быть стоит ее придержать? – Шепотом спросила Джудит. – Ведь если псина должна будет залезть на нее, то боюсь подушка не выдержит, и как бы Реми не захлебнулась.

- Не надо ничего придерживать, - категорически отрезал Рик и немного подтолкнул Реми вперед, так что она отплыла от берега примерно на метр.

Тут он и Сучка были главными, и никому никогда не приходило в голову усомниться в их компетенции и чутье, но для Джудит все было непривычно и тревожно, и она снова дернулась, словно хотела поймать Реми и придержать ее.

- Если ты не в состоянии держать себя в руках, то встань и уйди.

Несмотря на то, что голос Рика звучал по-прежнему приглушенно, в нем несомненно почувствовалась сталь. Конечно, для Джудит, которая больше тридцати лет своей жизни провела на Земле и даже близко не видела подобных детей, такая авторитарность в голосе и повадках семилетнего мальчика была непривычна, но за два месяца жизни в Бобряндии она уже успела попривыкнуть к этому, поэтому сейчас она приняла единственно верное решение – отошла на несколько шагов назад и превратилась в безмолвного зрителя. Я кивнул ей, давая понять, что она поступила адекватно, и она немного виновато улыбнулась.

Обе псины подплыли к Реми и, видимо, прикоснулись к ней под водой, хотя отсюда этого было не видно.

- Как ты думаешь, они вас уже узнают? – спросил я Сучку.

- Как ты думаешь, собаки, например, за столько времени научились бы нас узнавать? – Ответила она вопросом на вопрос и я понял, что спросил глупость.

- А ты их узнаешь вот так, как сейчас?

- Конечно, - кивнула она. – Слева, та, что поспокойней, позадумчивей в повадках, это Лиска, а справа, такая слегка пизданутая, это Навка.

Я тихо рассмеялся, поскольку для меня это все выглядело как два абсолютно одинаковых мокрых холмика по обе стороны от Реми, и будь я проклят, если бы мне удалось найти хоть какую-то разницу между ними.

- Они совершенно разные, Макс, - улыбаясь пояснила Сучка, - просто мы уже так много раз их видели, плавали с ними, тискались…

- Я понимаю. А вот если Навка, по твоим словам, пизданутая, то это вообще-то…

- Ну Макс, ну это я так, несерьезно. Она клевая, не бойся, отстань, не дергайся.

- Ладно, не боюсь… но по-моему ничего не происходит, а?

- Что-то не так… Рик, - она толкнула его в бок, - что-то не так, да?

- Погоди… - он внимательно всматривался вперед, хотя на самом деле не происходило вообще ничего.

Реми постепенно, под влиянием изначального легкого импульса, отплыла метра на три от берега, и в свете наших красных фонарей уже не так отчетливо все было видно, но достаточно, чтобы понять, что ровным счетом ничего не происходит. Вообще картина, конечно, сюрреалистичная… не для слабонервных. Беззащитная девочка, без сознания, словно зависшая в пространстве, в темноте, едва раздвигаемой красными лучами фонариков, и рядом с ней - две трехсоткилограммовые туши головоногих. Я представил себе, какие записи сегодня появятся в блоге Джудит и немного поежился в предчувствии новых потоков всякой хуйни, которая неизменно сопровождает все аспекты нашего необычного образа жизни, когда они выкладываются на всеобщее оборзение. Впрочем, я стал теперь толстокожим. Первый мощный слой условного коллагена нарос на мою психику еще давно – с того самого момента, как лазерная пушка, нацеленная в небо, с помощью Дэвида оказалась в наших руках. А потом он нарастал еще и еще с каждым нашим новым дерзким демаршем, который, казалось, никак не мог не иметь печальных последствий, но каждый раз их не имел. В конце концов, девиз «руки коротки» стал чуть ли не главным слоганом нашей политики, и если сначала он имел чисто пространственное содержание, то сейчас наполнился уже и экономическим, и политическим и, как мне разъяснила Джудит, и, я бы сказал, харизматическим.

Легкое шевеление Сучки вывело меня из задумчивости, и я заметил, что диспозиция изменилась. Навка совершала какие-то странные движения, и ее голова то наползала на грудь Реми, то сползала обратно, словно ей было неудобно держать девочку в своих объятьях. Наконец она окончательно залезла, но по-прежнему никак не могла успокоиться. Что-то было не так. Это не было похоже ни на что, включая то, как псины наползали на беременных девушек. Тогда они казались чуть-ли не безмятежными, а сейчас была словно бы нервозность в их движениях. Даже лежа на Реми, Навка словно вибрировала всем телом. Отсюда это не было заметно, но мелкие волны, как от прыгающего поплавка, говорили сами за себя.

- Нет, - разочарованно произнесла Сучка, и Рик разочарованно ударил себя по колену.

- Что такое? – Не понял я, поскольку насколько я видел, ничего не изменилось.

- Ничего не получается.

- Что не…

В этот момент Навка соскользнула с Реми, и я заткнулся. Наступила тишина. Никто не произносил ни слова, поскольку и Сучка и Рик продолжали тихо сидеть и напряженно вглядываться в пространство впереди. Спустя пару минут признаки активности подала Лиска. Двигаясь в стиле «два шага вперед, шаг назад», она в конце концов заползла и как-то зафиксировалась на Реми. Минута прошла в полной неподвижности и у меня уже стала теплиться надежда, как вдруг Лиска отпрянула назад одним резким движением и мне показалось, что она измотана.

Сучка покачала головой и встала.

- Все, ничего не выйдет, - заявила она и опустила голову. – Им не по силам. Они не могут.

- Если они не могут, то насколько смешными были в таком случае наши потуги, - пробормотал я.

Рик тоже встал и открыл рот, чтобы что-то сказать, но затем закрыл его и наклонил голову так, как склоняет ее прислушивающийся человек. Подняв руку, он привлек внимание Сучки к чему-то, что для нас оставалось пока что недоступным. Затем Сучка сначала неуверенно, а потом уже более решительно направилась к своему гидрокостюму, одела его, задумалась на пару секунд, нацепила на себя маску, ласты, сунула в карман баллончик с аргоном, подключив его к костюму, закинула за спину баллон со сжатым воздухом, затянула ремни и плюхнулась в воду.

Псины подплыли к ней и какое-то время они там бултыхались вместе. Рик тоже было дернулся поначалу в сторону гидрокостюма, но передумал и теперь молча стоял на берегу. Спустя пять минут Сучка вернулась, и судя по той медлительности, с которой она вылезала на берег и снимала ласты, стало понятно, что ничего обнадеживающего нет.

- Ну? – Спросил Рик, тоже, видимо, находящийся в некотором непонимании происходящего.

Сучка продолжала молча стягивать костюм, и лицо ее выражало задумчивость, если не сказать замешательство.

- Не понимаю.

- Уходим?

- Не знаю. Я не понимаю, что они хотят, Рик.

- Я тоже… - пробормотал он, стискивая пальцы своих рук.

- Ждем, - наконец вынес он свой вердикт, наблюдая за тем, как псины кружат вокруг Реми.

В их движениях не было никакой системы, никакого видимого смысла и если бы меня попросили сформулировать наиболее близкую ассоциацию, то я бы сказал, что псины сами чего-то выжидали. По-видимому, то же самое решили и Рик с Сучкой.

- Но чего они хотят? Чего ждут? – Не выдержала, наконец, Сучка. – Рик, чего они от нас ждут?

- От нас? – Переспросил я, и в тот же момент понял, что сказал гораздо больше, чем собирался.

Ну то есть в этом простом, автоматическом вопросе обнаружился совершенно нежданный смысл, который, как мне показалось, дошел одновременно до всех.

- Ты так думаешь? – Рик обернулся ко мне с удивленным лицом. – Ну а что… может быть…

Я снова уселся поудобней, понимая, что до тех пор, пока псины тут болтаются, и нам тут придется торчать. И кто знает, сколько времени это займет.

- Слушай, Макс, - обратился ко мне Конрад, подходя и усаживаясь рядом. – Я так понимаю, нам тут придется посидеть… так что если не возражаешь, я хочу кое-что обсудить.

- Да, давай… ребята, давайте так. Если за полчаса-час ничего не произойдет, то предлагаю расходиться. Пусть с Реми остаются человека два, а остальным тут торчать нечего. Темп жизни марсианских глубин, это, скажем так, не то, в чем мы можем строить прогнозы. Вдруг они тут сутки будут чего-то ждать. Двух человек будет достаточно – следить за показанием приборов… подкачивать аргон ей в костюм, ну и вообще. Согласны? Ну а если что-то случится, нам дадут знать.

- Я останусь тут, - отрезал Рик.

- И я, - поддакнула Сучка.

- Ну… хорошо. Значит вы двое и еще кто-нибудь один, этого будет достаточно. Так и что ты хотел?

- Я вот что, - Конрад надул щеки, задумавшись, потискал пальцами губы. – Мы тут с Коосом и ребятами подумали вот о чем. Есть идея, чтобы в Биверлэнде система статусов оставалась такой, какая она есть на данный момент.

- Ммм… не понял. В каком смысле?

- Сейчас у нас система статусов временная, верно?

- Верно.

- Ну вот мы хотим, чтобы она осталась такой. То есть когда человек живет в Пандоре, его статус рассчитывается так, как нравится вам. Когда вы перейдете на систему, которая учитывает все его профессиональные, личные и прочие качества, его навыки, его вовлеченность в социальную и финансовую жизнь и так далее и тому подобное, то в Биверлэнде  мы ничего менять не хотим. Мы хотим, чтобы оставалась вот эта система, которую ты рассматриваешь как временную, несовершенную. И когда человек приезжает в Биверлэнд как житель, если он хочет принимать участие в жизни нашего города, то его статус будет рассчитываться в точности, как сейчас.

Я почесал затылок, осмысливая сказанное им, так что возникла пауза, в которую вклинилась Джудит.

- Вся идея статусов строится на том, чтобы создать систему почти автоматического или даже совершенно автоматического вычисления статуса в соответствии в теми или иными параметрами. Грубо говоря, закончил человек курс управления молокозаводом, или закончил какой-то этап на курсах японского языка, и автоматом получил прибавку к статусу в соответствии с установленными правилами. Так?

- Нну…

- Это, очевидно, должна быть довольно сложная система, так?

- Нну…

- Поэтому пока что, временно, действует другая, примитивная система, так?

- Ну что ты все время спрашиваешь. Ты и сама знаешь, что так.

- Это я от неуверенности, Макс, не кусайся:) Сейчас статусы выставляются безо всякой системы, на основании личных оценок. Изначально ты получил статус, равный десяти, став, таким образом, точкой отсчета новой цивилизации. Затем ты расставил сам статусы десяти людям. Авторитарно, так сказать, единолично.

- Но это было не так просто, Джудит. Сначала я составил подробную карту личностей этих людей и моих отношений к ним. То есть я выписал в список все то, что я о них знаю, разбив это по категориям. Какие у них знания, навыки – это самое простое. Как я оцениваю те или иные их личностные качества, и составить этот список было сложнее.

- Да, я понимаю, Макс. И тем не менее, когда ты потрудился и составил карты личностей этих людей, после этого ты, обзирая их, так сказать, с высоты птичьего полета, выставил им свои оценки. Весьма субъективно, я имею в виду.

- Ну разумеется. Мы не могли ждать бесконечно, пока объективная система будет создана. Нам надо было…

- Я не об этом. Итак, первые десять человек получили статус. После этого каждый последующий человек, чтобы получить свой статус, должен был собрать «статусный кворум», состоящий минимум из десяти человек и максимум – из стольких, сколько захотят. По той же самой схеме личных оценок, которую использовал ты, члены статусного кворума оценивали нового кандидата, и вес их оценки был пропорционален их собственному статусу, так что чем выше статус человека, тем более значима его оценка. Очень простая формула. Ну это грубо, я не вижу смысла вдаваться в детали. Все так?

- Да.

- Так вот пусть все так и останется.

- Хм… то есть ты считаешь, что такой способ выставления статусов, который заведомо содержит в себе значительную долю субъективности…

- Лучше, чем какая-то автоматическая система. Ты сам подумай. Ведь наше общество не статично, оно живет, дышит, меняется. Значимость того или иного личностного аспекта может меняться, и тогда мы, заметь, отталкиваясь от нашего же субъективного представления о значимости чего-либо, будем корректировать систему, чтобы она нам стала выдавать какие-то измененные результаты. А для чего это надо, если мы можем безо всякой такой системы оценивать людей сразу напрямую? Ну вот например если в нашей общине складывается понимание, что значимость знания математики несколько переоценена, то зачем нам начинать поправлять какие-то циферки, в то время как каждый человек сам сможет, глядя на карту личности оцениваемого, повысить или понизить значимость того или иного параметра?

- Тут вот что важно, Макс, - перебил ее Конрад. – В твоей воображаемой универсальной системе все сообщество должно прийти к единой позиции в оценке значимости чего-то. Правильно?

- Ну… да, ведь мы должны вставить какой-то конкретный коэффициент в систему.

- То-то и оно! – Торжествующе воскликнул он, и, напоровшись на взгляд Рика, поднял ладони, словно сдаваясь. – То-то и оно, - яростно прошептал он. – Здесь и кроется проблема. Никогда никакого такого единства не будет и быть не может! Для кого-то математика важна, а для кого-то не очень. И как мы можем согласиться в каком-то численном выражении ее значимости, если все мы разные? Это ерунда, бред, неосуществимый прожект. Тут либо диктатура типа «всем считать вот так», что в нашем обществе невозможно и никому не надо, или у каждого свое мнение, и значит никогда, понимаешь? Никогда ты не построишь свою систему, и поэтому она и не построена до сих пор. И не будет никогда. И всегда будет использоваться вот эта, временная, и все, что мы можем в связи с этим развивать, это наши способы оптимально представить картину личности человека. Я думаю, что таких схем личности может быть сколько угодно, и каждый волен выбирать свою в процессе определения статуса. Каждый сам оценивает, важнее богатство или интеллект, сексуальность или отзывчивость к сопереживанию. Понимаешь? Будет определенная конкуренция схем представления личности, и каждый будет выбирать то, что ему больше подходит. Абсолютная свобода, лабильность, независимость. И каждый выдает в итоге свою оценку, значимость которой в построении итогового статуса пропорциональна его собственному статусу.

- Я понял… это здорово, Конрад. Это офигенно клево, что вы мне тут рассказали. Просто кирпич с души сняли:) Эта чертова система статусов все время висит надо мной, как что-то, что надо вроде бы сделать, но хрен поймет как. А теперь я просто счастлив. Теперь ясно, что она уже сделана в идеальном виде! Мы сделали идеальную вещь, а я этого и не понял и все думал над тем, как ее усовершенствовать, при этом пытаясь вместо усовершенствования уничтожить тот дух свободы и независимости, который в ней есть и который нам всем так нравится.

- Значит, ты согласен, что стоит все оставить, как есть, и в Пандоре?

- Разумеется! Я уверен, что все согласятся с этой логикой, и тут все так прозрачно, что обсуждать и нечего. Вам медаль, в общем. И памятник на родине из лабрадорита за клевую идею:)

- Хитрый ты, Макс. Медаль достанется тебе, ведь изначально идея такого способа выставления статуса твоя…

- Ну что ж… медаль, это отлично. Увешаюсь, как Брежнев…

- Как кто?

- Ну… неважно… что, Рик?

Рик снова привстал и всматривался во что-то вдали.

- Тихо! – Он поднял руку, призывая всех к молчанию. – Тихо… - повторил он уже себе под нос, и в этот момент мне показалось что я сплю и пора просыпаться.

Вода раздвинулась, и из-под ее толщи показалось нечто, чего раньше я не видел никогда, и судя по лицам Рика и Сучки, они тоже. Это было что-то… ну во-первых, очень длинное, метров двенадцать в длину, наверное. Даже киты редко достигали длины в шесть-семь метров, так что это был явно не кит. Во-вторых, он был чертовски широким. Может это псина, расправившая мантию? Огромная псина с огромной мантией. Да, похоже на псину.

В отличие от известных нам псин, эта имела четко выраженный хребет, и с расправленной мантией напоминала сверху огромную манту. По сравнению с этим существом, даже Лиска и Навка выглядели карликами, что уж говорить о Реми, которая теперь болталась в воде метрах в пяти от берега. Почему так далеко, кстати? А… вот почему…

Теперь стало ясно, что псины подталкивали Реми к этому монстру, и во мне снова проснулся атавистический страх за нее. Одно дело, помесь дельфинов и осьминогов, и другое дело – какой-то блять динозавр… динозавр? А что, если это в самом деле динозавр?

Я взглянул на пупсов. Рик стоял на самом берегу, чуть наклонившись вперед. Его кулаки были сжаты и лицо крайне напряжено, так что я понял, что ему сейчас не легче, чем мне. Сучка зачем-то снова натягивала гидрокостюм. Ну вот этого не надо точно. Я сделал несколько шагов, подошел к ней и тронул за плечо. Она подняла голову и я решительно покачал головой. В воду она не полезет. Этому не бывать. Я не знаю, что теперь будет с Реми, но больше никого я сейчас в воду не пущу, это точно.

Сучка попыталась выдержать мой взгляд, демонстрируя свое несогласие с таким решением, но есть вещи, в которых я непоколебим, и это было одной из таких вещей. Если сейчас мы рискуем жизнью Реми, то лишь потому, что ситуация почти безвыходна, но больше ничью жизнь я под удар не поставлю. Сучка сдалась, села, сникла и так и замерла в полуодетом костюме.

Динозавр приблизился к Реми, и мне показалось, что я замерз. Затем холмик его головы приподнялся над водой… и мне показалось, что я окончательно примерз к камню, на котором сидел, потому что в отличие от псин, к которым я уже как-то привык, у этого существа были глаза.

Вот это неожиданность. И зачем ему глаза, если псины в результате своей эволюции «отказались» от них? Что они могли видеть в полной темноте? Света от солнца нет, света от естественной радиоактивности воды нет, излучающих свет животных или криля нет…

Приподняв свою голову над водой буквально на мгновенье и показав нам свои огромные, диметром сантиметров тридцать, глаза, динозавр тут же снова погрузил их в воду и замер.

- Свет, уберите свет! – Воскликнул Рик, и до меня дошло, что он чертовски прав. Для существа, живущего в абсолютной темноте, даже наш мягкий красный свет фонариков был бы, вероятно, чрезвычайно ярким и слепящим.

- Всем выключить фонарики! – Скомандовал я, и в то время, как все фонарики погасли, я оставил свой включенным, направив его вниз. Света теперь было предельно мало.

- Макс! – Рик повернулся ко мне, указывая на фонарик.

- Нет, Рик, свой я оставлю. Света совсем мало, почти ноль. Я не могу потерять Реми из виду. Посмотрим… погоди, давай посмотрим…

Голова динозавра, как мне показалось, снова приподнялась над поверхностью воды, но теперь уже почти совершенно ничего не было видно, и можно было лишь догадываться о происходящем, и если двигать глазами из стороны в сторону, то казалось, что силуэты становились более четкими.

- Оно наползает! – Прошептал Рик, и мне тоже показалось, что существо приблизилось к Реми и подмяло ее под себя.

- Голова… ее голова… она точно все еще над водой? Рик, ты что-нибудь видишь?

Он помотал головой.

- Псины там, они… - начал Рик и замолчал.

- Что ты видишь? – Снова дернул его я.

- Она под ним. Голова… кажется на поверхности. Там Навка… она должна понимать, что голову нельзя под воду…

- Должна… вот что, Рик. В течение минуты мы должны убедиться, что голова Реми над поверхностью воды, потому что если это не так, то надо ее вытаскивать и спасать от утопления. Минута. Если ее легкие сейчас заполнятся водой, у нас будут считанные минуты, чтобы вылить ее оттуда и провести искусственное дыхание.

- Я вижу, вижу! – Яростно зашептала Сучка. – Я видела лицо Реми, оно над водой!

- Это точно?

- Точно!

- Если ты ошиблась, Реми умрет, ты понимаешь?

- Точно, Макс. Я знаю. Я видела.

Вспомнился разговор с Коосом насчет того, что нельзя сидеть на двух стульях. Либо это дети, которым нельзя давать столько самостоятельности, сколько взрослым, либо это полноправные люди, которым я могу доверить и саму жизнь. Сучка понимает, что сейчас речь о жизни Реми. Если она говорит, что видела, то берет на себя ответственность. Я либо принимаю это, либо нет, но я не могу менять позицию, как флюгер, и если нет, то это «нет» уже нельзя будет отменить, и, вероятно, ни Сучка, ни Рик, ни другие пупсы, когда узнают об этой ситуации, уже никогда мне не поверят, что я принимаю их всерьез, и это будет разрушительно… если я не предоставлю веских оснований.

Я положил фонарик, почти уперев его в камень, так что света стало еще меньше, присел к Сучке, взял ее лицо в руки и повернул к себе.

- Если ты ошиблась, Реми умрет. Ты сможешь жить с этим?

Ее глаза немного расширились, она сглотнула, закрыла на мгновение глаза и снова их открыла. Краем глаза я видел, что Рик очень внимательно следит за нами.

- Я видела, - медленно произнесла она. – Не знаю как, но видела. Ее лицо над водой. Я не могу сказать ничего другого, Макс.

- Ты берешь на себя ответственность за ее жизнь. Ты понимаешь это?

- Да.

- Твое решение окончательно? Ведь я могу просто скользнуть фонариком и все, мгновение и мы все увидим.

- И ты ослепишь дракона и он уйдет и Реми погибнет.

- Да, возможно. Минута прошла, Сучка. Твое последнее слово.

- Я видела. – Она сжала губы и вырвала лицо у меня из рук. – Я все сказала. Я видела.

Я выпрямился и проклял в эту секунду всех псин, китов, бегемотов и динозавров вместе взятых вместе с этим Марсом, поясом Койпера и всей этой хуетой. Любое решение могло повлечь за собой необратимые последствия. Я воспитал этих детей. Я вложил в них все, что смог. Я научил их тому, чему смог. Если Реми вот так погибнет, захлебнувшись, жизнь Сучки больше никогда не будет такой, как сейчас. Но разве не я приучил их быть трезвыми? Взвешивать «за» и «против»? Отличать реальность от дорисовок? Определять свои шансы в ситуации, когда от твоего решения зависит жизнь? И если я сейчас пройду против самого себя и всего, чему я их учил… они простят мне это, конечно, если в результате я спасу Реми жизнь. И они не простят мне, если в результате динозавр уйдет, и Реми в итоге так и погибнет. Да дело даже не в том, простят или не простят. Тут что-то большее… я не мог сейчас сформулировать, что именно, потому что в таком лихорадочном состоянии я был вообще, кажется, неспособен на какие-то тонкие психологические наблюдения. Каждая секунда словно била мне по башке. Каждая секунда уносила с собой шансы на спасение Реми, если Сучка ошиблась.

Вокруг была мертвая тишина. Кажется, Рик продолжает на меня смотреть? При таком освещении я не мог бы сказать и этого. Я подошел к кромке воды и присел на корточки. Так сидеть было неудобно, и я сел на попу. И больше не было никаких звуков. И больше уже не оставалось никаких шансов. Все что нам оставалось теперь, это ждать.

Мне показалось, что прошло полчаса. На самом деле, видимо, минут десять. Вдруг что-то изменилось. Я поднял голову и поводил ею из стороны в сторону. За это время мои глаза уже значительно привыкли к темноте, и я понял, что над поверхностью воды больше нет ничего, кроме Реми. Динозавр и псины исчезли абсолютно беззвучно, не подняв даже мелкой волны. Я вскочил, бросился к веревке и стал тянуть ее на себя. Сзади все повскакивали, включили свет. Подтянув ее к себе, я прикоснулся губами к ее лицу. Оно было сухим, и я чувствовал дыхание. Это было неописуемое, невыразимое облегчение. У меня просто не было сил что-то сейчас делать, и я так и остался сидеть, прижавшись лицом к ее лицу. Самое главное, что сейчас было в моей жизни, это ее дыхание. Мне захотелось обнять Сучку, обтискать ее, сказать ей что она охуенная, что я горжусь тем, что у нее хватило характера стоять на своем, верить в себя, взять на себя такую чудовищную ответственность. Я чувствовал, что все там столпились, позади меня, но никто не торопил, никто не говорил ни слова, видимо понимая мое состояние. То, что она жива и дышит, они могли отлично видеть в свете своих фонариков.

Наконец я окончательно пришел в себя, оторвался от мордочки Реми и погладил ее по лицу кончиками пальцев, затем прижался губами к ее щеке.

- Ладно, - наконец произнес я. – Все, что можно, мы сделали. Теперь тащим ее обратно и смотрим, что изменилось, если что-то вообще изменилось. Я ожидал чего угодно, только не динозавра… этот Марс не устает преподносить нам сюрпризы… Джудит, открой дверь, я положу ее внутрь.

Джудит направилась к вездеходу, а я нагнулся и взял Реми на руки.

- Приборы… Конрад, давай подключим ее сейчас к приборам, я хочу прямо сейчас убедиться, что ее параметры в порядке.

- Все готово, давай.

Конрад и Джудит приняли у меня Реми, аккуратно уложили ее в вездеход и подключили датчики.

- Все в норме… да, все в норме, - заключила Джудит. – Едем.

- Неужели все зря? – Пробормотал Конрад, залезая внутрь. – Если ничего не изменилось…

- Не знаю, не знаю. Эта тварь довольно плотно торчала на Реми, не то, что псины… по крайней мере не соскальзывала. Так что… кое-какие шансы мы ей дали, во всяком случае, давайте радоваться хотя бы этому, если больше нечему.

- Макс, погоди…

Сучка залезла в вездеход и склонилась над Реми.

- Что?

- Ничего не замечаешь?

- Нет, а ты?

Не отвечая, Сучка прижалась грудью к груди Реми, и застыла.

- Ну?

- Что-то не так, Макс. Не так как раньше, я имею в виду.

- Что конкретно?

- Я не понимаю.

- Ну-ка…

Я мягко отстранил ее и сам прижался к груди Реми. На первый взгляд, ничего нового. Все то же не очень приятное ощущение, когда магнетар начинает разгоняться и сознание начинает уплывать.

- Ничего не изменилось.

- Что-то изменилось, - упрямо повторила Сучка.

- Я не чувствую…

- Ты не чувствуешь, а я чувствую.

- Ну не знаю, - я отстранился от Реми и сел рядом с нею. – Поехали, в общем. Изменилось, не изменилось, тут нам делать больше нечего.

Сучка выглядела задумчивой, но нам и в самом деле тут уже нечего было делать. Не торопясь она прошла к заднему, третьему вездеходу, за пультом управления которого уже сидел Рик, все так же задумчиво залезла в него и захлопнула дверь. Конрад нажал кнопку, и наша процессия из трех вездеходов поползла обратно.

Дневной свет немного ослепил меня, и, вырулив на площадку перед входом в пещеру, я притормозил. Спустя минуту показался второй вездеход. Я показал знаком, что хочу дождаться Рика с Сучкой, прежде чем двигаться дальше, и он встал рядом со мной. При дневном свете я еще раз внимательно осмотрел Реми. Нет, ничего. Все то же спокойное дыхание, все те же, вполне нормальные показания приборов, и все то же отсутствие сознания. Ничего.

Я оглянулся. Чего они так плетутся? И тут до меня дошло. Я выскочил из вездехода, открыл дверь второго и буквально выпихнул оттуда всех, не говоря ни слова. Сев за руль, я сорвался с места, прочертив колею в почве, поросшей густой, сочной травой. Влетев в пещеру и включив фары на полную мощь, я несся все глубже и глубже. Столкновения я не опасался. Во-первых, его в любом случае предотвратит автоматика, а во-вторых, я уже знал, что сталкиваться не с кем. Не сбавляя хода и наплевав на политику тишины, я буквально влетел на прибрежную площадку. Третий вездеход стоял у кромки воды и был пуст. Гидрокостюмов Рика и Сучки здесь тоже, конечно же, не было.


Глава 32.


- Я прилетел сюда и собрал вас тут для того, чтобы разъяснить кое-какие свои планы, в которых вы, возможно, захотите принять участие. Собственно, я решил прилететь уже тогда, когда история с магнетарами стала мне известной. И когда стало ясно, что вы вполне уже сжились с этими элементами неорганического сознания в себе, я уже не видел никакого смысла откладывать, ну и как оказалось, прилетел очень даже вовремя.

Информатор перевел взгляд на Реми, которая валялась рядом с ним, положив голову на животик Сучки.

- Значит, вас, гибридов, всего восемь. Макс, Коос и шестеро пупсов. Плюс к вашей компании еще я и Сага, которая решила, что Марс без нее не обойдется:)

- С меня тут все началось, я и продолжу, - улыбнулась Сага, бросив на меня взгляд. – Макс, кажется, все еще в шоке от моего появления:)

- Ну не в шоке… но ваш прилет был очень неожиданным, это уж точно. И выглядишь ты совсем не так, как я привык…

- Да, придется привыкать заново. Теперь я уже не высохшее бревно. Ну и Марс, надо сказать, тоже немножко изменился с тех пор, как я его видела в последний раз:)

- И я хочу, - продолжил информатор, - чтобы за пределы этого круга в десять человек не выходило то, что я хочу сейчас рассказать о своих планах. Потом, когда-нибудь, это ради бога, а сейчас я не хочу, чтобы поднимался какой-либо шум и всякие спекуляции. Все согласны, без моего согласия не распространять информацию?

Он обвел всех взглядом, скорее чисто формально, чем в самом деле ожидая от кого-то возражений.

- Ну и отлично. Значит, теперь вам придется послушать небольшую лекцию… о сне.

- О, отлично! Мне как раз сегодня снилось, как я трахаюсь с Каем. Вот к чему бы это, а? – Сучка встопорщилась и заржала, так что голова Реми запрыгала у нее на животике.

- О самых простых вещах люди предпочитают не думать, особенно в том случае, если существует грань, перейти которую им не удается, и раз так они делают вид, что вопроса попросту не существует.

- Это ты про сон? – Уточнила Сага.

- Про сон. Кто-нибудь задумывался о том, зачем люди спят?

- Чтобы отдыхал мозг. – Вставил Коос.

- Разумно. Ну и как, он отдыхает?

- Кто?

- Мозг. Твой мозг отдыхает во время сна?

- Думаю, что отдыхает, потому что я просыпаюсь свежим, хорошо соображающим.

- И ты думаешь, что после этого означает вследствие этого?

- А почему бы мне думать иначе? – Искренне удивился Коос и заулыбался.

- Ну хотя бы потому, что каждый человек знает, что во время сна энцефалограмма отнюдь не превращается в ровную линию. Всем известно, что есть фаза быстрого и медленного сна, и что во время сна мозг, таким образом, работает вместо того, чтобы отдыхать.

- Про быстрый и медленный сон я слышал… но я так понял, что просто активность мозга в это время носит, так сказать, фоновый характер? На минимальном уровне?

- А вот это уже чистейшие спекуляции, фантазии, не основанные ни на чем. Ты ведь не сравнивал на самом деле активность мозга во сне и бодрствовании?

- Нет, конечно.

- Ну можешь сравнить. Это очень просто сделать хотя бы в вашей лаборатории. Но можешь пока просто поверить мне на слово. Во время сна активность мозга ничуть не меньше, чем во время бодрствования. Мозг работает, а не отдыхает.

- Прикольно… и зачем тогда сон?

- Вот именно. Зачем?

Информатор сделал паузу и его лицо приобрело вопросительное выражение.

- А как вы думаете, что происходит с животным, если ему не давать спать?

- Умрет. – Мрачно произнесла Васка. – Я сегодня не выспалась, кстати, так что моя жизнь в опасности.

- Меньше трахаться надо, вот и выспалась бы, - авторитетно заявила Сучка, заговорщицки поглядывая на Кая.

- Да, животное умрет. И это всем известно. А вот известно ли вам о результатах вскрытия тел животных, умерших от лишения сна? Думаю, что неизвестно. Ведь если животное умерло, то что-то в его теле необратимо и катастрофически изменилось, разрушилось. Как думаете, что?

- Мозг, конечно, - ответил Коос.

- Вот Коос снова пропихивает свой мозг… и не без оснований. Все, наверное, так думают, да? Но реальность поразит ваше воображение. Вскрытие покажет, что мозг, по сути, единственный… подчеркиваю, единственный орган в теле несчастного животного, который никаким образом не пострадает. Он будет абсолютно здоровым и готовым к функционированию с точки зрения анатомии. А вот вскрытие брюшной полости покажет невероятную картину всеобщей разрухи. Покрытый ужасными язвами желудок и кишечник, разрушенная печень и сердце… ничто не останется здоровым. И отсюда становится ясным что? Становится ясным то, что во мне нуждается не мозг, а внутренние органы.

- Но я не понимаю, какое отношение…

- Погоди. Знаешь ли ты, что в глазу человека находится несколько миллионов рецепторов, воспринимающих свет и передающих сигналы в мозг?

- Разумеется.

- Представь себе, что в кишечнике, например, тоже есть несколько миллионов рецепторов, которые непрерывно снимают информацию о самых разнообразных физиологических параметрах и передающих их в своего рода «промежуточный информационный центр», мощности которого недостаточно для того, чтобы эту информацию анализировать, принимать какие-то решения и формировать команды, но достаточно, чтобы ее пока что сохранять. От других органов тоже приходит масса информации. И чтобы ее всю обработать, нужен… весь наш мозг. Кора мозга, в основном, но не только. Та самая кора мозга, которая во время бодрствования занимается анализом приходящей извне информации посредством органов чувств. Одновременно обрабатывать такие массивы информации наш мозг не умеет. Представь себе, Коос, что во время управления вездеходом или решения сложной математической задачи ресурсы твоего мозга начнут параллельно обрабатывать данные, поступающие с десятков миллионов рецепторов? Боюсь, как водитель и как математик ты не будешь особенно эффективен, и твоя реакция на нападение хищника тоже будет неидеальной. Отсюда вывод: в результате естественного отбора выжили те виды живых существ, которые во время активного бодрствования были полностью сосредоточены на собственной охоте, на ускользании от охотящихся на них хищников, а все свои внутренние вопросы они решали во время сна, когда они в относительной безопасности от хищников, сидя по своим берлогам, когда перед ними не стоят задачи поиска еды и так далее. Выжили те, чей мозг смог разделить эти функции. И кроме того, если выполнять параллельно обе функции, то снижается эффективность не только решения внешних задач, но и эффективность управления нашими органами, что тоже очень фигово и чревато ошибками, имеющими фатальные последствия. Во сне мозг полностью сосредоточен на управлении органами тела, и он может делать это максимально эффективно, последовательно просматривая один объем данных за другим. Во время медленного сна идет управление желудком, кишечником и прочим. Во время быстрого сна – сердцем, дыхательной системой. Одно за другим последовательно просматривается, корректируется.

- Прикольно, - пробормотал я. – Получается, что когда я не высыпаюсь, то мой мозг просто не успевает обработать всю информацию, принять нужные решения, раздать нужные команды по коррекции работы всевозможных желез и так далее. Отсюда и плохое самочувствие!

- И еще, - вставила Сага. – Если у человека много негативных эмоций, то его тело подвергается непрерывному отравлению, что требует, по идее, увеличенного времени на корректировку, то есть увеличенному времени сна, а на самом деле обычно бывает иначе: когда у кого-то масса негативных эмоций, они еще и сон делают некрепким, приводят к бессоннице, и разрушение тела ускоряется.

- Теперь понятно, почему человек так много хочет спать, когда он болен! – Воскликнул Коос. – И почему считается, что если больной человек начал много спать, то для него это имеет целебный эффект и свидетельствует о начале процесса выздоровления.

- И если я испытываю много озаренных восприятий, то мое тело испытывает целебное воздействие прямо во время бодрствования, оно испытывает меньше деструктивных влияний, оно просто не требует большого объема корректировок, - вставил я. -  Поэтому если я ужасно увлечен чем-то, то могу ложиться в полночь а подскакивать уже в пять утра, будучи пусть и немного невыспавшимся, но в целом отлично себя чувствующим, и мое тело даже при таком режиме жизни будет оставаться сильным, энергичным, здоровым.

- Очень много чего становится понятным, - согласился информатор. – А вот куда девается наше сознание во время сна? Ну иногда нам снятся сны, но иногда и не снятся. И почему во сне человек может за минуту прожить столько, сколько в бодрствовании потребует период времени в десятки раз более длительный?

Я пожал плечами. У остальных тоже, видимо, не было подходящих идей.

- Нам ясно, - продолжил он, - что так или иначе, тем или иным образом наше сознание жестко привязано к нервной системе, к мозгу, к совокупности нейронов. Как именно это происходит, наука не знает и вряд ли вскоре узнает, ну хотя бы потому, что никто всерьез эти вопросы и не исследует. Это в научном мире считается несерьезным. Но давайте остановимся на том, что нам ясно уже сейчас – вот на этом факте крепкой привязки нашего сознания к нейронам, к нервной системе. То есть акты нашего сознания в той или иной степени обусловлены не только электрическими эффектами, имеющими место в нейронных сетях, но и теми, что имеют чисто химическую природу! А их, этих химических эффектов, ужасно много. По сути почти все функционирование нервной системы можно свести к обмену разными химическими веществами между синапсами, например, и так далее. А химия – это очень надежно, с одной стороны. Если какой-то ингибитор присосался к своей позиции, то он там есть, он там торчит и он там выполняет свою функцию. Прочно, надежно. Но это с одной стороны. А что с другой?

Он обвел нас взглядом, рассчитывая, видимо, получить какую-то осмысленную догадку, но похоже, что всем хотелось просто слушать вместо того, чтобы напрягаться в поисках каких-то гипотез.

- А с другой стороны, это очень медленно. Понимаете теперь?

- Это намек на объем переживаний во сне за короткое время? – Догадалась Васка.

- Это он. Если во сне мы вдруг таинственным образом получаем возможность переживать огромные объемы психических восприятий за несопоставимо короткое время, это означает…

- Что наше сознание освобождается от привязки к материальному носителю, - закончил я его мысль.

- Или освобождается совершенно, или частично, да. Мы много чего переживаем за очень малое время, и это еще один поразительный эффект сна. Психически нездоровый человек переживет во сне очень много всего неприятного, что ускорит его деградацию. Человек, подобный нам, за время сна испытает очень много чего приятного, что ускорит накопление нашего опыта.

- Но разве это можно назвать опытом? – Возразил Коос.

- Конечно! Ведь ты это переживаешь. Какая разница, сон это или бодрствование? Ведь твои переживания реальны. Если ты испытал сильную влюбленность в приснившуюся девочку, ты переживал это, причем в очень чистом, концентрированном виде. Разве это не опыт? Опыт, причем ценнейший. Но! Но тут есть одно «но». Да, во время озаренного, приятного сна мы освободились от материальной зависимости, которая ограничивала нас в скорости и, возможно, даже глубине восприятий. Но мы теряем то, что нам дает эта привязанность – стабильность. Сознание слишком подвижно. Восприятия перетекают одно в другое, сюжеты произвольно меняются, мы не обладаем даже такой степенью фиксации, которая позволяет сформировать свое «я» и начать этими своими восприятиями управлять. Не формируются субличности, то есть восприятия не воссоединяются в нечто цельное, и отсюда – полный хаос, неуправляемость.

- Но иногда такое все же случается! – Воскликнул я.

- Да, иногда. Иногда человек спонтанно осознает себя во сне, но это лишь краткие мгновения, и они в любом случае не дают нам возможности строить целенаправленно свой опыт. Но мы, во всяком случае, знаем, что это возможно. А если это возможно один раз, то это возможно и другой, и возможно стремиться к тому, чтобы сделать этот опыт цельным, постоянным.

- Если во время осознанных сновидений наше сознание, хоть и лишенное материальной субстантивации, материальной поддержки, все же способно сохранять цельность, образовывать субличности, то за счет чего же это достигается? – Кая, судя по всему, сильно захватила вся эта тема, и он выглядел очень вовлеченным в какие-то свои мысли.

- За счет возможностей, присущих нашему сознанию, - ответил информатор. – Такие возможности в принципе у нашего сознания есть, но лишь в принципе. У обычного человека осознанности не хватает даже на то, чтобы отвергнуть догмы и следовать здравому смыслу, чтобы вылечить свой эмоциональный мир от рака эмоций в виде негативных эмоций, чтобы следовать своим радостным желаниям, преодолев страх авторитетов и традиций, силу озабоченности мнением и т.д. Обычный человек бесконечно слаб. Его психика бесконечно слаба и уязвима.

- Если учесть столь же несомненную возможность внетелесных восприятий, например выхода из тела, то видимо у нашего сознания все-таки есть возможность целиком отрываться от материального носителя, - заметил я. – И кстати, выходы из тела легче всего удаются именно тогда, когда ты не слишком сильно вовлечен в сон. То есть если ты средне хочешь спать, когда только ложишься, или когда ты уже почти выспался, но вот еще не совсем, и еще хочешь поваляться, когда уже проснулся. То есть в обоих случаях это те моменты, когда мозг или еще не приступил к обработке данных от внутренних органов, или уже по сути закончил эту работу. То есть и тут параллельной работы мозг старается избегать.

- Логично, - согласился информатор.

- А ты… ты ведь обладаешь достаточным уровнем развития своей психики, чтобы фиксировать цельную личность, цельное самоосознание и во время сна, и во время выходов из тела? – Поинтересовалась Сага.

- До известного предела. И вот тут нам пора вернуться к нашим баранам. Да, можно выходить из тела и получать вполне адекватный внетелесный опыт. Можно расширить эксперименты и не только бродить в соседние комнаты или по улицам соседнего города, но и попробовать подняться повыше… потом еще повыше… и еще…

- И улететь в космос? – Рик вскочил, встал на коленки и почему-то вопросительно посмотрел на Сучку.

- И улететь в космос, - кивнул информатор. – Но недалеко.

- Насколько недалеко? Например… ты мог бы слетать и сюда к нам на Марс? – Уточнил я.

- На Марс мог бы. И на Венеру мог бы. А дальше – не мог бы, так как слишком далеко. По неизвестным причинам наше сознание имеет плотную привязку к Земле, и слишком далеко удаляться от нее своим сознанием – означает сильно рисковать. Ты теряешь энергию.

- То есть от Земли мы получаем энергию?

- Видимо да, и видимо это касается только такого существования, которое не имеет опоры в виде физического тела, физической структуры мозга. Долететь до Марса и попутешествовать тут, оставив тело на Земле, можно, но трудно и, как я думаю, небезопасно. Но тут есть один аспект, который надо ясно понимать, чтобы не впасть в катастрофичность. Ребенку очень трудно покидать утробу матери и выходить во внешний мир. Он лишается очень многого, ведь мать за него, по сути, жила. Он получал растворенный кислород уже прямо в кровь, он получал питательные вещества, и так далее, а теперь ему все приходится делать самому! Это очень трудно, это серьезный шок. Но разве это трагедия? Нет. Это просто шаг вперед. Выходя во внешний мир, он лишается одних источников, но приобретает другие, и, вместе с этим, свободу выбора. Дышит он своими легкими и еду поглощает своим ртом, и у него теперь огромный выбор. А что происходит дальше, когда он выходит за пределы своей семьи? Это новый шок на новом уровне. Раньше он еду находил в холодильнике, а одежду в шкафу. Теперь ему необходимо самому зарабатывать и самому тратить, но если психика человека достаточно здорова, то этот шок становится для него созидательным, эволюционно развивающим. Он приспосабливается и получает, в результате, огромную свободу выбора. Теперь у него есть возможность не просто тратить карманные деньги и выбирать одни трусы из двух. Теперь он может, если хочет, зарабатывать миллионы, покупать себе то, о чем он раньше не мог и мечтать, и он может покупать себе не только вещи, но и впечатления, и образование. Вы понимаете, к чему я клоню?

- Разумеется, - кивнул я. – Ты клонишь к тому, что Земля дает нам энергию, которая нас оживляет, дает нам невероятные возможности, о многих из которых, как я думаю, присутствующие тут еще и не догадываются, но при всем при этом Земля является в то же самое время и нашим ограничителем.

- Да.

Воцарилось молчание. Каждый переваривал услышанное, но этап молчаливого переваривания продлился недолго, и на информатора со всех сторон посыпались вопросы.

- И выйти за пределы Земли, будучи неподготовленным, так же опасно и бессмысленно, как выйти голым и дурным из своего дома, где о тебе все заботились, и попасть в мир, который хоть и полон невероятных возможностей, о которых ты и не догадываешься, но которыми тебе может быть и не удастся воспользоваться, если у тебя не хватит ума или сил приспособиться. Так?

- Так.

- Ты рассчитываешь, выйдя за пределы Земли, получить тем самым новые возможности, новую свободу?

- Рассчитываю.

- И поэтому ты здесь?

- Поэтому.

- Ты предполагаешь, что наличие у нас магнетара даст какие-то новые возможности?

- Предполагаю, что да.

- Ты сам пойдешь к бегемотам, чтобы стать гибридом?

- Нет.

- Нет??

- Нет.

- Но почему??

- Потому что это рискованно.

- Рискованно?

- А что тебя удивляет? Да, рискованно. Посмотри, я вот тут, живой, гуляю по Марсу. Я не погиб в горах под лавиной, не утонул в морских глубинах, не умер с голоду, заблудившись в тайге и так далее. Я жив и отлично себя чувствую, потому что я никогда не иду на необоснованный риск. Я ценю свою жизнь более всего на свете. Больше новых знаний, больше новых прорывов, больше путешествий и всего прочего. Моя жизнь – величайшая ценность, и я призываю вас всех относиться также к своей, иначе вы станете бесполезными или даже опасными партнерами. Знания, навыки, имущество и степени свободы – это наживное. Это все можно постепенно получить, если двигаться без суеты, устраняя как спешку, так и промедление. Но ничего этого у вас не будет, если вы перестанете жить. Вот и все. Очень просто. На данный момент я рассматриваю опыт с магнетаром как интересный, но недостаточно проверенный на безопасность. И весь тот опыт, который вы можете получить, пользуясь новыми возможностями, никуда от меня не денется. Уж так получилось, что вы стали гибридами. Так вышло. Это не значит, что я теперь тоже должен с головой кидаться в этот новый опыт. Сначала я посмотрю на вас, а потом приму решение.

- Подопытные кролики:), - усмехнулся я.

- Вот именно, - невозмутимо подтвердил он.

- Послушай… - перебила меня Сага, - а есть основания предполагать, что с магнетаром мы сможем путешествовать вне тела далеко за пределами Земли?

Информатор задумался. С минуту он просто молчал, глядя куда-то перед собой, ну и мы тоже могли продолжать переваривать все это.

- Такие основания есть. У меня было несколько кратковременных и плохо поддающихся анализу опытов, я не вижу смысла сейчас их пытаться описывать, но у меня в общем сложилась определенная гипотеза…

Он снова умолк, но никто не захотел его перебивать, надеясь услышать что-то большее.

- И я так допускаю, что это возможно, да.

- Никто ведь не будет возражать, если я схожу к бегемотам и стану гибридом? – Спросила Сага, глядя на меня. – Я хочу принять активное участие в этом опыте.

- То есть предостережение информатора… - начал я, но она меня перебила.

- Я его приняла к сведению и приняла свое решение, Макс. Я уже провела значительную часть своей жизни в весьма странном… положении, я бы сказала, и я еще не предприняла достаточно усилий к тому, чтобы как-то систематизировать полученный опыт…

- Опыт? – Удивился я.

- Опыт. А что тебя так удивляет? Если тебе кажется, что все эти годы я ничего не чувствовала и не переживала, то это далеко не так. Просто все это… очень разрозненно и хаотично, и мне, видимо, потребуется какой-то толчок к тому, чтобы пробиться к этому опыту и воспринять его целиком, а не просто утерять. Поэтому в отличие от информатора, в моем положении этот опыт мне необходим, чтобы не утерять целые годы, понимаешь? Я знаю, что там было очень много всего интересного и важного, и я не хочу, не могу себе позволить, чтобы это просто постепенно забылось. Мне нужен пинок, и есть шанс, что магнетар даст мне дополнительные возможности.

- Ну пока что я бы так не сказал, что мы получили дополнительные возможности, - с сомнением проговорил я. – А вот Реми мы чуть не потеряли, это да…

- А как ты думаешь, кстати, что случилось с Реми? – Сага обернулась к информатору, который опять задумался о чем-то своем. - И кто такие эти динозавры? И почему ничего не помогало, а спустя неделю она вдруг проснулась, как ни в чем не бывало?

- Существование таких динозавров само по себе не является чем-то удивительным. В конце концов, и на Земле в океане по-прежнему замечательно себя чувствуют акулы, как это было еще пятьсот миллионов лет назад.

- За пятьсот миллионов лет можно многому научиться! – Воскликнула Сучка.

- Они и научились:) В том числе такому, что тебе покажется совершенно нереальным.

- Например?

- Ну например они умеют очищать свой желудок, выворачивая его наружу через рот и прополаскивая! При этом они умудряются даже не поцарапать его своими многочисленными зубками.

- О!... желудок… через рот… наружу!

Потрясенная Сучка выпучила глаза, видимо пытаясь представить себе все это, и похоже, что ей это не слишком хорошо удавалось.

- Еще они имеют печень, которая по массе может достигать  до тридцати процентов массы всего тела. Это позволяет им накапливать запасы питательных веществ и использовать их очень рационально. Например трехметровой песчаной акуле весом под полтора центнера требуется всего лишь триста грамм рыбы в день.

- Ну я тоже мало ем, и потом они ведь холоднокровные, да?

- Да, почти все, кроме мако, белой и голубой.

- Ну поэтому им и жрать не надо особенно много… но вот желудок… наружу!..

- А что касается того, что динозавр сделал с Реми, то я так думаю, что он просто каким-то образом нормализовал внутреннюю динамику магнетара, устранив хаотичность, своего рода деструктивную фибрилляцию магнитных полей, что и привело к тому, что она постепенно пришла в себя.

- Я же говорила, что что-то изменилось! – Торжествующе воскликнула Сучка. – Точно как он говорит. Магнетар Реми стал словно бы спокойней, упорядоченней, но мне трудно это было выразить, сформулировать… а откуда ты-то это знаешь? – Она с подозрением взглянула на информатора. – Тебя же тут не было вообще.

- Не было. Но потом я ведь тут появился.

- И что?

- Ну и… у меня появились некие основания для предположений.

- Это ничего не объясняет, - фыркнула Сучка и поджала губки.

- Ну вот так, - информатор остался непоколебим перед лицом этой психической атаки.

- Как ты думаешь, как далеко мы должны добраться, чтобы, с одной стороны, выйти из-под довлеющего влияния Земли, и с другой стороны, чтобы попасть под какое-то другое влияние… какое, кстати? – решил уточнить я.

- Видимо, это будет влияние Солнца… и я думаю, что достаточно выбраться за пределы пояса астероидов, ну условно говоря, приблизиться к Юпитеру.

- Может ли так получиться, что влияние Юпитера окажется…

- Макс, - перебил меня он. – Может получиться все, что угодно, и на самом деле самое интересное тут даже не в том, чтобы выйти из-под влияния Земли или Юпитера. Если хотите знать, самая захватывающая для меня перспектива состоит в том, чтобы выйти из-под влияния Солнца, если таковое в самом деле существует, если вообще все, о чем мы сейчас говорим, на самом деле существует, ведь мы пока этого на самом деле не знаем. А чтобы выйти из-под влияния Солнца, вы должны добраться до самых окраин Солнечной Системы. Очень, очень далеко – до самого облака Оорта, а это минимум пятьдесят тысяч астрономических единиц – в пятьдесят тысяч раз дальше, чем Земля отстоит от Солнца.

- На месте НАСА я был бы в восторге от таких опытов, ведь мы, фактически, своими глазами смогли бы исследовать такие отдаленные области пространства, куда они со своими аппаратами попросту никогда не смогут добраться:) – усмехнулся Коос.

- Они не будут в восторге, не сомневайся:) А вот в сумасшедшие записать могут, поэтому я и прошу, чтобы все это оставалось только между нами. Потом, когда и если мы сможем получить информацию, которая позволит нам не просто описывать свои смутные впечатления, а еще и предсказывать астрономические открытия, вот тогда мы этим и займемся и, таким образом, заставим обратить на себя внимание и официальную науку. А пока мы на такое не способны, давайте оставим это только между нами.

- Значит за пределами облака Оорта или где-то там, внутри него, нам станут доступны новые источники энергии, о которых мы сейчас не можем и догадываться?

- Я предполагаю, что так, - кивнул информатор.

- И если бы где-то в космосе существовала цивилизация более древняя, чем человеческая, то они, видимо, тоже со временем наткнулись бы на эту же идею и провели такие же эксперименты…

- Хочешь сказать, что там мы могли бы столкнуться с другими сознаниями, путешествующими в межзвездном пространстве?

- Может и нет, может и да. Что тут можно обсуждать? Это все бурные фантазии… но вообще-то можно предположить, что такие возможности могут быть доступны только в том случае, если органическое и неорганические сознания смогут организовать своего рода симбиоз, как это получилось у вас, таким образом совместив, с одной стороны, исключительную подвижность и гибкость сознания, присущую органической жизни, с небывалой мощью, присущей жизни неорганической. А вероятность того, что в каком-то уголке Вселенной да еще примерно в одно и то же время могли бы образоваться и органическая и неорганическая жизнь…

- Наверное, это нечто крайне маловероятное, ведь даже образование жизни в любом ее варианте, судя по «успехам» SETI, дело очень маловероятное, а тут надо, чтобы сразу две принципиально разные формы жизни, да еще в одно и то же время… так что мы можем оказаться первыми путешественниками во Вселенной.

- Ты уже замахнулся на Вселенную, - усмехнулся информатор.

- Замахнуться несложно:)

- Вот именно…

- Но начать нам надо с того, чтобы тренировать устойчивый выход из тела с сохранением целостного осознания?

- Да. – Информатор посерьезнел. Эта тема ему была, видимо, интереснее розовых фантазий о покорении Вселенной. – И я думаю, что магнетары могут оказать вам в этом существенную поддержку.

- И значит, у меня шансов побольше, чем у других? – Вставила Реми.

- В обоих смыслах.

- То есть?

- То есть больше шансов на успех, да. С одной стороны. И больше опасность попасть в переплет, с другой стороны. Поэтому не особенно радуйся. Имей в виду, что безумные поступки, которые приведут к трагедии, могут привести к тому, что нам вообще придется все эти эксперименты прекратить. Не думаю, что кто-то тут готов идти по трупам ради каких-то новых приключений. А значит, вам нужна дисциплина. Дисциплина как следование принципам, которые вы сами же выработаете, исходя из своего здравого смысла. И тут вам очень пригодится опыт Макса…

- Опыт? – Удивилась Сага.

- Когда-то давно Макс занимался довольно странными исследованиями, которые, вот удивительное совпадение, были сопряжены с поисками инопланетного разума, который предположительно, вмешивался в ход событий на Земле.

- Ого?! – Макс, ты трахал инопланетянок?:)

- Да, сколько угодно… знаешь, они везде, инопланетянки… вот тут, например, в этой комнате аж шестеро сразу:)

- А точно… - мечтательно произнесла Васка. – Ведь мы для вас инопланетяне… Макс, ты трахал шестерых инопланетян! Гордись!

- Горжусь, да… а что, - я повернул голову к информатору, - есть основания полагать, что те исследования могут получить какое-то развитие в связи с тем, что ты сейчас нам предлагаешь?

- Ну как тебе сказать, Макс… сиё тайна великая есть… ты ведь помнишь о таком странном термине «багрянец» и о том еще более странном понятии «сбор багрянца», который как раз и предполагает процесс сбора и накопления какого-то уникального энергетического ресурса?

- Отлично помню…:) вообще иногда мне кажется, что та эпоха еще не закончилась, что в ней только наступил перерыв.

- Скорее всего так и есть. И я так думаю, что вот этот «багрянец» и есть тот энергетический ресурс, к которому мы и сможем получить доступ, выйдя за пределы Солнечной Системы.

- А почему он не проникает сюда, к нам? – Сучка заинтересовалась и уже почти залезла на голову к информатору, повиснув у него на плечах.

- Ну наверное потому же, почему сверхэнергетические космические частицы не достигают поверхности Земли. Они отклоняются магнитным полем. И так называемый солнечный ветер может создавать препятствие для проникновение этой материи к нам.

- Фигово…

- Ну как сказать. Ты же не знаешь, смогла бы появиться на Земле жизнь, если бы этой защиты не было? Даже самый простой огонь – с одной стороны он дал человеку в руки столько всего ценного, а с другой – может все уничтожить. Тот же ультрафиолет – когда его много, он несет нам смерть, а когда его немного – жизнь. Вопрос в том, сможем ли мы так эволюционировать, чтобы воспринять эту новую форму энергии, чтобы обратить ее себе на пользу.

- Ну, значит тебе будет тут чем заняться у нас на Марсе, - подытожил я, вставая. – Я так понимаю, что у меня и у Кооса и так дел по горло, и вряд ли мы сейчас составим собою авангард ваших исследований. Коос строит свой город и прокладывает пути дальше, а я уж знаю, что это такое, строить город… У меня еще много хвостов от прежних дел, которые я еще не передал, плюс сейчас эта странная затея с собственной валютой Марса… да блин, постоянно что-то новое возникает, а вот у Саги и пупсов тут полный простор для действий, так что я, пожалуй, поплетусь пока в хвосте ваших исследований, но если вдруг что-то интересное наметится, рассказывайте, может я включусь активней.

- ОК, договорились, - согласился информатор. – В переводе на нормальный язык это означает «у меня полно конкретных дел, и витать в облаках фантазий мне сейчас неохота, так что пофантазируйте сами, а как надоест, возвращайтесь с небес на землю и помогайте, скажем, Коосу строить новый город», правильно?:)

- Абсолютно.

- Хорошо, меня это тоже вполне устраивает. И насколько я понимаю, кое-кто из твоих пупсов совсем не прочь попробовать позаниматься осознанными сновидениями и путешествиями вне тела.

Разноголосый восторженный рёв подтвердил, что он не ошибался, и он, как пчеломатка, облепленная пчелками, вывалился из валятельной комнаты.

- Думаешь, все это ерунда? – Осторожно поинтересовался Коос.

- Нет, это уж точно не ерунда. Информатор… это уникальный человек, который тщательно отделяет фантазии от реальности, тем более что в своей жизни он множество фантастических вещей превратил в реальность, но что касается полетов к облаку Оорта…

- А что за «багрянец» такой?

- Сам не знаю, почему был выбран такой термин. Я спрашивал, но похоже, что ответа не знает никто. Так уж как-то сложилось. Лично у меня знаешь… есть такой образ, как я гуляю по парку с кленами и березами, на улице разгар осени, мягкое солнце, немного прохладно, и вот дуновение ветра, и с деревьев начинают осыпаться багряные листья. Их много, они плавно и игриво опускаются на землю, кружат впереди, сбоку, и солнечные лучи отражаются от их глянцевой поверхности, образуя причудливую игру искр, и эти багряные искры напитывают меня невыразимым чувством красоты и блаженства.

- Листопад… это красиво, да… Листопад в облаке Оорта, наполняющий человека новой энергией и открывающий ему новые горизонты эволюции… - Коос о чем-то задумался и замолчал.

Мне тоже показалось, что тут все уже сказано, и я нажал на иконку сообщения, которая уже минут как десять мигала на моем коммуникаторе. Ну понятно, конечно это Хидэки, совершенно неожиданно для меня увлекшийся идеей марсианской валюты и, вопреки моим скептическим прогнозам, увлекший этой идеей довольно многих, требовал меня на ковер. Ну, видимо, не миновать нам «марсиков». И пусть. По меньшей мере, будет еще одно развлечение, собственная валюта. Надо, в конце концов, понять – чем это вообще может быть интересно, если не выгодно. Так как эта финансовая система будет существовать и развиваться параллельно уже работающей, то никому от нее вреда не будет, а значит будет польза от того, что люди получат впечатления, получат какие-то предметные, практические знания о том, как вообще устроен мир финансов, что такое деньги и о прочем. В общем-то, это и мне на самом деле немного интересно.

Отправив подтверждение, что скоро приду, я оставил задумчивого Кооса  в одиночестве и покинул помещение.


Глава 33.


Судя по хищному выражению лица Хидэки, на этот раз он твердо был намерен добить меня со своими марсиками, и судя по лицу сидящего у него Фрица, тот уже смирился с тем, что финансовый эксперимент неизбежен.

Хидэки молча проводил меня взглядом, когда я прошел внутрь комнаты и завалился на его диван. Да, это был самый настоящий диван, набитый самым настоящим сеном, которое, хоть и было тщательно просушено под марсианским солнцем, все-таки испускало слабый приятный запах, напоминающий о земных лугах и стогах сена, и я подумал, что надо бы сделать себе такой же.

- Я пока что не очень понимаю саму суть идеи, Хидэки. Ну то есть даже не вдаваясь пока в детали, я вот именно не понимаю сути. Зачем нам все это? Если просто для игры, то вопросов больше нет, игра так игра, я не против. Но если ты видишь в этом какой-то прагматический смысл, то мне хотелось бы понять.

- Видишь ли, Макс… я физик, а не экономист, поэтому не смогу, наверное, вот так взять и убедить тебя в том, что прагматический смысл во всем этом есть. Но как у физика, у меня есть чутье, и это чутье подсказывает, что собственные деньги нам нужны.

- Но ведь это чутье на что-то опирается?

- Конечно.

- Ну вот и расскажи, я готов послушать, а то после всех этих облаков Оорта…

Я прикусил язык, но уши Фрица уже чутко уловили произнесенное мной, и его безупречно работающий интеллект наверняка уже начал сопоставлять имеющуюся у него информацию и наблюдения. Это не человек, это, блин, компьютер. Про то, что информатор нанес мне визит, он наверняка знал, и вряд ли ему составит труд выяснить, кто примерно был на этой встрече, и теперь он сможет это сопоставить с облаком Оорта, которое в силу своей бесконечной удаленности от нас встречалось в нашем лексиконе крайне редко. Да наверное вообще не встречалось. Не, пофиг. Безнадежно. Ему никогда не понять, о чем мы там могли говорить.

- Ладно. – Хидэки прошелся по комнате, заложив руки за спину. – Я вывалю на тебя все подряд, и конечно в этом будет много хаоса, потому что я и сам…

- Хватит предисловий, говори уже, - перебил я его и разлегся на диване, подложив под голову подушку, так же набитую сеном.

- Первое, что мы можем сделать, это условно акционировать все, что было построено на Марсе. Сделать это легко, так как построено все-таки не так уж много, и у нас так и так есть список.

- Акционировать? – Встрепенулся Фриц. – В каком смысле?

- В простом. Каждый объект нашей инфраструктуры, ну или группа объектов, если в некоторых случаях это будет удобней, превращается… ну чисто юридически, в самостоятельное акционерное общество. То есть мы образуем, к примеру, акционерные общества под названием «атомная электростанция» или «дорога от Пандоры к Биверлэнду» и так далее. Каждое это общество выпускает количество акций, количество которых соответствует числу граждан, умноженное на сто. После этого каждый гражданин получает на свой счет сто акций каждого предприятия. Все это, конечно, в электронном виде, никакие бумажки нам не нужны, технологии это позволяют элементарно.

- Значит каждый гражданин становится совладельцем всего, что есть на Марсе, так?

- Так. Дальше ты можешь со своими акциями делать все, что угодно. Ты можешь продать восемьдесят процентов того, что тебе не очень интересно, и купить то, что интересно. Или можешь продать все сто процентов и полностью выйти из состава акционеров конкретного предприятия.

- Стоп. Я против.

Хидэки чуть не подавился, напоровшись на мое резкое возражение, и я смягчил тон, поняв, что зря на него наехал.

- Я против такого варианта, когда человек может продать все сто процентов акций.

- Но почему??

Удивлению Хидэки не было пределов, и он воззрился на меня, словно увидел перед собой ракопаука.

- А что, в твоем представлении я являюсь представителем идеологии дикого капитализма?:) Нет, не являюсь. Я считаю, что должны быть внутренние правила, ограничивающие ту или иную свободу гражданина, будь то свобода плевать в морду соседу или вот свобода продать все акции.

- Но Макс, Марс населяют здравые люди, и никому не придет в голову плевать в лицо соседа.

- Это да, согласен. Но я не склонен преувеличивать это.

- Преувеличивать что??

- Погоди, ты сядь, успокойся:) Хидэки, конечно марсиане – особенные люди, но не ангелы. Всем нам свойственны те или иные заблуждения, те или иные омрачения. Не надо об этом забывать.

- Я не понимаю, причем тут свобода продавать свое имущество?

- Свое имущество продавать можно, а акции предприятий – нет. Это очень просто показать на таком примере. Представь себе обычный рейсовый автобус где-нибудь на Земле. Тебя не удивит, если ты увидишь, что сидения этого автобуса все разрезаны, распотрошены, испачканы, исписаны?

- Удивит конечно! А как это могло случиться?

Фриц заржал, как конь, и до меня дошло, что Хидэки-то родом не из России и не в Индии, а из Японии…

- Да, пример не очень… ну хорошо, вот ты представь себе, что в России, например, это совершенно рядовое, нормальное явление. А теперь представь себе, что тот самый человек, кто достал нож и забавы ради разрезал и выпотрошил сиденье, имеет у себя на счету акции этого автобусного парка. Он станет заниматься таким вандализмом?

- Если только он совсем идиот, - согласился Хидэки. – Но среди марсиан…

- Да, среди марсиан идиотов нет, но ты пойми. Я хочу, чтобы у нас не было конфликта интересов. Ну то есть, чтобы этот конфликт не приобретал уж слишком резкие формы. Если ситуация повернется так, что какой-то дефицитный материал ты можешь направить на завод, чьими акциями ты владеешь, или на завод, чьих акций у тебя нет, то не может ли так получиться, что…

- Я честный человек, Макс, - неожиданно вспыхнул Хидэки. – Я бы не позволил себе…

- Да заткнись ты, господи, - я махнул на него рукой. – Остынь, что ты как ебанутый. Я не тебя конкретно имею в виду и я не говорю о том, что кто-то из нас вообще захочет заниматься вот таким целенаправленным… дело не в этом. Дело в том, что мы, будучи все-таки просто людьми, а не компьютерами, можем невольно, понимаешь? невольно отдавать приоритет тому, что ему ближе, что ему выгодней. А даже если этого не случится, то случится другое, когда каждый человек, принимающий решения, начнет заниматься самокопательством, а не сделал ли он выбор в пользу этого предприятия только потому, что владеет его акциями? И начнет грызть себя сомнениями… вот это тебе, как японцу, очень хорошо должно быть понятно, не так ли?

- Да, это мне… понятно, согласен.

- Вот поэтому я и хочу поставить раз и навсегда точку в этом вопросе. Каждый гражданин должен, просто по закону должен быть собственником каждого предприятия на Марсе. Поэтому я соглашусь, если мы, к примеру, ограничим объем возможной продажи акций, ну скажем, восьмьюдесятью процентами. То есть минимум двадцать процентов акций у тебя останется, что и будет означать, что ты будешь вполне заинтересован в том, что это предприятие не оставалось без внимания, чтобы оно развивалось.

- ОК, согласен. Согласен, это прекрасно, - неожиданно возбудился Хидэки.

Возможно, это возбуждение было вызвано тем, что он понял, что я начинаю воспринимать его идеи всерьез ну или, по меньшей мере, всерьез готов их рассматривать, раз уже предлагаю какую-то оптимизацию.

- Но граждан Марса будет все больше и больше. Как быть с этим? Сейчас граждан более трех тысяч, а будет-то их… тридцать, триста, три миллиона? Ну со временем, конечно:) – добавил я, наткнувшись на насмешливый взгляд Фрица.

- Да, с очень большим временем, - добавил он со скептической интонацией.

- Это легко. – Бодро продолжал Хидэки. - Каждый новый гражданин получает равную долю. То есть если мы принимаем нового гражданина, то попросту выпускается еще одна акция каждого предприятия.

- И это значит, что каждый старый гражданин беднеет на одну трехтысячную?

- Не совсем так, не совсем так! Совсем не так, я бы сказал, - воскликнул Хидэки и стал чуть ли не носиться по комнате.

Вообще сейчас он мне напоминал какого-то сумасшедшего ученого, каким он, в сущности, и был, конечно… ну… в хорошем смысле этого слова:)

- Конечно, в конкретный данный момент так и получится, что каждый гражданин обеднеет на одну трехтысячную, но что такое «новый гражданин»? Это человек, которого мы решили принять к себе, поскольку он является не просто бременем и тупым лентяем, а поскольку он близок к нам, он активный, созидательный член общества. И кстати, чаще всего каждый такой гражданин является, видимо, уже обладателем какого-то состояния на Земле, и его состояние, таким образом, активнее вольется в общую экономическую активность Марса. А главное это то, что такой активный человек сам по себе является ценностью. Он будет что-то созидать, вести какую-то общественно-полезную деятельность, поэтому на самом деле в выигрыше окажутся все.

- Но это в некоем философском смысле, да? – Уточнил я.

- Да нет же, в самом что ни на есть финансовом, Макс, в том-то и дело. Ведь у каждой акции есть стоимость, правильно? Выражена она будет в марсиках, ну и поскольку марсики будут конвертируемой валютой, то и в долларах тоже. Представь себе, что к нам на Марс прилетел человек, который является инженером и будет принимать участие в постройке чего-то там – ускорителя для NASA или молокозавода. Акции этого чего-то разве не поднимутся в цене?

- Каким образом они поднимутся, Хидэки? Стоимость акций определяется рынком, и значит на нашей марсианской бирже эти акции должны покупаться и продаваться по более высокой цене, чем раньше, что и даст нам понять, что капитализация этого акционерного общества выросла. Но я что-то сильно сомневаюсь, что такие сделки вообще будут иметь место. Мне трудно представить, что я вдруг пойду на биржу и начну продавать свои акции чего-то одного и докупать акции чего-то другого… это как-то совсем не то, чем мне хочется заниматься, я просто не вижу в этом никакого смысла. Меня вполне устраивает быть акционером всего, что есть на Марсе, потому что мы же тут не от балды все строим, и все, что тут есть и будет – оно все замечательное и нужное, и какой смысл перекладывать бумажки из кармана в карман? То есть какая-либо активность на этой бирже будет равна нулю или близка к нему. Ноль по Фаренгейту, Хидэки, вот что тебя ждет на этой бирже:) И таким образом рынок попросту не сможет никак оценить и зафиксировать прирост стоимости акций.

- Это разумно, да… - Хидэки почесал затылок. – Но я думаю, что все равно всем будет ясно, что его личное состояние прирастает по мере того, как прибывают новые граждане.

- А что с теми, кто получает гражданство Марса, но остается на Земле? Он автоматически получает долю собственности Марса, но живет-то он и платит налоги на Земле, и созидательной деятельностью занимается там же. С этим как быть?

- Став гражданином Марса, Макс, ты все равно все больше и больше будешь вовлекаться в марсианскую жизнь, это совершенно неизбежно просто в силу того, что тут ведь подбираются люди с определенными личностными качествами, и тебе будет просто приятно иметь дело именно с ними.

- Да… ну чисто вот так философски я согласен, но практически пока это выглядит не очень убедительно.

- Я понимаю, что это риск, - по-прежнему энергично пытался меня убедить Хидэки. – Я понимаю… но вот представь себе, что на Земле сейчас живет Ума. Представь, что еще недавно там жил Фриц и вероятно вскоре улетит обратно. И ты считаешь, что есть некий риск в том, что мы, дав им марсианское гражданство и соответствующую долю в собственности, обеднеем? Что они получат свое и в итоге никак не будут с нами соприкасаться? Не будут с нами сотрудничать?

- Нет, это кажется нереальным.

- Надо уметь рисковать, Макс. Рисковать и смотреть в будущее, опираясь на свои пусть даже достаточно общие представления о законах, которым подчиняется психика человека.

- Ну ладно, ладно. Я могу согласиться, что в этом есть смысл. Есть риск, но есть и смысл. Оправданный риск, согласен. Ну и заодно это прибавит нам чувства ответственности при приеме новых граждан. А что с налогами?

- О! С налогами мы поступим просто. Налогов не будет!

- Вообще?:)

- Вообще. А значит, не будет налогового законодательства и налоговых юристов, не будет армии бухгалтеров и армии инспекторов, не будет сокрытия налогов и налоговых преступлений.

- И не будет людей, которые управляют расходами налоговых поступлений, - добавил я.

- Да! И поэтому не будет коррупции, не будет недовольства тем, как эти люди тратят деньги.

- А что с финансированием общественно важных проектов?

- А что это такое «общественно важные», Макс? Это те, что важны для всех или для части общества. А что, наше общество настолько тупо, что не в состоянии оценить важность того или иного проекта?  Оно не тупо. Поэтому по инициативе любого человека может быть создано направление, которое по его мнению является общественно важным. Ну вот например я хочу, чтобы в Биверлэнде был построен большой парк. Не как тут, на Пандоре, а настоящий парк, с озером, песчаным пляжем, скалами, вышкой для ныряния, деревьями и кустами, цветами и может быть даже настоящими утками и другими птицами! Это потребует каких-то ресурсов. Для тех, кто живет или предполагает жить в Биверлэнде, это будет иметь значение? Наверное да, и они отдадут свой голос за выделение каких-то средств…

- Откуда?

- Из общего бюджета Марса. У нас ведь есть свой центробанк в Пингвинии, и управление находящимися там средствами сейчас несколько хаотично.

- Ну я бы не назвал это хаотичным. Мы обсуждаем…

- Мы обсуждаем, Макс, я согласен. Но это обсуждение носит несколько хаотичный характер, это не совсем функционально. А так, как я предлагаю… это будет очень удобно. Ну вот представь. Любой человек может внести в список финансируемых проектов что угодно, вот я внесу парк в Биверлэнде. После этого какая-то часть проектов получит определенное финансирование со стороны заинтересованных людей, и автоматически соответствующая часть бюджета будет направлена именно туда. Совершенно автоматически, понимаешь?

- Пока нет. А как будет определяться сумма?

- Каждый марсианин получает право на управление своей долей общего бюджета. Сумма бюджета может фиксироваться раз в год, например, или раз в полгода. Значит каждый гражданин имеет право на то, чтобы потратить причитающуюся ему сумму так, как ему вздумается. И я, например, решаю часть своей суммы потратить на…

- Понятно. Что-то тут мне не очень нравится…

- Ну а как быть с тем, - вступил в наш разговор Фриц, - если средства будут потрачены на всякие мелочи типа завоза райских птичек в твой парк, а на жизненно важные проекты денег попросту не хватит?

- Да… вот пожалуй это меня и беспокоит. Хидэки, что с этим делать?

- Ничего:) – Широко улыбнувшись, он расселся в кресле и скрестил на груди руки. – Ничего не делать! Если марсиане такие идиоты, что вместо жизненно важных проектов финансируют завоз райских птичек, бегемотов и носорогов, так значит они идиоты и несомненно пострадают от своего идиотизма. И в следующее полугодие деньги будут потрачены с большим умом.

- Надо как-то выделить жизненно-важные проекты, все-таки… не заставить людей их финансировать, а показать приоритеты, как себе их представляют люди с высоким статусом.

- То есть снова идея кворума?

- Да, идея консультационного, что ли, кворума. Бюджетно-консультационного. То есть все желающие подают заявку… вот, точно, можно сделать так, - я уже увлекся идеей и лежать на диване мне стало некомфортно, поэтому под иронический смешок Фрица я тоже вскочил и теперь стал ходить туда-сюда вместо Хидэки. – Заявки подаются раз в пол года – тогда же, когда формируется полугодовой бюджет. Каждая заявка имеет своих авторов, свои комментарии, и каждый может с ними знакомиться. В то же самое время из всех тех, кто захотел принять участие в бюджетном кворуме, отбирается, скажем, двадцать человек с наиболее высоким статусом. И все, что требуется от кворума – это выставить свои приоритеты по жизненно-важным направлениям. Остальное они оставляют без внимания, а вот самое важное они должны выделить и, таким образом, рекомендовать гражданам оплатить реализацию этих проектов.

- Значит процесс финансирования должен быть гибким и занимать некоторое время, - встрял Фриц. – Представим себе, что мы все распорядились о своих расходах. Я решил поддержать и жизненно-важные проекты и просто прикольные, и спустя три дня, к примеру, формирование бюджета закончено. И вот мы смотрим и видим, что на ключевые статьи денег не хватило. И меня это, допустим, не устраивает, и тогда я хочу иметь возможность провести секвестр своих расходов, то есть часть денег я снимаю с второстепенных проектов и направляю на главные.

- Нет… нет, Фриц. Это все хорошо, но не годится. Ну допустим я переведу часть денег на главные проекты, а если все равно не хватит? Опять что ли заниматься этим? А если снова? Нет, мы так никогда не закончим. Нет. Вот что. Давайте так. Пусть бюджетный кворум обладает привилегией не просто расставить свои приоритеты, но еще и выделить те или иные статьи расходов как безусловно исполняемые. И все. А все остальное тратьте как влезет, хоть гиппопотамов тащите, хоть проституток.

- Да, согласен, - Фриц утвердительно кивнул и взглянул на Хидэки.

- Я за, полностью за, очень разумно, - он, похоже, был готов согласиться с чем угодно, если только его идею примут в целом, поэтому он лишь улыбнулся и одобрительно кивнул.

- Но это все как-то насчет бюджета… а что про марсики? – Вернул его я к изначальной теме.

- Марсики. Вот. Мы можем ввести свою валюту в том случае, если мы сможем сделать выгодной или даже необходимой ее покупку. А это можно лишь в том случае, если что-то мы будем продавать на Землю только за марсики. Допустим, мы выбираем так, что палладий мы продаем только за марсики. Это значит, что наши контрагенты на Земле вынуждены будут у нас эти марсики покупать, и таким образом все и установится.

- Будет эмиссионный центр?

- Ну вообще да, должен быть. С этим я особых сложностей не вижу. Сначала мы грубо оценим стоимость всего, что есть на Марсе, в долларах – это просто, так как мы знаем точно, сколько денег было потрачено на все, что тут сделано. А дальше марсики будут выпускаться по мере того, как будет прирастать мощность марсианской экономики. Ну например вот я сейчас говорю, что хочу создать парк в Биверлэнде. Имеет ли он какую-то ценность? Коммерческую ценность, я имею в виду.

- Ты будешь продавать билеты на вход для марсиан?:)

- Ну я пока не рассматривал такой вариант, хотя не исключаю. Почему бы нет? Скажем, годовой абонемент. Почему нет?

- Не знаю, почему нет, просто как-то странно… до сих пор все было у нас общим.

- Ну или можно сделать так: парк бесплатный для всех, кто является акционером, и платный для остальных. В конце концов, рынок есть рынок, Макс, что в нем плохого? А может быть мы решим, что смысла в этом нет, и тогда этот парк будет платным только для туристов.

- С туристами согласен.

- Значит вот, теперь смотри, что будет дальше. Я описываю бизнес-план: сколько будет стоить изготовление парка, поддержание его работы, и сколько мы сможем получать денег от туристов. Теперь это уже не объект жизненно-важный для Марса, который в равных долях принадлежит всем гражданам. Это конкретный бизнес, который принадлежит тем, кто решил вложить в него свои деньги. И акции этого парка будут свободно обращаться на марсианской бирже. То есть на самом деле уже сейчас, в тот момент, когда я решил создать парк, ценность марсианской экономики в целом выросла, поскольку мы хоть пока и не создали конкретный продукт, но уже имеем план его создания. Он будет. Но ладно, дождемся когда он будет построен. И если проект будет рентабельным, то это значит, что мы взяли определенную сумму и вложили ее с умом, сумма эта будет прирастать. То есть мы создали новую стоимость, и под это центробанк может эмитировать соответствующее количество марсиков. То есть количество марсиков, находящееся в обращении, будет соответствовать общей стоимости всей экономики Марса.

- А чем плохи доллары-то, я никак не пойму. Для чего нам все вот это с нашей валютой?

- У нас нет контроля за долларами, Макс. А за марсиками – будет.

- А надо? Контроль ради контроля, чем это хорошо? Ну я понимаю, допустим ФРС начнет штамповать доллары для  того, чтобы устроить управляемую инфляцию у себя в стране, ну хотя бы процента два в год, без которой, как мы знаем, наступает затык в развитии бизнеса. И вот, чтобы избежать гибельной дефляции и наступления японской болезни, они начинают триллионами штамповать новые, ничем уже не обеспеченные доллары. Хорошо. Но инфляция, разумеется, от этого не прибавляется, потому что она успешно экспортируется туда, где дешевле рабочая сила, где больше перспектив – полученные в кредит доллары люди не тратят здесь же, в своей стране, а вкладывают в бизнес где-то еще, принося живительную инфляцию именно туда. И тогда ФРС начинает штамповать все новые и новые триллионы долларов, и все, в общем, впустую. А каждый напечатанный триллион, тем не менее, снижает стоимость каждого отдельного доллара, его покупательную способность, и таким образом, деньги постепенно вынимаются из нашего кармана, так?

- Так.

- И ты вот именно от этого хочешь предохраниться?

- Ну… да, наверное…

- Наверное?:)

- А почему нет, Макс. Ну почему нам не сыграть в игру…

- Если это игра, то вопросов нет, Хидэки. С этого я и начал. Давай, делай. Тем более, что это фактически не будет нам стоить ничего. Это обычная электронная валюта с единым эмиссионным центром со стандартными технологиями защиты. И насчет продажи палладия или там родия только за марсики я не возражаю, потому что без этого проект будет вообще мертв. Отлично, запускай в мир новую валюту и посмотрим, что это нам даст кроме морального удовлетворения:)

- Значит нужно выделить средства на закупку программного обеспечения, компьютеров, установку их тут… хотя зачем тут? Давай все это поставим в Пингвинии?

- Давай, почему нет. Там намного все проще.

- Да, давайте у нас, - кивнул Фриц. – Тогда расходов мы и не заметим.

- Но все равно здесь, на Марсе, надо делать какой-то промежуточный центр расчетов, чтобы все марсианские транзакции в марсиках осуществлялись мгновенно.

- Конечно, да.

- И ты будешь этим заниматься, Хидэки?

- Буду! И ты еще мне скажешь потом спасибо:)

- Да не проблема… спасибо я могу сказать и сейчас, если для тебя это важно. Спасибо тебе, Хидэки, за то, что ты подарил Марсу свою собственную валюту:)

С невероятно довольной физиономией он важно кивнул, так что Фриц не выдержал и рассмеялся, а я хлопнул Хидэки по плечу и вышел. Этот разговор меня почему-то немного утомил. Возможно потому, что у меня так и не возникло ясности в том, зачем нам это надо и надо ли вообще, но с другой стороны, меня это вообще не касается. Это просто личный проект Хидэки, и пусть делает, что ему охота. А если из этой игрушки будет польза, то и отлично, а если нет, то и хрен с ним. Сейчас мне больше хотелось поговорить с Сагой, чем обдумывать туманные вопросы с валютой. Мы с ней договаривались встретиться в парке Пандоры уже минут десять как назад, и я сейчас выслал сообщение, что ей придется подождать меня еще десять минут, если у нее есть время.

Спустя несколько секунд я получил ответ, из которого следует, что точность – это вежливость королей, но времени у нее полно, так что она с удовольствием меня еще подождет.

Все-таки изменилась она сильно. И трудно сказать, чем именно. Ну просто я уже давно привык к ней такой, какой она была в бессознательном состоянии – сильно похудевшей, с застывшими чертами лица, и я по сути уже и не помнил, какой она была тогда, когда была еще… когда не была еще в коме, и сейчас я испытывал странное удовольствие просто от того, что мог смотреть на нее живую, вспоминать ее мимику, повадки, и даже то, что она все-таки изменилась в этом по сравнению с тем, что было раньше, тоже доставляло удовольствие, ведь это свидетельствовало о том, что это время не прошло для нее просто так, не пролетело как и не бывало.

- Вы вылетали все с того же космодрома на Горакшепе?

- С того же. Там мало что изменилось – как на самом космодроме, так и вокруг него.

- И все так же ходят портеры?

- Да, так же и ходят, если я правильно понимаю то, о чем ты спрашиваешь.

- Ты подразумеваешь, что я думаю… о сексе?:)

- Я редко что-то подразумеваю.

- Но сейчас подразуме…ла?:)

-  Сейчас да, глядя на то, каким мечтательным стало твое лицо.

- Ну да… - я рассмеялся и кивнул, признавая свое поражение. – На самом деле это довольно приятные воспоминания. Местные пареньки-портеры так легко отдаются… отдавались, во всяком случае. Они были совершенно, ну абсолютно невинны и столь же абсолютно легко возбуждаемы.

- И как тебе удалось это проверить?

- О, это очень просто. Тут политика такая: сначала берись за то, за что можно, а потом переходи туда, куда он позволит.

- За что же можно взяться, не вызывая подозрений… за уши? Ты представлялся отоларингологом? Я отдаю должное твоим талантам, но…

- Нет:) Уши не подходят хотя бы потому, что очень далеко от эрогенных зон.

- Шея?

- Задние лапы.

- Но как же ты добирался до задних лап портеров?? Они ведь, как бы это сказать… идут, и более того, несут! Ты давал им подножку и нападал на беспомощно растянувшееся тело? Нехорошо, Макс…

- Все проще. Я подходил и спрашивал, не хочет ли он, чтобы я сделал ему массаж ступней.

- Неужели в те годы портеры знали английский так хорошо? Деградировали значит?

- Нет, конечно. Ну в общем я довольно быстро понял, что вместо того, чтобы тратить несколько минут на безуспешные попытки объясниться, я могу просто говорить им что делать.

- То есть?

- Я выбирал симпатичного паренька лет шестнадцати-двадцати и задавал ему свой сакраментальный вопрос, не ожидая уже ничего осмысленного услышать в ответ, и когда он переспрашивал, что я от него хочу, и было понятно, что по-английски он знает меньше, чем я по-коптски, я просто показывал знаком, что ему надо сесть, после чего брал его лапу, ну и если она оказывалась красивой, то начинал массировать… ну то есть делать вид, что массирую.

- И?

- А дальше – надо смотреть на лицо. Если лицо довольное, я продолжаю массаж.

- То есть ты его лапаешь?

- Вот именно. Лапаю его ножку.

- Они часто оказывались красивыми?

- Часто. Иногда просто совершенными. И я сначала тискал его лапу, и меня даже возбуждало, что она была пыльная, пахла запахом лап паренька – для меня запах тела очень важен… в сексе, ну и не только.

- И потом?

- Потом я начинал ему массировать голени, потом ляжки, а потом как бы случайно касался области между ног и проверял – есть ли результат.

- И он был?

- Всегда. Всегда без исключения у паренька оказывалась эрекция такой силы, что казалось, стоит немножко потискать его хуй, и он тут же кончит. Иногда, кстати, так и бывало.

- И потом?

- Что… затягивает?:)

- Ну интересно…

- Потом как повезет. Некоторые соглашались с моим предложением уйти в густые кусты рядом с тропой, чтобы там продолжить массаж, особенно после того, как я немного целовал их лапки, и тот, кто на это соглашался, обычно уже соглашался на все остальное.

- На секс?

- В том числе. Охотнее всего они давали сосать, ну и трахались в попку тоже. Ну то есть себя они редко давали трахать, хотя было и такое, а вот потрахать меня соглашались с огромным энтузиазмом, и это было… очень возбуждающе, когда такой страстный паренек накидывается на твою попку и трахает ее, как кролик, и бурно кончает.

- Да… я бы посмотрела, пожалуй:) А девочки?

- С девочками сложнее. На массаж лапок соглашались далеко не все, и потом у них же нет хуя, понимаешь? Если ты начинаешь лапать вставший хуй мальчика, он уже практически твой, особенно если это такие в целом позитивно и дружелюбно настроенные мальчики, как тогдашние непальцы. А с девочками все сложнее… причем если мальчиков надо как раз ловить одиночек, то с девочками все наоборот – наедине с тобой она будет опасаться. Не знаю чего. Вряд ли изнасилования, но просто, если ее увидят наедине с иностранцем… поэтому я подкатывал к группкам. Как-то встретил сразу трех отдыхающих девушек-портеров и предложил одной из них сделать массаж лапок. Естественно, она не поняла ни слова, и тогда я просто подошел к ней, сел рядом, стащил с нее кроссовок и стал делать вид, что делаю массаж. Она позволяла, и остальные девочки смотрели и смеялись. Я предложил остальным двум то же самое, но они отказывались… до тех пор, пока я не взял ее лапку и не начал целовать. Девочка смотрела на меня широко открытыми глазками, но целовать свою ножку позволяла. И неожиданно вторая подошла, села рядом, повыше меня на склоне рядом с первой, разулась и сама дала мне обе свои голые лапки. Меня сильно… очень сильно возбудило то, что она, насмотревшись на то, как я вылизываю и целую ножки ее подруге, дала мне свои. И я стал целовать сразу четыре лапки, пока они сидели, обнявшись. А потом подошла и третья, и так же разулась и дала мне свои ножки, но она оказалась очень щекотливой, а с теми двумя я сидел минут, наверное, десять, и все их ножки были мои, и я из вылизывал, вынюхивал, целовал, сосал пальчики… и они сидели, притихшие и, я думаю, все-таки с мокрыми письками, но проверять это не имело никакого смысла – тут-то как раз уже надо было утаскивать в кусты какую-то одну из них, но никаких кустов рядом не было.

- Думаю, что вряд ли что-то там изменилось, Макс… там столетиями ничего не меняется, так что… когда прилетишь на Землю, тебя ожидают новые сексуальные непальские приключения.

- Когда я прилечу на Землю… да… и когда я прилечу на Землю, Сага?

- Думаешь, никогда?

- Да нет… но тут постоянно столько интересного, развивается новая цивилизация, и теперь еще эта история с магнетарами и информатором… а чтобы слетать на Землю, это же наверное год, чтобы не просто туда-сюда слетать, а еще и попутешествовать там, пожить… но уж если я и полечу, то за сексуальными впечатлениями отправлюсь скорее не в Непал, а на Филиппины. Там тоже полно бисексуальных и голубых мальчиков, и доступных сексуальных девочек, которые готовы трахаться и за деньги, и просто так.

- А почему бы не притащить их сюда?

- Филиппинских девочек??

- Да, а что? Ну если вы возите сюда то, что вам нравится, почему бы не притащить сюда проституточек? Чем плохо?

- Публичный дом на Марсе?:) Идея прикольная, но как-то… дороговато.

- Макс… - Сага укоризненно посмотрела на меня и покачала головой. – Не вешай мне лапшу. Марс чертовски богат, уж мне ли этого не знать, ведь я гражданка:) И притащить сюда несколько проституточек – совсем не проблема. А они будут безумно счастливы устроить себе такое невероятное путешествие и заработать кучу денег, уж это точно, от желающих отбоя не будет. Так что нее делай вид, что эта идея чем-то плоха. Признайся, что она тебе просто не приходила в голову.

- Признаюсь:) Просто тут еще сказывается то, что здесь ведь нет такого дефицита секса, как на Земле. Тут ведь можно все. Все то, о чем я мечтал. Можно подойти к девушке или парню и предложить ему заняться сексом или потискать его попу или поцеловать ножки, и самое худшее, что тебя ожидает, это отказ. Тут полная свобода секса, и поэтому мысль о проститутках как-то не возникает.

- Хуйня какая-то, Макс. В условиях полной сексуальной свободы проституточки – это просто дополнительный источник сексуальных впечатлений…

- Ты права, - перебил я ее. – Ты на самом деле права, это просто, видимо, какой-то затык на фоне отсутствия дефицита других сексуальных впечатлений и на фоне привычки, что надо просчитывать каждый килограмм грузов, отправляемых на Марс, хотя на самом деле, это ведь всего лишь клевые впечатления, и зачем себя их лишать? Я предложу эту идею.

- И мне кажется, она пойдет «на ура»:)

- Да, возможно. Скорее всего. В конце концов, идея о том, что мы живем для получения удовольствия, слишком глубоко въелась в каждого марсианина.

- И марсианку! Не забудь о мальчиках-проституточках.

- Не забуду. Но надо кому-то на Земле поручить.

- Я знаю кому.

- Ларсу?:)

- Разумеется. Он разберется. Он решал и вопросы не такого уровня…

- Сам он сюда не собирался?

- О… сюда много кто собирался, но ведь это не так просто. Это ведь, фактически, начать совершенно новую жизнь в таких необычных условиях… не так-то просто решиться, ты же знаешь.

- Я знаю только то, что мы сюда ломанулись со всех ног, спотыкаясь и оббивая копыта:)

- Ну мы… мы да. У каждого просто был свой стимул…

Ее лицо помрачнело и она замолчала, и было нетрудно догадаться, о чем она подумала.

Я подсел вплотную к ней, обнял ее за плечи и притянул к себе.

Она подалась с непривычной для нее покорностью, и я понял, что эта тема для нее по-прежнему очень болезненна.

- Их больше нет, Сага. Их больше нет. Когда я думаю об этом… о том, что они не видят нас тут, не знают, что нам удалось тут сделать, какие офигенно интересные проекты мы запускаем и как интересно тут жить… а их нет. Совсем нет. Это невозможно понять. Никак. Но что мы тут можем сделать… Во всяком случае, мы можем не быть несчастными и делать свою жизнь и жизнь других людей интересной и счастливой.

- Когда-нибудь мы все умрем, Макс. Когда-нибудь не станет меня, не станет тебя и мы никогда не сможем узнать, как дальше идет жизнь, что происходит с любимыми нашими людьми… это такая безумно странная тема… особенно когда ты видишь, что вот были близкие люди рядом с тобой, и вот их больше совсем нет. Смерть – это великая загадка. Великая и чертовски грустная.

- Более великая, чем сон…

- Да… я тоже думала об этом… о том, что рассказал информатор и о том, что может быть существует способ в самом деле собрать свое сознание в такую кучку, которая не рассыплется после смерти… и потом… ну что, бредить о перевоплощениях мне кажется глупым, но все-таки если есть возможность даже путешествовать по разным планетам вне тела… правда, тела живого… это конечно совершенно разные вещи.

- Ну, допустим, ты не имеешь никакого представления о том, что тут разные вещи, что возможно и что нет.

- Об этом стараешься ведь не думать… но теперь… если в самом деле проект информатора имеет под собой хоть какую-то реальную почву, если в самом деле мы сможем, собирая багрянец, становиться на порядок, на два порядка более сильными, цельными личностями, не так безнадежно зависимыми от своего тела… вдруг это пусть к преодолению смерти? Это было бы потрясающе.

- И именно поэтому ты с такой решимостью сунулась в этот проект?

- Да, наверное… может и поэтому. Я не могу примириться с их смертью, Макс. Тебе было немного проще, мне кажется, потому что ты должен был выживать, ты должен был столько лет выживать, и потом бороться за выживание твоих пупсов, а потом надо было быстро решать вопросы независимости и снова выживания… и за все эти годы боль потери должна была притупиться, отступить. А у меня ведь все не так. Я как бы проснулась, вынырнув в жизнь откуда-то… о чем я до сих пор не имею представления, и вот так вдруг я узнаю и понимаю, что ребята погибли, что их больше нет.

- Да, так и есть, - кивнул я. – У меня не было просто времени на все это. А теперь я в самом деле незаметно для себя свыкся, что их больше нет, и смерть снова прошла мимо меня не только в прямом смысле, но и в смысле того, что мне не довелось переживать потерю, не довелось погружаться в ужас понимания того, что их больше нет. В этом смысле, конечно ты мотивирована гораздо больше меня на этот эксперимент… кстати, как у тебя?

- Магнетар? Все нормально. Все как у других. Сначала было как-то… странно, и честно говоря мне не понравилось снова проваливаться в бессознательное состояние, пока мое тело привыкало, и было неприятно просыпаться заново, как в тот раз… снова нахлынули старые чувства… в общем, у меня нормально.

- Что-то делаете сейчас?

- Вообще-то да, делаем:) Довольно прикольные штуки… думаю, тебе было бы интересно. Ты ведь все-таки еще не отбросил идею, чтобы присоединиться к нам?

- Нет, Сага. Не отбросил. Но мне, видимо, нужно дождаться чего-то, не знаю чего. Может чтобы что-то дозрело во мне самом, а может чтобы вы начали получать какие-то интересные результаты.

- Не боишься отстать? Ведь если мы получим интересные результаты, значит немного уйдем вперед.

- Ну… есть некоторые опасения на этот счет:)

- Но ты в себе уверен, да?:)

- Да, я в себе уверен. Я догоню, я упорный. Но сейчас у меня тут полно дел, и я не хочу их оставлять и переключаться на что-то другое. Ты потом расскажешь, что делаете?

- В любой момент, конечно.

- Значит… когда этот момент настанет, я до тебя доберусь.

- Если только пупсы не доберутся до тебя раньше:) Кстати, ты общаешься с новым приплодом? Как они тебе?

- Общаюсь… ну как с ними можно общаться в таком возрасте:) Ну в общем да, общаюсь, хотя с ними и без меня есть кому. Тут, конечно, уже никогда не будет так, как с моими, ты же понимаешь.

- Да, понимаю.

- Но я не жалею, естественно. Мир меняется, причем очень быстро, и я ведь и есть тот человек, который во многом и является двигателем, пихающим жизнь в хвост и гриву, чтобы она развивалась… так что мне ли жаловаться:) Я вообще ненавижу стагнацию, а ты?

- Я… да. Иной раз так ненавижу, что прямо кушать не могу…:)

- Прикольная ты девочка:) – рассмеялся я и снова притянул ее к себе. – И почему мы тогда, в самом начале, держались друг от друга… как бы сказать… на расстоянии?

- Думаю, у нас просто не было достаточно времени.

- Наверное… да, возможно. Но теперь оно есть, и я намерен им воспользоваться.


Глава 34.


То ли сам по себе вид шатающегося то тут, то там информатора и осознание того, что я почему-то не пользуюсь возможностью пообщаться с ним, то ли постепенно разъедающий мое любопытство вопрос о нашей обусловленности тем, в чем мы существуем и на чем, так сказать, произрастаем и что считаем неотъемлемой почвой своего психического роста, но так или иначе, в очередной раз завидев его на своем горизонте в обычном для него праздношатающемся виде, я подошел и убедился, что он, на удивление, вполне доступен для вопросов.

- Ты очень много всего делаешь, Макс, - произнес он, выслушав пару моих несколько расплывчатых сентенций, и судя по каким-то неуловимым признакам я понял, что это не похвала.

- Ну… мне много что хочется, много что интересно.

- Разумеется, - кивнул он, но в похвалу это, тем не менее, так и не превратилось.

- Я чувствую свою жизнь очень насыщенной. Мне чертовски нравится строить этот мир, создавать то, что никто еще не создавал.

- Разумеется, - снова кивнул он, но меня не покидала твердая уверенность, что это одобрение не носит, как бы это выразить… не носит абсолютного смысла. Так хвалишь ребенка, который занимается какой-то совершеннейшей хуетой, но при этом ты понимаешь, что для него это интересно, развивающе, и что требуется какое-то время, прежде чем он дорастет до большего.

Всплыло воспоминание о том, как, будучи малолеткой, я наблюдал за зарождением своей сексуальности и с удивлением понимал, что вот это местечко между ног у девочки в скором времени будет меня чертовски сильно привлекать и возбуждать, хотя на данный момент оно для меня совершенно безразлично.

- Но ведь я чувствую очень высокую насыщенность! – Повторил я, словно пытаясь в чем-то убедить самого себя.

- Насыщенность…это вторичное явление, - произнес он, подумав несколько секунд и рассматривая меня, словно пытаясь понять, насколько я адекватен.

- Для меня насыщенность – это главное. Без нее я…

- Речь не идет о том, чтобы жить без нее, - перебил он меня. – Речь о том, что насыщенность вторична. Сама по себе она безусловно дает оживляющий эффект, но плоды… плоды зависят от другого.

- Я не понимаю. Какие плоды?

Он вздохнул, словно пытаясь понять – стоит ли овчинка выделки, но видимо моя овчинка все-таки его устроила.

- Любой искренне увлеченный чем-то человек будет испытывать высокую насыщенность. Это переживание высокой насыщенности безусловно будет его подпитывать и оживлять. Ты замечал, что некоторые люди, прошедшие концлагерь и испытавшие немыслимые страдания и лишения, впоследствии проживали долгую и довольно-таки активную жизнь, будучи даже вполне здоровыми физиологически?

- Да, мне это известно. Я прочел об этом где-то, где рассматривалась жизнь Франкла, а потом замечал такие же явления и у других.

- Тот, кто знает, «зачем» жить, преодолеет почти любое «как».

- Да, вот именно. Ницше.

- Но вот это «зачем», оно же первично, и именно оно определяет то, какие плоды будут у твоей насыщенности.

- Вот это опять не понимаю.

- Мать, воспитывающая троих детей одна, без отца, почти безо всякой сторонней помощи, работающая на двух работах, вся голова которой годами занята только одним – как поднять их, как вырастить, как дать образование, женить или выдать замуж. У нее есть «зачем», и она находит «как», и ее жизнь заполнена до краев, и если она встретит меня или тебя, то лишь улыбнется или нахмурится, отвернется и вернется к своим детям. И эта насыщенность будет ее питать. Она может не высыпаться и голодать, но сохранит отличное психическое и физическое здоровье, да еще и переживет своих внуков может быть. Но ее «зачем»… что оно ей принесет? То есть, когда мы возьмем некий срез ее жизни в двадцать, сорок, шестьдесят или восемьдесят лет, то что мы обнаружим?

- Ничего особенного, я думаю.

- Вот именно. Мы обнаружим, что она не изменилась. Своих детей она подняла на ноги и теперь нянчит правнуков, но она осталась такой, как была. И это несмотря на то, что она прожила насыщенную с ее субъективной точки зрения жизнь. Но что ей дала ее насыщенность? Какие плоды? Да никаких. Она останется такой же тупой, такой же подверженной страданиям, такой же догматичной и лишенной массы поразительных удовольствий, известных и доступных тебе и мне. И это все потому, что ее «зачем» обладает вот именно таким свойством. Оно, по сути, бесплодно. Ее «зачем» даже не позволило ей понять, что ее дети выросли обычными тупыми жвачными, что ее внуки тоже ничего из себя не представляют, и что тратить на них всю свою жизнь – это чистое безумие, это почти полностью просранная жизнь. Почти, потому что все-таки она прожила свою жизнь в состоянии насыщенности, а это все-таки хоть что-то, это все-таки придавало ей какой-то удовлетворенности. Но это явно не тот выбор, который устроит тебя и меня, поэтому-то мы и не является фанатичными отцами семейств, мы вышли за пределы семейности. Если у тебя родится ребенок, ты будешь с ним общаться лишь в меру своего удовольствия, и вообще забудешь о его существовании, если он окажется неинтересен, купив ему, скажем, место в детском доме. Для той матери это будет кощунством, предательством, ты будешь для нее извергом и ублюдком, и сама она угрохает всю жизнь на воспитание ничтожеств, чувствуя себя человеком, прожившим свою жизнь достойно.

- Если бы у нее была потребность в искренности, она могла бы исследовать людей, включая своих детей, делать обоснованные выводы и давать оценки, и в итоге ее жизнь могла бы пройти иначе. Но у меня есть потребность в искренности…

- Есть, - согласился он. – Но ты и не сумасшедшая мамаша, так что я и не об этом говорю. Я говорю о том, что насыщенность сама по себе вторична, и по плодам узнаем ее:) Ты строишь Марс, и это твое дитя. Тебе все это очень интересно, твоя жизнь насыщена. Все хорошо.

- Если и та мамаша, и я, и ты испытываем одинаковую насыщенность, тогда почему у нее разные плоды?

- А кто сказал, что она одинакова? – Удивился он. – Я же сказал, что мы субъективно оцениваем ее как высокую, но это не значит, что она одинакова. Она разная. Она, я бы сказал, бесконечно разная, хотя субъективно переживаемая ее интенсивность была бы оценена нами в одну и ту же величину. И ты, и я, и сумасшедшая мамаша ответили бы, что их жизнь наполнена до краев, и при этом все мы были бы совершенно искренни.

- Черт:) Тогда в чем подвох? Значит, насыщенности сами по себе разные… несмотря на то… ну вообще-то мне это понятно, да… Когда я трахался со своей женой, будучи еще по сути подростком, мне казалось, что моя сексуальная жизнь чертовски яркая и насыщенная. А как же, я ведь трахался! Я мог пихать свой член в письку, подергаться и кончить! Охуенно насыщенная сексуальная жизнь. Потом я стал трахаться с другими девушками, и тогда мне стало казаться, что вот теперь-то у меня на самом деле пиздец какая насыщенная сексуальная жизнь, хотя по сути это было все то же самое – полапал, сунул, слил. Ну и так далее. И когда я нащупываю новые степени свободы, я в то же самое время нащупываю и новые уровни насыщенности, которые, в свою очередь, сопровождают мою эволюцию. Сопровождают и в каком-то смысле направляют, потому что новые направления развития я могу ощутить только в те моменты, когда вырываюсь за привычный круг восприятий и переживаю что-то новое.

- Ты ведь сейчас испытываешь тревожность? – Неожиданно задал он вопрос, и я вдруг почувствовал, что в самом деле ее испытываю.

- Кажется, да… и судя по тому, что ты это понимаешь, это не случайно.

- Конечно не случайно:) Представь себе реакцию мамаши, которой ты пытаешься растолковать, что ее дети тупы и ленивы, и тратить время на их образование и вытягивание за уши – пустая трата времени. Ей покажется, что ты ведешь подкоп под святая святых, и поскольку этот подкоп хорошо аргументирован и отлично обоснован, от этого ее тревожность лишь усиливается. Ей начнет казаться, что у нее пытаются отнять смысл жизни.

- Да, есть такое:) Возникает паранойя какая-то, что если сейчас я приду к выводу, что моя деятельность несовершенна и не ведет к максимальной насыщенности, то я должен… вот именно «должен» что-то такое сделать, ну типа какой-то широкий жест, я должен что-то бросить и начать делать что-то другое, причем это другое воспринимается как что-то искусственное и плоское, а то, чем я занят сейчас – по-настоящему интересное и насыщенное.

- Тебе просто следует отдавать отчет в том, что человек эволюционирует. Сейчас ему доступно одно наслаждение, которое он считает огромным и непревзойденным, а завтра, если он будет жить искренне и руководствуясь имеющимся вектором насыщенности, он обнаружит, что ему теперь доступно нечто большее, и стремление к этому большему будет сопровождаться просто взрывным ростом насыщенности.

- Кстати, насчет удовольствия… несколько дней назад я болтал с Сагой, и вдруг в какой-то момент испытал просто зашкаливающее, просто нереальное наслаждение в области сердца… ну не физического сердца, а «литературного» сердца:) – в области левого соска, где-то там, в глубине. Мне казалось, что это просто невыносимо. Невыносимое наслаждение. И я понимал, что все предыдущее, что мне казалось «охуенным наслаждением», включая оргазмы или длительное нахождение на грани оргазма… ну я имею в виду чисто физическое наслаждение, а не нежность и влюбленность… так вот все предыдущее совершенно очевидно казалось плоским, пресным, простым. И я понимал, что сейчас тоже происходит некий этап эволюции, когда я привыкаю к этому состоянию, хотя все, что я в это время мог делать, это просто сидеть с отсутствующе-безмятежным выражением лица, чтобы вытерпеть, чтобы не начать забивать эту невыносимость какими-то дурацкими действиями, чтобы сбить ее интенсивность. И если в тот момент мне предложить заняться сексом, даже с какой-нибудь охуенной пупсой, я бы отказался, потому что ничто, ну совершенно ничто не может даже сравниться с тем поразительным наслаждением. Если бы оно длилось долго или стало бы постоянным… что мне сейчас кажется совершенно нереальным, конечно, но вдруг, предположим… то я конечно и сексом бы стал дальше заниматься, потому что если есть один вид наслаждения, то вполне даже приятно добавить к нему какие-то другие оттенки, но вопрос о приоритете, тем не менее, даже и не стоял бы.

- Если отдавать себе в этом отчет, то можно пройти по лезвию бритвы, не свалившись ни в одну сторону узкого гребня, - снова как-то иносказательно высказался информатор. – Если ты об этом забываешь, то склонен придавать своим текущим увлечениям абсолютистский характер. Ты словно прекращаешь смотреть на свою жизнь сверху, задавая себе безмолвный вопрос: в самом ли деле вот это и есть самый что ни на есть охуенный писк? В самом ли деле вот именно это наполняет тебя до предела? Или стоит приостановиться и обратить внимание куда-то туда, где ты еще по сути и не был, но что обещает тебе новый, поразительный опыт? В меру удовольствия, конечно. Такая позиция дает тебе возможность не залипать надолго в том, что ты на самом деле уже перерос. И в то же время такая взвешенная позиция не способствует разного рода псевдогероическим поступкам, когда ты начинаешь, как параноик, заставлять себя прекращать получать удовольствия, на которые твой обалдевший рассудок начинает лепить ярлыки типа «недостойно», «примитивно» и тому подобную чушь. Это и есть то, что я могу назвать «пройти по лезвию бритвы», и именно такой алгоритм позволяет тебе двигаться с постепенным наращиванием и насыщенности, и получать плоды.

- Эффект залипания мне знаком. Причем это отягощается тем, что когда ты нащупываешь какой-то уровень насыщенности, полноты переживания жизни, это приводит к формированию соответствующих ценностей, которые могут даже становиться догматическими. О… да, мне это чертовски хорошо знакомо! Я хорошо подсел на науку и языки. И ведь что самое интересное, я думал, что отлично понимаю, что все это мне надо только лишь для удовольствия и ни для чего больше. И все равно, все равно я вляпался в эту лужу, когда изучение наук и языков превратилось-таки, причем совершенно блять незаметно, в сверхценность, в ценность саму-по-себе, в нечто самоценное, что просто стало буквально подминать меня под себя, как трактор. Субличность, получающая удовольствие от изучения наук и языков, стала все более и более агрессивно подминать под себя все остальное, словно кто-то навесил на нее маркер «сверхценность». Своего рода метилирование всех остальных субличностей:) И все это стало обвешиваться страхами что-то упустить, куда-то не успеть, что-то не понять и не прочесть. Ну… мне пришлось потрудиться, чтобы остановить этот процесс и вернуться в русло получения удовольствия, когда я мог ограничиться двумя словами корейского в день вместо тридцати или пятидесяти, именно для того, чтобы соблюдать баланс, дающий максимальное удовольствие.

- Иметь или быть, вечная дилемма всякого человека, который ищет и находит, - кивнул он. – Когда ты что-то находишь, ты неизменно начинаешь превращать это в сверхценность, в конец, в венец, а потом – и в надгробие, если вовремя не заметить и не разорвать возникающие путы.

- Марс для меня такое надгробие, считаешь?:)

- Нет. Совсем нет. Марс – твоя любимая игрушка и я вижу, с каким наслаждением ты вникаешь в каждую деталь. Насколько я понимаю, сейчас ты стал все больше и больше делегировать полномочий, отходить в сторону и давать больше свободы и ответственности другим, и это очень позитивный признак. Хорошо, что ты не поддаешься паранойи типа «а у меня это получилось бы лучше» - это лучший способ не зацикливаться, не тормозить и не плесневеть и позволить себе двигаться дальше.

- Мы с Сагой обсуждали тогда и смерть. И знаешь, эта мысль меня захватила. Пожалуй, когда ты говорил о новой энергии, о свободе, о том и о сем, это звучало как-то абстрактно, что ли. Просто какая-то «бОльшая свобода»? Непонятно. Ну конечно, всякие там летания без тела и осознания себя во сне, которые, теоретически, могли бы растянуть время жизни в десятки раз… ну звучит неплохо, но как-то тоже не зацепило. Исследование космоса в свободном полете сознания? Ну звучит клево, было бы охуенно погружаться в океан Венеры или носится вокруг Юпитера, а то и слетать к Туманности Андромеды, ну охуенно, да. Найти новую планету, который потом можно было бы и заселить – но слишком фантастически, слишком далеко от того, что доступно мне в моей реальности. Все, что я могу положить на эту чашу весов, это не так много: спонтанный опыт осознанных сновидений можно пересчитать по пальцам. Опыт спонтанных же выходов из тела… ну по сути то же самое, наверное десяток-полтора.

- Это не так мало, Макс. Это ведь дает тебе уверенность, что все это реально существующие явления, доступные тебе, а значит доступные и для развития.

- Да, согласен. Но этого слишком мало, чтобы всерьез вот увлечься идеей путешествий куда-то там к звездам. А вот тема умирания зацепила. Ведь все мы умрем. Умрет Сага, умрет Сучка и Маша, умрет Фриц, Клэр и Васка. Мы все умрем, или от старости, с которой не смогут, возможно, бороться даже озаренные восприятия, или от несчастного случая. Смерть… мы всегда держим ее в стороне, где-то подальше, но от этого она не становится менее реальной и угрожающей. И вот что если суметь собрать в кулак свою волю или что там, и после смерти не исчезнуть, не раствориться в небытии, а перенести свое сознание в новое тело? Я не могу сказать, что и раньше об этом не фантазировал, конечно фантазировал, но сейчас, когда смерть ребят снова как бы ожила для меня, снова как бы стала реальностью в связи с тем, что сейчас это переживает Сага… и вот я понимаю, что по сути непонятно что держит меня и не позволяет приступить к экспериментам… страх поражения? Страх потерять кучу времени в бесплодных усилиях и потом сдаться? И тогда уже я не смогу воспринимать смерть с некоторой долей отстраненности, что ли, поскольку верю, что в любой момент могу устроить штурм, ведь штурм уже был устроен и уже провалился. То есть получается, что меня сдерживает в борьбе со смертью именно страх смерти.

Пока я так рассуждал вслух, информатор просто был рядом, слушая, не вмешиваясь, лишь иногда поправляя, когда я делал какие-то ошибки в умозаключениях или упускал что-то важное из внимания. Это был очень, очень приятный и действенный способ содействия в общении, когда тебя не тянут вперед за уши, как морковку за ботву, но поправляют в случае очевидных ошибок, чтобы ты мог продолжать рассуждать дальше. Это как если бы кто-то бежал рядом с тобой, когда ты учишься ездить на велосипеде, и вмешивался, поддерживая тебя, лишь тогда, когда ты уже готов был упасть в результате ошибки и невнимательности.

- Я чувствую, что Марс засосал меня немножко, - произнес я спустя минуту молчания после того, как выговорился насчет смерти и прочего. – Я занимаюсь им больше, чем на самом деле мне необходимо, чтобы чувствовать максимальную насыщенность от этого вида деятельности. И действительно, когда я совершаю усилие для того, чтобы остановить какую-то деятельность, которая уже явно не усиливает мою насыщенность, я испытываю некоторые спазмы. Это все есть, да. Но как мне кажется, я все-таки двигаюсь в направлении большей свободы от всего этого. Я выдираю свои когти из этой липкой массы слепой привязанности. Я даже не стал продвигать несколько проектов, которые считал довольно важными для Марса, и которыми никто другой не занялся. Была вот эта параноидальная спазматическая сцепленность, когда я чуть ли не начал насиловать себя, но все-таки остановился. Да, этих проектов не будет сейчас или не будет никогда, но Марс – не мое дитя, которое я беззаветно и слепо охаживаю, как ебанутая мамаша. Ты верно сказал, что я вышел за пределы многих замкнутых кругов: круг семьи, круг изучения физики, круг занятия дайвингом или альпинизмом, круг бизнеса и политики, куда я чуть было не вляпался, но кажется вовремя отошел в сторону, ограничиваясь только самым необходимым, не утонув в бесчисленных норах… каждый вид деятельности человека, каждый способ получения удовольствий – он же неисчерпаем. Абсолютно неисчерпаем. И каждый становится, таким образом, черной дырой, если ты позволишь себе утонуть там с головой. Можно ли дойти до какого-то конца в физике или математике или изучения языков или в генетике? Чем больше ты изучаешь, чем больше знаешь, тем больше соприкасаешься с непознанным, тем больше открывается нового, и ты уже никогда не сможешь хотя бы оставаться на месте, даже если бежишь со всех ног. Это Кэрролл грезил о том, что можно было бы хотя бы остаться на месте, если бежать со всех ног. Если бы он жил в двадцать первом веке, он бы, наверное, понял бы, что и это невозможно. Ты всегда будешь только отставать, и чем дальше тем безнадежней, что имеет, на самом деле, единственное решение – предельно узкая специализация, то есть по сути – полная лоботомия и кастрация. Для того, чтобы успеть все, чтобы быть всегда на переднем крае познания, ты должен отрезать от себя все, совсем все. В девятнадцатом веке ты мог удовольствоваться тем, что отрезал от себя философию и юриспруденцию, оставляя физику и химию. К концу девятнадцатого века быть химиком и физиком одновременного было уже почти невозможно. К середине двадцатого – невозможно было просто «быть физиком», тебе необходимо было четко обозначит специализацию. К концу двадцатого века стало невозможным уже и это. К началу двадцать первого процесс стал уже валиться в штопор, и ты не мог уже быть, скажем, специалистом в области теории струн – ты мог бы лишь выбрать одно из пятидесяти перспективных направлений развития этой теории и заниматься только этим, и когда спустя двадцать лет окажется, что к реальности отношение имеет пятьдесят первая? Ты оказываешься на помойке, потому что тебе уже не успеть в ней разобраться. Да и сам процесс вот этой тотальной кастрации, это же настоящий кошмар. Наука пришла к своему концу. Слишком много ученых, слишком много исследований, слишком стремительно природа открывает свои тайны, и это убило науку и убило ученых. Инфляция открытий убивает и науку, и ученых. Но это ведь живой процесс, типа рыночного? Чем более человек хочет получать удовольствие от жизни, тем в большей степени он захочет быть живым, тем более для него будет неприемлема самокастрация, и наука затормозит, приостановится, и снова станет возможно заниматься ей с удовольствием, будучи широкообразованным человеком, а не придатком к ускорителю, присосавшимся к бесконечному потоку публикаций. Ну и потом, все-таки продолжительность жизни должна как-то постепенно расти. Ведь сейчас люди живут пиздец какой убогой, ублюдочной жизнью, так что в шестьдесят это уже развалюха. Если человек, вернувшись к понимаю того, что он прежде всего человек и хочет быть счастливым, возьмет на вооружение селекцию восприятий, и если его период активной творческой жизни будет составлять сто, сто двадцать лет…

- У тебя довольно скромные запросы, - рассмеялся информатор. – Сто двадцать лет…

- Да, в самом деле. Сейчас, на фоне того, как люди миллиардами дохнут в восемьдесят, даже сто двадцать мне кажется каким-то мощным прорывом, особенно если речь идет не о том, что кто-то там дотлевает в дряхлости и маразме, а именно сто двадцать лет насыщенной, активной созидательной жизни… хотя вот передо мной есть Фриц, например, или Эмили… насчет тебя я не знаю:), но вот их примеры есть. Их мало, и поэтому всегда можно списать на какой-то глюк природы. Но вообще я не боюсь старости, кстати. Когда я вспоминаю, что мне сейчас уже вот столько-то лет, то возникает лишь спортивный интерес и предвкушение. И жажда борьбы со смертью. Каким я буду через десять лет? Через двадцать? Пятьдесят? Даже каждый новый прожитый мною год не усиливает страха будущего, а скорее придает нового упорства и предвкушения. Но это пока. А что будет, когда мне будет сто или сто двадцать, когда каждый прожитый день будет уже восприниматься как нечто удивительное, почти что противоречащее нашим представлениям о законах природы? Не начнет ли меня убивать слепая уверенность в том, что люди столько не живут? Так что… к тому времени я должен уже подойти не в таком состоянии, как сейчас. Я должен уже буду иметь в руках что-то существенное, определенное… ну я надеюсь, что так и будет, ведь практически каждые десять лет проживаются как жизнь. Каким я был десять лет назад? Это же пиздец какой-то, каким я был тупым. А двадцать? Кажется, что это пропасть между мною-теперешним и мною, каким я был двадцать лет назад. Пропасть просто непреодолимая, невозможная. Но ведь она преодолелась! А я при этом не совершал чего-то такого эпохального и героического – просто искал свои радостные желания, просто следовал своим интересам, просто жил насыщенной жизнью, более или менее активно и последовательно боролся с деструктивными привычками и слепыми уверенностями… я бы сказал, что это было-таки мягкое, спокойное продвижение вперед, а ведь я становлюсь все более развитым человеком со все большими возможностями. И значит – как далеко я уйду спустя еще десять лет? Все-таки это невероятно охуенно – медленно, шаг за шагом двигаться вперед. И значит… прощай, Марс, так что ли?:)

- Тебе виднее. Может и «прощай», а может еще несколько лет ты тут покрутишься в этой каше, решая интересные вопросы, ну и потом, почему обязательно «прощай»? Ты можешь просто ограничиться самым интересным. Ты ведь продолжаешь и изучать свои науки, и учить свои языки, и трахаться, и бегать, тренировать мышцы, жрать… на самом деле, время, которое ты тратишь на основную массу своих интересов, не так уж значительно. Ты можешь потрахаться лишь раз в день, а то и раз в два или три дня, и при этом у тебя не будет такого чувства, что ты что-то недополучил, верно?

- Верно.

- А если бы в двадцать лет тебе кто-то сказал бы, что в будущем ты будешь трахаться так редко, ты бы разрыдался, наверное, от чувства потери.

- Возможно. Да, скорее всего. Это потому, что я постарел и стал импотентом, сейчас меня это и устраивает?:)

- Ты сам знаешь, что нет. Тебя это устраивает, потому что сейчас пик твоего интереса приходится на другое, а опыта секса у тебя настолько много, что теперь ты стал гурманом, и ты выбираешь получать изысканное сильное сексуальное удовольствие ровно столько, сколько его хочется вместо того, чтобы в припадке гиперкомпенсации прыгать на все, что движется. Так что и Марсом ты сможешь заниматься сколько угодно, просто это «сколько угодно» будет не тем, что сейчас. Это не подавление интересов, это их естественное развитие, эволюция. Так происходит со всем, что тебя когда-либо интересовало, увлекало, дарило полноту жизни. И так будет. И чем яснее ты это понимаешь, тем более гладко проходят эти процессы смены направлений, без форсирований и залипаний.

- Каждая такая смена… это целая эпоха, - пробормотал я, снова погружаясь в свои воспоминания. – Эпоха в моей жизни. А между ними – длинные… длинные периоды неопределенности, когда что-то новое только пробуждается, нащупывает пути, когда выбор еще не сделан.

- Единая цель требует определенного времени на то, чтобы сформироваться, - согласился он. – И этот период междувластия тоже необходимо научиться переживать спокойно, без панических приступов и аллергических психопатических реакций типа «ой вдруг это старость» или «ой как же я теперь, на распутье». Единая цель… обычно у нее период лет в десять, я думаю.

- У меня тоже так же, кажется. Десять лет. Да, наверное. Можно назвать это «квантом» смысла человеческой жизни. Если спустя десять лет твоя единая цель не сменилась, значит, видимо, тебя что-то притормаживает. Ну то есть если даже формально цель остается той же самой, то за десять лет в любом случае изменится ее глубинное содержание, ее суть, если ты именно развиваешься. Хотя вот тут еще как посчитать… вот сколько я занимаюсь Марсом? Ну почти три года – это определенно, когда началась новая эпоха активной колонизации. А пятнадцать лет до этого? Я скорее просто жил тут, понимая, что моих ресурсов не хватит ни на какую колонизацию, и занимался в общем-то не Марсом, а самообразованием, самокопанием.

- Колонизация Марса, это скорее увлечение, чем стратегическое направление твоего личного развития. Построить цивилизацию – интересно, безусловно, и особенно если ты ее строишь на совершенно новых, революционно новых принципах, но все-таки это больше внешнее, которое хоть и затрагивает тебя очень глубоко, но все-таки это внешнее. Оно влияет на тебя, но не является направлением собственной эволюции. Так что можно, наверное, сказать, что период твоей робинзонады на Марсе и был таким этапом, который затянулся лишь в связи с объективными обстоятельствами, а теперь тебе становится тесно, разве нет?

- Похоже на то.

- Поэтому строить свою цивилизацию ты можешь еще хоть сто лет, оказывая свое влияния легкими мазками, короткими прикосновениями кисти мастера, но это не может наполнять твою жизнь. Это не может стать сутью очередного периода твоей личной эволюции. Для этого ты должен найти какое-то направление внутри себя. Что-то такое, что будет иметь непреодолимую притягательность, что возродит в тебе заново твое упорство и устремленность, что позволит тебе чувствовать себя вновь рождающимся, не меньше. И если сейчас у тебя нет ясности, если сейчас ты на распутье, то отдавай себе в этом отчет. Это сильно поможет, поверь мне. Просто отдавай себе отчет в том, что ты в поиске того, что захватит тебя целиком, что приведет к твоему перерождению. Отдавай себе в этом отчет, и ты не залипнешь в этом лимбе слишком надолго. А насчет селекции… я бы поубавил твой оптимизм, Макс:) Какая нахуй селекция? Уже сто пятьдесят лет все, кому не лень, упрекают Фрейда за то, что он подводил психологическую основу под практически всякое заболевание, включая аллергию и астму. И только сейчас наука вроде бы подходит к тому, что это ведь так и есть! Что психика имеет грандиозное влияние на иммунитет, который, в свою очередь, и содержит все переключатели ко всем болезням. И уж конечно Фрейда обсирают полтора века все, кому не лень, потому что у него, видите ли, «все крутится вокруг секса». Но ведь любому здравомыслящему человеку ясно, что грандиозное, преступное, поражающее своими масштабами и жестокостью сексуальное подавление, начинающееся с самого раннего детства - самый мощный источник всех деструктивных явлений в психике человека. Так что… человечество еще не дозрело даже до Фрейда. А чтобы оно дозрело до Селекции… подождать придется лет двести, я думаю… так что запасайся попкорном:)

- Мир, в котором принципы селекции восприятий воспринимаются, как нечто естественное… это нечто за пределами фантазий, - согласился я. – Это нечто такое, что я не могу себе представить ни в каком будущем, которое будет у меня лично.

- Да, может и так. Может это случится уже после нас. Моя жизнь касается лишь меня самого, в любом случае, так что я рыдать по этому поводу не планирую.

Неожиданно он развернулся и просто ушел. Ну что… по сравнению с ним мы тут все погрязли в ритуалах, кстати, и не очень-то это замечаем. Мало-помалу, ритуалы имеют свойство проникать в общество, где дружественность высока, а степень трезвости недостаточна. Даже я, человек, который имеет тут репутацию человека, свободного от ритуалов, так вот не делаю, и если бы это я сейчас уходил от кого-то, я все равно изобразил бы какую-нибудь мимику, пусть даже минимальную, означающую «я закончил и ухожу». Мелочь. Но в мелочах кроется дьявол? «В лимбе»:) Смешно…


Глава 35.


- Послушайте, я ведь совсем не против комиксов. Нет, отчего же. Я всеми руками «за». Пусть будут комиксы. Пусть будут читающие их запоем люди, взрослые и дети, пусть будут истинные их ценители, да ради бога. Я всеми фибрами своих жабр поддерживаю возможность каждому получать те удовольствия, на влечение к которым его облекли или генетические, или культурные особенности, если, конечно, дело не доходит до явного варварства. В этом смысле я считаю, что привязанность к чтению современных комиксов – достаточно безобидная разновидность умопомешательства, чего нельзя сказать о комиксах прежних веков, которые были изобретены так давно, что успели приобрести статус «священных писаний» и превратиться в ядовитую смесь ханжества, ненависти к жизни и презрения ко всякому удовольствию…

Подойдя к Клэр, я сел рядом с ней на полянке. Все-таки идея большого парка в Биверлэнде, это здорово, конечно, но похоже, что тут, на Пандоре, тоже надо построить что-то подобное. Этого зеленого уголка уже явно маловато на всех. Хочется построить что-нибудь помасштабнее.

- Это что за чудо такое?:) Вы решили превратить полянку в Гайд-парк?

- Сама не знаю пока, что за чудо. Русский, кстати. Откуда-то из Сибири. Работает на Siemens, занимается оценкой проекта «Большого Кольца».

- А… ну пусть оценивает… какие-то новости есть?

- По Кольцу?

- Да.

- Пока нет, обещают через неделю дать заключение.

- Ладно… а что это его тут понесло про комиксы?

- Ну он тут увидел Лисье, она значит вся такая воздушная, к поцелуям типа зовущая, его и примагнитило, а потом он увидел, что она листает комикс…

- Лисье листает комикс?

- Да, отстань, потом поймешь, ну вот он и решил высказался на тот счет, что это мол полная хуйня, а Лисье и показала ему свои зубки, а заодно и коготки, так что он теперь пытается выкарабкаться из задницы.

- И получается?

- Так себе.

- А где комиксы-то?

- Уже нету. Были и нету. Потом увидишь. А насчет парня, он вроде не дурак, но из бывшей России… они же все там слегка ебанутые, даже те, что нормальные. У каждого в голове собственная зона за колючей проволокой, и все, что они видят и слышат, они первым делом должны поместить либо внутрь зоны, либо вне, и если это вне, то оно автоматически является позорным и недостойным и заслуживает презрения, искоренения и никаких вопросов. Такое впечатление, что бывших русских не бывает.

- Трудно вытравить из себя зону, Клэр… трудно, даже если постараться. Это как клеймо на мозгу. У русских всегда дикие реакции на все, что не похоже на то, к чему они привыкли. Некоторые приучаются включать мозг и терпимость к инакомыслию, но большинство нет. Тут нужны поколения…

- … и конечно, будучи в некотором смысле представителем интеллигенции, ну в широком смысле этого слова, - продолжал сибиряк, - и сторонником личных свобод, не ущемляющих свободу других, я мог бы начать сейчас обличать тот великосветский шовинизм, с которым некоторые великодушно презирают любителей комиксов, но… всё же я не буду этого делать, так как опыт, этот судья всех наших разногласий, неопровержимо свидетельствует о неизбежном наступлении свирепой умственной нищеты у слишком истовых приверженцев столь пустопорожнего чтива.

- А я слишком истовый приверженец? – Поинтересовалась Лисье.

- Этого я не знаю, просто я говорю…

- Просто ты сменил тему, вот и все. Мы обсуждали вопрос о том, в самом ли деле чтение комиксов является признаком тупости, а ты перевел разговор на то, кем являются люди, которые ничего кроме комиксов не читают вовсе.

- Нет, просто я хотел осветить вопрос с разных сторон, ведь это важно, взглянуть…

- Важно не быть мудаком и следить за темой разговора, если ты говоришь с умным человеком, - перебила его Лисье.

- Эээ… ну причем тут «не быть мудаком»… Поверь же, во мне возникает порой неизъяснимое страдание во время созерцания этого гнилостного процесса в мозгах ценителей прекрасного в комиксах, но разве могу я позволить себе стать судьёй их влечений? Человеческая природа в каждом из нас порой так жестоко проявляет свою брутальность и категорическое несогласие с романтическими идеалами, навязываемыми нам благородной традицией.

- Так у меня в голове гнилостный процесс?

- Я же говорю, что не берусь быть судьей…

- Что за хуйня, Лисье, - я встал, и сибиряк прервался. – Этот человек работает на Siemens, как я понимаю. Что он делает тут?

- Я его привела… думала вместе погулять по парку.

- Ясно. Пусть он больше тут не гуляет, а занимается своей работой согласно контракту, ладно? Ты привела его в соответствии с правилами привода гостей на нашу внутреннюю территорию?

- Нет, Макс… мне показалось, что ничего страшного не случится.

- Страшного ничего и не случится, а неприятное случится и случилось. Нарушая установленные нами правила, ты выказываешь тем самым свой похуизм в отношении нас всех. Тебе в самом деле похуй на нас?

- Нет, Макс…

В глазах у нее появились слезы, и я решил дальше не давить.

- Хорошо. Лисье, эти правила установлены теми, кто тут живет, и не просто потому, что мы очень любим правила, а потому, что хотим для себя определенного комфорта. Не забывай, пожалуйста, что наш образ жизни очень существенно отличается от того, к чему привыкли обычные люди с Земли, тем более люди из третьих стран с довольно дикими представлениями.

- Я не понимаю, почему… - начал сибиряк.

- У нас тут секта, - перебил я его, с удовольствием наблюдая, как его глаза начали округляться и лицо стало менять философское выражение лица на враждебное.

- Ах вот оно что… то-то я вижу…

- Да, вот именно это ты и видишь. Секта. Злоебучая, между прочим. И тут все гомики. Ты же ненавидишь гомиков?

- Я… эээ… толерантен…

- Разумеется, чертовски толерантен, а теперь, пожалуйста, покинь территорию, находиться на которой ты не имеешь права без соблюдения определенных процедур согласно твоему контракту, между прочим.

- Но она пригласила меня…

- Это ее дело. А твое дело – не нарушать условия своего контракта. Формально я могу прямо сейчас потребовать у Siemens выслать тебя обратно на Землю, и как ты думаешь, с кого они стрясут неустойку и стоимость отправки сюда другого специалиста?

Сибиряк встал, отряхивая штаны и стараясь не встречаться ни с кем глазами.

- Пошли. – Бросила ему Лисье, и он, все так же пряча свой взгляд, проследовал за ней.

- Жестко ты с ней, - улыбаясь, но с укоризненной интонацией произнесла Клэр.

- Ничего. Пусть.

- Да пусть, конечно. Наивность имеет свои последствия. Вообще-то если бы ты не пришел, я бы вряд ли действовала бы мягче.

- Но ты же с самого начала видела, что он без карточки гостя, почему не выгнала его сразу?

- Выгнать всегда можно успеть. Раз уж это случилось, я хотела довести ситуацию до логического завершения, что и вышло очень удачно и быстро. Пошли, я тебе покажу еще одного гостя:)

- Что? Еще один сибиряк??

- Южанин:)

- Из благословенного Сомали?

- Пошли-пошли…

Ухватив мою руку, она потащила меня по направлению к «скалистым горам» - части парка, где посреди и вокруг скальной группы высотой в пять метров было несколько укромных уголков, и где мы сделали нечто вроде песчаного пляжа с деревянным настилом внутри скал, так как сидеть или лежать там на острых выступах было невозможно.

Подойдя к проходу, ведущему в центр скал, она остановилась и приложила палец к моим губам.

- Только тихо, Макс. Ты такой грозный, как дикий слон после этого русского… успокойся давай, не надо пугать это существо. Оно мелкое, пупсовое и с Маврикия.

- Мелкое и пупсовое меня устроит хоть с Маврикия, хоть с Мавритании.

- Ну вот… они прилетели вчерашним рейсом, и оно тут ходит, обнюхивается.

- Блин… собака что ли??

- Сам ты собака.

- И их много?

- Их двое. Дочка и ее щенка. Обе с Маврикия.

- Не собака, значит. А жаль. Когда прилетят собаки?

- Летят твои собаки… ну что, пошли.

Она втянула меня за собой, и моим глазам предстала девочка, в руках которой… был толстенный томик комиксов!

Я чуть не заржал от комичности ситуации, но сдержался, решив, что в самом деле не стоит пугать девочку, которая, видимо, искала уединения и нашла его тут, оставив Лисье разбираться с агрессором.

Мы прошли мимо нее и уселись у дальней скалы на расстоянии метра три от девочки. Она сделала какое-то движение, словно собиралась посмотреть на нас, но в последний момент передумала и продолжала с такой страстью вгрызаться в толстенный кирпич, что ей могли бы позавидовать первопоселенцы Маврикия, с не меньшей страстью вгрызавшихся в местные скалы, чтобы построить тут землю обетованную, и которым, впрочем, было бы гораздо легче прижиться на этом острове, если бы они своими же руками не уничтожили почти всю жизнь на нем – как растительную, так и животную. Ничего кроме отвращения и бессильной ярости не возникает, когда вспоминаешь предков живущих ныне на Маврикии людей, которые триста лет назад перебили не только всех местных гигантских черепах, но и огромных, ростом с мальчика (или, если угодно, с девочку) добродушных птиц-дронтов, иначе называемых «додо».

Первые голландцы, обосновавшиеся там, свидетельствовали, что этими дронтами остров буквально кишел, но увы, птицы оказались не в то время и не в том месте – они были настолько доверчивы и добродушны, что спокойно подходили к людям вплотную и готовы были с ними играться. И, оказывается, это было так смешно и забавно – со всего размаха долбануть дубиной по голове доверчивой и ласковой птицы, чтобы она свалилась замертво на землю. Даже не для того, чтобы ее зажарить и съесть, нет – просто для развлечения…

- Дронтов так и не смогли восстановить по ДНК, да? – Шепотом спросил я у Клэр.

- Насколько я знаю, нет.


Оставив в покое память о несчастных додо, я стал рассматривать девочку. Ростом она была как раз с вымершую птицу, хотя мне было трудно об этом судить наверняка, так как дронта я видел только в виде реконструированного чучела в местном музее, а девочка и вовсе была горизонтально ориентирована. Нет, я не пытаюсь сейчас быть корректным, имея в виду то, что она была жирной. Наоборот, тельце ее было очень клевым. Просто она полулежала-полусидела на настиле, и ее босые вытянутые ножки привлекли мое внимание и так же неудержимо захватили его в плен, как это случилось с незадачливой парочкой читателей сладостного рассказа о Ланчелоте. Последствия, впрочем, в моем случае были более благоприятными…


Так мы посидели, молча, минут пять, пока я пялился на ножки и на мордочку девочки, испытывая приливы нежности и чувства красоты. Время от времени она откладывала свою потрепанную книгу с комиксами в сторону и садилась, выпрямив спину и подобрав под себя лапки, пристально вглядываясь куда-то вперед, как будто там, перед ней, была не скала, а морская даль, с таким вниманием и такой сосредоточенностью, что мое внимание невольно отклеилось от ее лапок, будучи привлечено таким её необычным взглядом.

- Интересная девочка, - прошептал я Клэр на ухо. – Хочу такую:)

- Я знала, что она тебе понравится.

- Но почему с Маврикия, а не из Пингвинии? Они не прошли тестовый период на острове? Ну с девочкой понятно, в таком возрасте и с такой мордочкой ее сразу можно брать, а что с ее щенкой?

- Она тебе понравится тоже. Не бойся, не дураки выбирали. Ларс свое дело знает.

- Ну ладно… Ларс и в самом деле знает…

Интересно, о чем может думать такая мелкая девочка, что делает ее лицо таким… прекрасным, да, именно прекрасным, и близким? Конечно, дорисовать мелкую красивую пупсу – дело нехитрое, и я всегда обладал невероятно развитой способностью к этому захватывающему занятию, привнесшему в мою жизнь столько разочарований, что это чуть было не превратило меня в циника, но к счастью, я раньше успел поумнеть. Я никогда не был также ни столпником, ни аскетом, и с радостью предавался своему счастью дорисовывать чудесное в плоском, несмотря на все преследующие меня раз за разом разочарования, но ведь именно так получаем мы бесценный жизненный опыт, от которого нас с самого раннего детства изо всех сил пытаются избавить родители и прочие наставники, становясь нашими вольными и невольными палачами в своей безумствующей и мрачной страсти насильственного осчастливливания.

Наконец девочка словно осмелела и повернула голову в нашу сторону. Сначала она посмотрела в глаза Клэр, и ее голова немного склонилась, совсем чуть-чуть, что выдавало ее удивление, а потом перевела взгляд на меня. Я смотрел на нее, а она на меня. Вот и все, но это было чертовски знакомо. Да, конечно это очень знакомо. Это то же самое, что я испытывал, когда мы с Машей смотрели друг другу в глаза в наш первый момент знакомства. Эффект мгновенного узнавания и полного приятия. Из этой девочки вырастет человек, это точно. Приятно знать это наверняка. Приятно просто знать это и не суетиться, не бросаться тут же начать ей «помогать».

Я вспомнил и не торопясь, с удовольствием повторил про себя одну из моих любимых цитат – из Писарева: «это свойство моей натуры, может быть, очень дурно, но для меня оно во многих случаях было чрезвычайно полезно. Всякий раз, как я с добродетельным жаром думал посвятить себя какой-нибудь кретинизирующей деятельности, неумолимый демон умственного эпикуреизма насильно вырывал у меня работу из рук и деспотически сопротивлялся моему добросовестному стремлению поглупеть.»

Приятно испытывать чувство доверия. И приятно испытывать чувство свободы от навязчивого желания тут же начать какую-нибудь «полезную» деятельность. Для таких людей, как она, само пребывание, сам процесс вот такого впитывания впечатлений «полезен» сам по себе. Человек растет не тогда, когда накапливает результаты деятельности, а когда наступает пауза и вслед за ней - время тихого и молчаливого созревания, вызревания самой человеческой сути. Так что она сама разберется в том, когда и что ей от меня или кого-то еще надо. Все, что я могу для нее сделать, это идти ей навстречу, но не забегать вперед. Приятно испытывать к ней доверие, и приятно чувствовать, что и ей приятно вот так молча смотреть мне в глаза.

- Она в тебя влюбилась, сто процентов:) – прошептала мне на ухо Клэр. – Могло ли быть иначе?

Я и хотел что-то ответить ласковое или остроумное, но продолжать смотреть в глаза девочки хотелось больше.

- Пойдем.

Я встал и вышел из этого миниатюрного скального цирка, и Клэр вышла следом.

- Всему свое время? – Спросила она.

Я молча кивнул.

- Но главное ведь уже произошло, да?

Я снова кивнул, обернулся, притянул к себе и поцеловал ее в пухлые губки.

- Никуда она от меня не денется. Когда почувствует, что ей от меня что-то надо, то придет.

- Думаю, твоим мелким пупсам будет с ней интересно.

- Ну скорее всего, да. Детей ведь у нас почти что и нет. Ким влил свежую струю, но этого мало. Так что клево, что она прилетела. Как ее зовут?

- Жюстьен.

- Ого.

- Ну а что ты хочешь:) Нормальное креольское имя.

- Ну ладно, посмотрим. Я думаю, пупсы быстро укоротят эту напыщенную прелесть:)

- Что-нибудь вроде Жю?

- Жу. Жучка, вот.

- Прикольно. Ты намекни им…

- Я намекну, намекну… постоянно столько новых людей. И каждый из них – личность.

- Ну это же круто?

- Круто, но у меня иногда начинает накапливаться такое же чувство, которое возникает, когда понимаешь, что невозможно успеть прочесть все книги, облазить все горы на Земле и Марсе… интересно, что мир для свободного человека открывается с такой интенсивностью, что у этой свободы начинает обнаруживаться вот этот горьковатый привкус неисчерпаемости. Никогда тебе всего не охватить, не впитать. И не только всего, но даже и малой части. Все эти люди… ведь с каждым рейсом прибывают десятки новых людей, и раньше я как-то успевал с каждым познакомиться, пообщаться, почувствовать, а теперь я все чаще встречаю тут приятных, красивых, умных людей, с которыми совершенно не знаком и, возможно, уже может даже и не познакомлюсь, потому что на следующем корабле прибудет новая группа, а потом еще и еще… все-таки как сильно все изменило то, что теперь у нас начали летать корабли на магнитоплазмодинамических двигателях! По сравнению с ионными - все равно что доплыть из Европы до Америки не на паруснике, а на катере на подводных крыльях!

- Магнитоплазмодинамический двигатель – это охуенно, хотя произносить замучаешься. Но ты не грусти, Макс. Все-таки пока что мы выбираем ресурс Пингвинии, поэтому кажется, что все так быстро. На самом деле Пингвиния ведь не может обезлюдеть, многие останутся там или прилетят существенно позже, а приток новых людей на самом деле совсем не такой стремительный, как тебе тут может показаться. Два фильтра так сказать. Сначала человек обкатывается в группах Ларса, потом, если все ОК, он как правило прибывает в Пингвинию и живет там… так что боюсь, скоро поток переселенцев если не иссякнет, то превратится в ручеек, и у тебя еще будет время тут со всеми перезнакомиться:)

- Ладно, ты меня успокоила. Теперь, пожалуй, не буду напиваться сегодня… пойду я.

- На Кольцо?

- Да… но я туда ввязываться уже не буду, это точно. Сами разберутся. Главное, что покажут расчеты в принципе. Если в принципе это возможно и технически и финансово, значит сделаем. Постепенно.

- Да пора уж. Как-то немного жалко смотреть на нашу чахлую травку, которая жмется к стенкам обрывов, прикрываясь ими от излучения. Надо помочь травке, потому что похоже, что без магнитного поля тут у нас будут проблемы с терраформированием.

- Ну… - я пожал плечами, - поживем, увидим, что нам насчитают инженеры.

Я отметил, что не смог просто уйти, а сделал какой-то прощальный жест. Ритуалы, твою мать…

Идея Большого Кольца обещала стать самым грандиозным проектом за всю историю освоения Марса. Суть его очень проста, а вот техническое исполнение очень непросто. Поскольку ядро Марса уже не вращается относительно тела планеты, надо «всего лишь» обернуть Марс по экватору сверхпроводящей лентой и пусть по ней достаточно сильный ток. Пустить ток – не проблема, это всего лишь еще одна атомная электростанция, а ее мы так и так уже строим на тяжелой воде, ведь дейтерия в марсианском льду в пять раз больше, чем в земном, и урана тут более чем достаточно, так что выбор очевиден. Изготовить ленту из сверхпроводника длиной в двадцать одну тысячу километров – само по себе тоже большой проблемой не является, тем более что тут у нас есть уже все для того, чтобы изготавливать ее на месте. Проложить эту ленту по экватору… вот это задачка не для слабых духом:) И все же принципиальных проблем нет и тут.


Главное – это охлаждение. Необходимо обернуть ленту в своего рода шланг, в котором жидкая смесь гелия и чего-то там еще будет поддерживать температуру ленты в таком диапазоне, чтобы она оставалась сверхпроводящей. Вот это будет непросто. И необходимо предусмотреть возможность быстрого аварийного латания дырок в каком-то сегменте всей этой конструкции, так что если метеорит врежется прямо в нее, магнитное поле не исчезнет слишком надолго, подвергая опасности жизнь на Марсе. В целом проект разбивался на множество этапов, и примерно спустя неделю мы уже узнаем в точности, возможно ли это технически и сколько это будет стоить. И если по стоимости мы такой проект сами не потянем, что скорее всего и будет, то можно привлечь корпорации, но надо что-то будет дать им взамен. Например можно продать им доли в месторождениях. Или долгосрочную аренду территорий, но они потребуют очень длительных сроков, ведь это Марс, и вложения в инфраструктуру огромны… и вот этого не хочется. Совершенно не хочется, чтобы тут поселились люди, которые нам не нужны, потому что какое-то перемешивание все равно так или иначе начнется, и мне совершенно не улыбается эта перспектива нашествия варваров. Нет, Марс не должен подвергнуться нашествию. Если уж тут и организовывать какие-то долговременные поселения для корпораций, я думаю, что мы уж как-нибудь решим вопрос их изоляции. Сейчас ведь это получается нормально, и вопрос лишь в масштабах. Но систему безопасности придется уже развивать всерьез… ну это все решаемо. И если у Марса появится собственное магнитное поле, как на Земле… вот это будет прыжок вперед. Это будет просто огромный шаг. Растительность мгновенно распространится по всей планете, появится почва, появится кислород… в общем, процесс пойдет. А вот Пандору, кстати, придется переносить наверх, потому что в долинах Маринера рано или поздно будет море. Ну это тоже не проблема. И китам, псинам и динозаврам придется привыкать к новому миру, ведь уровень океана поднимется километров так на шесть-семь, им придется мигрировать наверх, и сохранятся ли те условия, которые сейчас помогают им выживать? Не исключено, что придется им помогать… но это все очень и очень нескоро. Так далеко заглядывать вперед как-то лишено смысла. Ну и потом, планы могут еще сто раз измениться, как это всегда и бывает по мере того, как фантазии и прожекты входят в соприкосновение с грубой реальностью.

Войдя в свою конуру, я уселся за стол, нацепил наушники и включил музыку. Надо постепенно снижать градус всей этой лихорадочной деятельности. Это совершенно точно. Будет мое будущее связано с экспериментами информатора или нет, но так или иначе, этот этап моей жизни необходимо постепенно сворачивать, это ясно. Да он ведь так и так сворачивается. Ну и надо быть готовым к тому, что какое-то время придется бултыхаться в «лимбе» неопределенности, но ведь этот период вряд ли можно как-то проскочить, не перепрожив его. Может ли новое содержание жизни органически и естественно вырасти прямо в процессе предыдущего этапа? Наверное, так оно и будет, но не в том случае, если этот предыдущий этап бурлит идеями, кипит деятельностью. То есть, видимо, сначала я должен отойти в сторону настолько, чтобы стать эдаким марсианским Уолденом, и вот в этой относительной тишине, в спокойном и плавном течении событий и сможет что-то выкристаллизоваться. Да… что-то эта тема отхода в сторону стала доминировать в моем внутреннем диалоге. Значит, пора предпринимать какие-то шаги. Есть облегчение при мысли об этом? Или тревожность? Облегчение, кстати, есть. Значит, пора. Трудно все равно будет, но дальше оттягивать уже просто некуда. Просто каждый раз, когда я сам во что-то захочу ввязаться, нужно притормаживать, делать паузу и думать – в самом ли деле у меня есть живой энтузиазм, или это уже просто привычка испытывать его, когда дело касается знакомых материй?

Интересно…

Я набрал Хидэки, и на видеофоне появилась его сонная физиономия.

- Спишь?? В такое время?

- Ну так… засиделся до двух ночи…

- А… я понимаю, понимаю…

Неожиданно на меня напал смех, и я заржал прямо в лицо изумленному физику.

- Ты что, Макс? Завезли мартини, что ли? А я и не знал.

- Мартини, кстати, в самом деле завезли, но дело не в этом… просто я смотрю на тебя и узнаю в этой физиономии себя самого.

- Макс… чем ты там надышался? Мою узкоглазую морду принять за свою…

- Просто очень интересно, Хидэки, я прав? Ну вот все это… создание валюты, распределенной бюджетной системы… да?

- Чертовски интересно, Макс.

- Ну и отлично. Я рад, что ты так увлечен. Интересы… знаешь, это прекрасно, прекрасно! Честное слово!

- Бешеный ты какой-то… что тебе надо-то от меня?

- А, точно, совершенно забыл. Хидэки, а какого черта ты свалил из Японии? Ведь чтобы японец или кореец покинули свою обожаемую родину, должны быть какие-то серьезные причины. Вы же там все психи, и для японца эмигрировать - это ведь очень серьезный поступок, совсем не то же самое, что европейцу уехать в Австралию или американцу в Швецию.

- Чего это ты вдруг?

- Ну так… так почему?

- Я думаю, тебе трудно будет это понять.

- Ну я постараюсь.

- Но дело в том, что я и сам это не очень-то понимаю…

- А… тогда другое дело… Но ведь было что-то, какое-то событие, какой-то…

- Вообще-то было, но я не уверен, что можно однозначно сказать, что это событие было именно причиной. Это как лавина – копится, копится…

- И что за событие?

- Я жил в Осаке, и у моей двоюродной сестры была дочка. И школа, в которую она ходила, была как раз рядом с моим домом. И вот как-то я сижу, ну занимаюсь своими делами, рассчитываю что-то, и вдруг кто-то как сумасшедший рвется ко мне в дом. Я думаю – звонить в полицию или открыть, подошел к двери, смотрю – дочка сестры! Открываю, а она мимо меня проносится, как вихрь, и в туалет. Через пять минут выходит оттуда с таким видом, словно она не из туалета, а из Бухенвальда – замученное лицо, набухшие глаза, видимо еще и поплакать успела.

- И что же с ней случилось?

- Я думаю, ты даже и не поверишь, Макс.

- Ничего, постараюсь.

- Ну я, во всяком случае, не поверил поначалу. Оказалось, что несколько дней назад решением властей города Осака всем школьникам во всех государственных школах твердо и бескомпромиссно было запрещено в стенах школы… догадайся что.

- Курить?

- Ха. Ты что… курить в школе…

- Пить спиртное?

- Ну да…

- Ругаться матом? Целоваться?

- Никогда не догадаешься, и не пытайся. Представь себе, что им было запрещено ходить в туалет по-большому, так сказать. По замыслу этих государственных мужей, нравы стали падать и было решено вернуться к старым добрым правилам – оказывается, это уродство уже было в начале двадцать первого века. Дети должны прокакиваться дома перед занятиями. А если с утра не получится, и захочется прямо, о ужас, на перемене? «Пусть воспитывают свой дух и терпят», решили эти потомки самураев.

- Это ты серьезно?

- Совершенно. Я сначала не поверил, позвонил сестре и она подтвердила, что так и есть. Я просто сидел оглушенный, а потом позвонил еще раз и спросил – как она к этому относится, что собирается предпринять? И она ответила, что раз так решили, то так и будет, и что не следует приучать детей сомневаться в решениях властей, так как это не способствует формированию твердого характера. И ты представляешь – никто не стал возражать. Ну или почти никто, не знаю. И вот это стало последней каплей. У меня были предложения, и спустя месяц меня уже в этой стране не было.

- Прикольная история… ладно, Хидэки, ты там береги себя, спи по ночам-то.

И зачем я ему позвонил? На кой черт мне надо было знать, почему он свалил из Японии? Хотя, кажется понятно – просто интересно было послушать истории людей, которые когда-то с чем-то порвали, резко изменили свою жизнь. Зачем? Это же совершенно разное… хуйней я занимаюсь, Хидэки прав.

Загорелся значок вызова – теперь уже кто-то рвется по мою душу. Коос, ему то что? А может меня просто нету? Ну гуляю еще… ну что он, не сможет без меня решить какой-то вопрос? Фигня, конечно сможет. Важные вопросы решаются все-равно не в случайном разговоре между делом, да и специалистов хватает. А неважный вопрос подождет день, а то и два. А то и неделю. А то и сам как-нибудь решится. Когда в какой-то бесконечно прошлой жизни у меня был бизнес в дикой России, где само слово «бизнес» было синонимом слов «проблема», «наезд» и «ща настанет пиздец», мой партнер – более старший и опытный, научил меня одному простому правилу: если возникает проблема, не бросайся ее решать, дай ей отлежаться. И в самом деле, многие проблемы в результате такого «отлёживания» сами собой как-то рассасывались. Проблема была лишь в том, что другую часть проблем надо было бросаться решать немедленно и любой ценой, и в искусстве отделить один тип проблем от другого и состояла мудрость ведения бизнеса. Кто этому научиться не мог, тот не выживал.

Значок вызова погас и я удовлетворенно хмыкнул. Похоже, это как раз тот случай, когда все отлично решится и без меня.

Откинувшись на спинку кресла, я прикрыл глаза и стал вспоминать свои первые шаги в российском бизнесе. Это была эпопея… Не помню, кому и при каких обстоятельствах пришла в голову мысль о том, что на спортивных соревнованиях в молодой перестроечной России совершенно нет флагов. Ну тех, которыми болельщики могли бы махать во время матча. Денег у нас не было вообще, ну то есть совсем, и мы каким-то образом достали в долг деревянные палочки, наскребли денег на рулон ткани с российскими цветами, и посидели несколько вечером, паяльником раскраивая ткань, оборачивая ее вокруг палочек и присобачивая канцелярскими кнопками.

А потом вылезли в жуткий мороз на улицу, устали перед зданием спортцентра ЦСКА и стали продавать свое творение. Я не верил вообще в то, что у меня кто-то что-то может купить. Я просто не мог себе вообразить, что такое в самом деле может сработать, чтобы купить материалов на копейку и продать за рубль. Это могло случиться с кем-то на Диком Западе или на Клондайке, но вот прямо-таки у меня?? У недавнего еще советского студента, который мог месяц прожить на стипендию в сорок рублей?

И я просто не верил свои глазам, когда эти несчастные флажки один за другим расхватывались болельщиками, прущими на матч. Мы распродали все, что принесли, и заработали себе месяца так на три жизни. Это было невероятно. И конечно, мы купили чертову кучу этих палочек и ткани, сидели целую неделю и настрогали какое-то нереальное количество флажков, пришли на следующий матч… и тут нас ждало ужасное разочарование! У нас были конкуренты! Уж не знаю, как так получилось, что в прошлый раз их не было. Что-то где-то видимо так срослось в глубинах судьбы. И это были не просто конкуренты, а такие, против которых нам было не пойти. У них были изумительного качества флаги, большие и маленькие. И нам оставалось лишь смотреть, как наши фантазии растворяются в морозном воздухе. И если бы не мой друг, который впоследствии и стал моим партнером, на этом мой бизнес, наверное, и прекратил бы свое существование, но он был человеком настырным и любопытным, поэтому он совершил немыслимое по моим представлениям: он пошел… знакомиться с конкурентами! Самые качественные флаги были у какого-то медведеобразного мужика, к нему он и сунулся.

Вернувшись он рассказал, что мужик тот имеет собственную мастерскую и может изготавливать не просто жалкие трехцветные флаги, а самые что ни на есть настоящие фирменные флаги с любым рисунком, и делал он это каким-то методом шелкографии. Возможность делать флаги с любым рисунком потрясла мое воображение, и я понял, что мы проиграли заслуженно. Все-таки, это был профессионал, со своей мастерской! Фраза «своя мастерская» тоже звучала для меня как магическое заклинание.

Как мне ни показалось странным, мой партнер был вполне доволен результатами своих переговоров, ну хотя бы потому, что он вообще был человек уже тертый и всегда имел запасные варианты, которых у меня, увы, не было. Но зато мне пришла в голову прикольная мысль. А что, если пойти к одному нашему знакомому в офис и воспользоваться чудо-аппаратом, который он, будучи богатеньким буратино, у себя имел – факсом! И что если разослать по факсам в офисы разных фирм листочек с предложением изготавливать фирменные флаги? Номера факсов можно было взять из книжного справочника, и партнер настоял, чтобы в нашей рассылке был сразу четко указана ценовая таблица. За ночь я разослал штук восемьдесят факсов. И через два дня мы получили звонок. Нас приглашали на встречу, чтобы разместить у нас заказ. И не куда-то там, а в официальное представительство японской компании, производящей рации! Солиднее некуда.

Прибыв в офис, мы почувствовали себя несколько неуютно среди официозной мебели и дорогих костюмов. Но мы ведь кто? Мы – мастера, ремесленники, нам сам бог типа велел в промасленных халатах быть. Видимо, так думали и наши клиенты, поскольку раньше и они никогда в глаза не видели изготовителей флагов.

Нам вынесли образец, и мое сердце упало. Это был чудесный, белоснежный флаг, логотип на котором был не просто напечатан. Он был выпуклый! Красотища невероятная. И очень грустно, потому что понятно, что такие вещи можно делать только в Японии. И когда нас спросили, способны ли мы сделать точно такие же, я открыл рот и уверенно сказал, что да, мы такие легко сделаем, без проблем!

Двадцать штук, - провозгласил менеджер, полез в сейф и выдал нам наличными две тысячи долларов. Без расписок. Без договора. Это была перестройка. А жили мы на тридцать долларов в месяц каждый. Тридцать. А тут – две тысячи. Долларов! Такой кучи денег я никогда в своей жизни не видал и близко.

По пути домой мы хранили молчание. Говорить было не о чем. Это было в чистое виде сумасшествие. Кажется, мы даже попробовали что-то такое чернилами изобразить на куске ткани, ну серьезно! Что из этого получилось, легко представит тот, кто видел «сеятеля». Но мы были честными, черт возьми, и предложение перестать корячиться и вернуть деньги обратно, пусть и с позором, уже готово было сорваться с наших губ.

И тут мы вспомнили про медведя. Ну чем черт не шутит, а вдруг? Может он хотя бы знает, где в России такое можно сделать? И мы ему звоним. И он сам, сам может делать такие флаги. Эта технология называется «вспенка»! Почему раньше не говорил? Так мы не спрашивали! Каждый флаг он оценил в двадцать долларов. Спустя две недели мы получили всю партию, и это были в точности такие же флаги, как и образец.

Следующие несколько лет мы учились тому, как вести бизнес – как иметь офис, как учить секретаршу отвечать на звонки, как сидеть на голове у производителей и заставлять их сдавать продукцию в срок, как заниматься рекламой и маркетингом. В чистом виде афера лежала в основе того, из чего потом вырос мой бизнес. Афера не в смысле мошенничества, а в смысле отчаянности попыток выкрутиться, справиться с неразрешимой ситуацией. А сколько после этого было всего… это же хватит на книгу. Или две. Сколько было и смешного, и опасного, и драматического. Написать об этом книгу что ли? И кто ее будет читать? Да никто не будет, правильно:)

Снова зажегся сигнал вызова. Коос. Не рассосалось. Но что ему в принципе могло быть от меня надо? Ну ничего. И что, я вот так легко сломаюсь и позволю ему отвлечь себя от нихуянеделания?

Спустя минуту значок вызова погас, а еще спустя минуту зажегся снова, и уже от маши. И что-то мне показалось, что это не совпадение. И что-то стало не очень приятно. Неужели какое-то ЧП? За всю историю Марса ЧП у нас было только одно, и от него я отходил потом пятнадцать лет…

Мордочка Маши, возникшая на экране, внимательно посмотрела на меня и констатировала: «ага, тут».

- Тут, - согласился я, так как возражать не было, видимо, смысла.

- Позвони Коосу. – Произнесла она и собралась отключиться.

- Стой… зачем, что там?

- Позвони Коосу.

И она таки отключилась. Плохо. Или это паранойя? Ладно…

- Чего тебе, - спросил я, как только физиономия Кооса нарисовалась у меня на мониторе.

- Ты тут… - не то спрашивая, не то утверждая произнес и он.

- Это я уже слышал, Коос. Скажи что-нибудь новенькое.

- Новенькое… ну можно и новенькое. Бери геккона и давай срочно сюда.

- Сюда? Куда сюда?

- Сам видишь куда.

Он немного сдвинулся в сторону, и я догадался посмотреть ему за спину, и то, что я там увидел, меня несколько ошеломило.

- Что… это Коос??

- Макс, бери геккона и мигом несись сюда. Ты нужен тут, понимаешь?

- Приблизь камеру!

- Лучше не стоит, Макс.

- Но что же там произошло?

- Ну а я-то откуда знаю!? – Чуть ли не прокричал он мне в ответ.

- А ты что там делаешь?

- Получил странные сигналы, решил съездить посмотреть.

- От кого сигналы?

- Сначала от информатора, потом от Реми. Потом от Конрада. Три сигнала подряд, и все бессмысленные.

- Что за сигналы?

- Я же сказал, что ни черта не понял. Странные сигналы. Может и вовсе не сигналы, может помехи. Но сигнал шел отсюда, и я решил проверить.

- Проклятье… да что же это за хрень…

- Ты едешь или нет?

- Подожди.

- Не хочу я ждать, мне страшно.

- А со мной что, будет нестрашно что ли?

- Не знаю. Я тут торчу уже пятнадцать минут и ищу тебя везде, а тебя нигде нет, а ты оказывается тут сидишь и почему-то не отвечаешь.

- Никому другому не звонил?

- Ну Маше позвонил, чтобы она тебя нашла.

- Она в курсе?

- Нет. Никто не в курсе. Я не думаю, что кому-то надо быть в курсе.

- Это верно… подожди, не паникуй. Я должен подумать.

- Думай быстрее, Макс. Я больше оставаться не хочу.

Ну что ж, рано или поздно что-то такое, видимо, и должно было случиться. Рано или поздно. Это случилось рано или поздно? Вариантов я видел пока что два. Первый – признать свершившееся как факт и навсегда закрыть этот вопрос. Хотя бы путем хорошей бомбы. Второе – признать свершившееся как факт и… продолжить исследования, обеспечив при этом максимальную безопасность.

Да… ну кинуть бомбу в дырку мы успеем всегда, только это ведь уже ничего не изменит. Значит торопиться нет смысла.

- Вот что… давай, вали оттуда, Коос.

- Как?

- Ногами вали, как.

- И оставить…

- А что ты можешь сделать?

- Я ничего не могу сделать, Макс, и это ужасно.

- Я видел на своей жизни кое-что ужасное, Коос, и наверное увижу еще, и если ты к этому не готов, иди воспитателем в ясли.

- Я не могу их тут оставить.

- Можешь.

- Ладно… значит просто уйти?

- Просто уйти.

- Черт… я могу взять с собой хотя бы тело Реми.

- Да, возьми.

- Господи, Макс, как это могло случиться?

- Вряд ли мы это когда узнаем, Коос. Просто уходи, пока с тобой все в порядке.

Коос судорожно вздохнул, подошел к Реми, лежавшей без дыхания и с остановившимся взглядом, поднял ее и понес к вездеходу. Положив ее на заднее сиденье, он снова затормозил.

- Ну что там? Уезжай же.

- Нет, Макс. Я возьму их всех.

- Коос, они мертвы, какой смысл тебе рисковать своей жизнью? Уезжай нахуй!

- Это моя жизнь Макс. Мне и решать. Я их тут вот так не оставлю.

Вздохнув и проклиная его, я, сжав кулаки, смотрел глазами его видеокамеры, как он снова вернулся, взял информатора и перенес его в вездеход, потом вернулся снова и забрал тело Конрада. Ему ничего не оставалось, как положить их друг на друга, так что он, чертыхаясь и проклиная все на свете, снова вытащил тело Реми, потом положил Конрада и информатора, и потом снова сверху Реми.

- Не отключайся, пока не доедешь до лифта и не поднимешься. Я хочу смотреть.

- Ладно, Макс. Смотри.

Двигатель взревел и вездеход рывком развернулся.

- Я тоже хочу посмотреть, в последний раз посмотреть на этих тварей.

Камера развернулась назад, прожектор ударил в глубину и секунд десять мы оба с ненавистью смотрели на три огромные туши каменных бегемотов, возлежавших в своем проклятом логове в своей проклятой пещере в бездонной глубине проклятого Марса.


Глава 36.


- И тебе не пришло в голову проверить их пульс?

- Мне ничего не пришло в голову. Я просто видел перед собою трех мертвых людей, лежавших на земле с неподвижными открытыми глазами. Что еще я должен был подумать, по-твоему? – Почти возмущенно оборонялся Коос от моих расспросов. – Насколько я помню, ты тоже не стал задавать вопросов насчет пульса…

- Но ты вел себя так, словно уже убедился… ну ладно. Черт с ним. Главное не это.

- Это точно, - поддакнула Реми, сидя у меня на коленках. – Главное, что все мы живы.

- Вот что особенно для меня удивительно, - вставил Конрад, - так это то, что жив я! То, что информатор с Реми как-нибудь выкрутятся в любом случае, это меня как-то не удивляет…

- Но ты-то там что, блядь, делал, Конрад? Тебя на кой черт понесло в эту дыру?

- А что мне оставалось делать? Я еду от Олимпа, приезжаю как раз между Арсией и Павлином, проскочил еще километров тридцать, наверное, после узловой станции, и тут мой коммуникатор принимает что-то невразумительное от Реми. Я делаю запрос на коммуникационный узел и узнаю, что сигнал поступил с самого дальнего ретранслятора в пещере. Я, значит, останавливаюсь и начинаю думать. Ну если бы сигнал был бы хоть немного осмысленным, если бы он хотя бы напоминал что-то искаженное… но это была полная абракадабра, бред… да даже не бред, а вот именно хаотичный набор ерунды. Ну я и решил хотя бы подняться ко входу в колодец и еще раз запросить информацию. Поднимать какую-то там панику, ну или вообще обращать на это чье-то внимание мне казалось пока что бессмысленным, ведь я же знаю, что Реми, ты, другие имеют какие-то дела с бегемотами. Ну я развернулся, ввел в компьютер новое назначение цели и поехал. И уже у самой дыры получаю снова такую же белиберду, но уже от информатора.

- Такую же? – Переспросил информатор.

- Абсолютно.

- Но это был не просто белый шум, ну скажем как от помех при солнечной бури или…

- Да нет же, Макс, - перебил он меня. – Что такое помехи, я знаю отлично, не первый день на Марсе. Это был именно какой-то сигнал, но совершенно бессмысленный.

- И ты решил нырнуть?

- Ну… тут уж у меня выбора не было.

- Не было выбора?..

- Не было.

- Да был у тебя выбор. Не надо мне говорить про «не было выбора».

- Не было! – Упрямо повторил он. – Я был уже тут, у колодца, и мне оставалось лишь дождаться, пока поднимется лифт и спуститься. А если бы я начал вызывать кого-то, то сколько это все заняло бы времени, пока собралась бы какая-то аварийная команда, пока они сюда добрались бы? Часа два? Еще больше? Нет… не было у меня выбора.

- А почему тогда ты просто не сообщил кому-нибудь, что идешь вниз, что есть вот такие странные сигналы? Что может быть проще – сообщил и стал спускаться вниз.

- Ага:) – рассмеялся он. – Смешно… «сообщил и стал спускаться», как же. И кто в это поверит, особенно после твоих слов насчет того, за каким чертом меня туда понесло… «Сообщил и получил категорический приказ не соваться в дыру и ждать аварийной команды», вот как оно было бы, разве нет? Что, я неправ?

Я пожал плечами, но спорить не стал.

- Ну, и дальше что?

- А вот дальше я не помню, Макс, уж не обессудь. Думаю, что… да нет, что тут думать. Не помню.

- Он теперь тоже…? – Спросил я, взглянув на информатора.

- Тоже, - кивнул он. – Гибрид. Бегемотики не оставили его без своего благодеяния, как они это, видимо, понимают:)

- Ладно… ну, Коос, теперь твоя история.

Реми слезла с моих колен, заползла сзади и, крепко обняв за плечи, уткнулась носом мне в шею и стала там возиться, похрюкивать, покусывать, от чего у меня по всему телу побежали мурашки. Но было и еще что-то, что обратило на себя мое внимание. Раньше магнетары приходили в какое-то взаимодействие лишь в том случае, если мы плотно прижимались друг к другу грудью, а сейчас я почувствовал что-то, когда она прижалась сзади. Описать эти странные чувства было непросто, и я уже махнул рукой на это и приготовился выслушать Кооса, который почему-то медлил начинать, как вдруг все мое тело оказалось пронизанным тончайшей паутиной сияющих золотом и наслаждение нитей. Этот всплеск длился буквально одну-две секунды, но уже в этот миг я был уверен, что это стало самым поразительным переживанием за всю мою жизнь. Ну… одним из самых поразительных, так скажем. Эта золотистая паутина каким-то образом пронизывала мое тело и явно разбегалась куда-то за его пределы, и на краткий миг мне отчетливо показалось, что вокруг меня идет золотой дождь, как бывает, когда мельчайшие капли моросящего дождика сияют в лучах горячего солнца.

- Видишь ли, Макс, - наконец промычал Коос, - мне по сути и рассказывать нечего. Все уже рассказал Конрад.

- То-есть ты ехал с Олимпа…

- Ну не с Олимпа, но все остальное практически в точности то же самое. Я ехал из Биверлэнда, и на повороте к Пандоре получил в точности такой же абсурдный сигнал с коммуникатора Конрада.

- В точности такой же? – Снова уточнил информатор.

- Ну… я, разумеется, не занимался детальным сравнением… я имею в виду, что слушая описание Конрада и сравнивая его со своими впечатлениями…

- Я понял, - перебил его информатор. – Я это и имел в виду… и что дальше?

- Сначала я удивился, какого черта Конрад там делает. Ну как бы не его это епархия, и раньше я никогда не замечал за ним обостренного интереса к изучению бегемотов, тем более в индивидуальном порядке. Ну и я решил проверить.

- Но мне ты тогда еще не позвонил?

- Нет, Макс. Я не видел в этом смысла. Мне представилась какая-то смутная картина того, что Конрад решил там что-то проверить, или, может быть, кто-то попросил его что-то там сделать, помочь что-нибудь принести, установить, ну он и долбанул там свой коммуникатор об камень… В общем я решил, что просто проверю, далеко соваться не буду. Может заодно помогу чем-нибудь. А потом, уже на подходе к колодцу, рядом с тем большим камнем, в котором такое углубление типа кресла сверху, я получаю такую же бредятину уже от информатора и понимаю, что что-то, наверное, не в порядке. Не могли же они одновременно разбить свои коммуникаторы. И уже спустившись, я получаю сигнал от Реми, ну и тогда уже точно стало ясно, что что-то случилось.

- Но и тогда ты не стал вызывать Макса? – Спросил информатор.

- Ну я как раз стал… - Коос взглянул на меня и замолчал, состроив какую-то неопределенную физиономию.

- Он стал, да. Просто у меня был приступ неконтактности, так скажем, - прокомментировал я и кивнул ему, чтобы он продолжал.

- То-есть ты получил три сигнала? – Уточнил информатор.

- Да, по одному от каждого из вас. Насколько я понимаю, никто из вас никаких сигналов не посылал, как и я, так что может быть это объясняется тем, что в присутствии  бегемотов коммуникаторы начинают барахлить? А раньше…?

- Раньше этого не было, если ты об этом. А сейчас сразу у всех они вдруг вышли из строя? Это мне кажется странноватым. А тебе?

- Ну я не знаю… кто может заранее что-то сказать о бегемотах и влиянии их полей на оборудование… или ты имеешь в виду что-то другое?

- Макс, - задумчиво проговорил информатор, - а кто у вас тут главный спец по связи?

- Ну… специалистов хватает. Тебе что конкретно нужно?

- Хочу проанализировать те абсурдные сигналы, что получили Коос и Конрад.

- Хм… это то, о чем я подумал?

- То, то… так есть кому дать повозиться? Ну чтобы человек был толковый не только в соединении проводков?

- Марсианский вариант рукописи Войнича двадцать первого века?:) Ладно…

Я немного подумал и набрал Торкела. Насколько мне было известно, этот добродушный норвежец вполне способен на то, чтобы решить такого рода задачу. Крупный, под два метра ростом, с круглой вечно довольной физиономией, он скорее напоминал мне повара, чем талантливого математика и радиотехника. Он представлял собою тот тип людей, которые вносят в любое сообщество нотку умиротворенности и эдакой приятной легкомысленности. Его часто можно видеть в своей лаборатории или где-нибудь в парке или в любом укромном уголке, где нет суеты и шума, и любой человек сказал бы, глядя на него, что он прохлаждается или отдыхает. Спустя некоторое время можно было заметить, что прохлаждается и отдыхает он практически всегда, и вполне могло возникнуть недоумение – как такой праздный человек уживается в обществе столь деятельных, порой даже бурно-деятельных людей? Но как ни странно, именно общество активных, энергичных людей импонировало ему более всего, и он в своем олимпийском спокойствии возвышался над бурными событиями, как утес. Если же кто-то в самом деле захотел бы вдруг проверить, не является ли Торкел просто скучающим лоботрясом, он мог бы задать ему любой вопрос – хоть из области математики, хоть из области практически любой другой области знаний, и тогда он был бы немедленно погребен под потоками информации, идей, догадок. Когда Торкел умудрялся пополнять свой немалый запас знаний, я не знаю. Возможно, что этим, а также своей непосредственной работой он занимался в те часы, когда безвылазно сидел в своей конуре, куда никому свободного доступа не было. Так или иначе, на людях он всегда выглядел праздно-скучающим, и с энтузиазмом он был готов лишь сразиться в преферанс или шахматы, воспринимая их как приятную для ума разминку и повод почесать языком как бы ни о чем.

Судя по физиономии Торкела, появившейся на мониторе, сейчас был как раз период напряженной «беременности», когда он, засиживаясь в своей берлоге, отрезал себя от всего мира. Ну мой звонок он, видимо, не считал для себя допустимым отрезать. Да и нельзя сказать, что я особенно ему докучал – за весь тот год, пока он жил тут на Марсе, это был первый раз, когда я вторгся к нему по собственной инициативе, поэтому его лицо выражало некоторое удивление таким событием.

- Слушай, Торкел, есть довольно срочное дельце… для человека с интеллектом. Отвлечешься?

- Для человека с интеллектом?? Макс, ну это явно не для меня.

- Ну и отлично. Я сейчас тогда вышлю тебе кое-какие записи, подергай их там за разные концы. Первая кучка состоит из двух записей, а вторая – из трех. Соответственно первые две записи касаются событий, имеющих отношение к двум людям, а последующие три – ну там добавляется еще человек.

- Говоришь загадками…

- Ну не то, чтобы загадками… но если будут какие-то предварительные результаты, и если тебе понадобится дополнительная информация, то…

- …то ты мне нальешь воду в бассейн, да?

- Ну типа того. Вопрос для начала такой: могут ли эти записи иметь какой-то смысл? То есть я не прошу тебя этот смысл откопать. Для начала достаточно, если ты скажешь – может ли он там быть или это просто ерунда, белый шум, помехи, глюки.

- Это будет довольно легко. Отличить что-либо, имеющее смысл, от помех и глюков довольно просто.

- Даже в том случае, если ты ни на шаг не приблизишься к расшифровке смысла?

- Даже. Просто каждый язык, каждая символическая система, даже если сообщение зашифровано, имеет определенные признаки, которые и можно обнаружить.

- Отлично, отлично… слушай, Торкел, сделай доброе дело…

- Конечно, Макс. Я так догадываюсь, что теория шифрования тебя не интересует в данный момент, и мои идеи насчет того, как можно было бы подступиться к дешифровке иероглифов майя раннеклассического периода времен расцвета Каминальгуйю, найденных в Тикале на стеле тридцать один…

- … да, не очень интересует, верно:) Не сейчас.

- Значит сейчас тебе нужен просто результат.

- По сути, меня для начала даже устроит, если ты просто скажешь, случайный ли это бред испорченного прибора, находящегося под влиянием мощных электромагнитных полей, как мы думаем, или в этом есть какой-то смысл, - подытожил я, отправляя ему записи. – Сколько времени тебе понадобится?

- На это? – Удивился он. – Нисколько. Пару секунд. Сейчас, погоди, не отключайся.

Его взгляд упал вниз, на клавиатуру своего компьютера, и я легко представил по движению его плеч, как забегали по ней его пальцы.

- Так… так… секундочку…

По его мимике мы могли легко следить за ходом процесса по мере того, как более добродушное выражение лица сменялось менее добродушным, а затем обратно. Ничем другим, кроме гадания на своеобразной кофейной гуще, заниматься не хотелось, учитывая, что в любой момент Торкел мог прийти к какому-то результату.

Я взглянул на информатора. Его мысли, очевидно, были к чему-то прикованы, хотя, с другой стороны, видел ли его кто-нибудь и когда-нибудь в рассеянном состоянии? Очень сомневаюсь.

- Ну… тут кое-что есть, - воодушевленно произнес Торкел. -  И я даже легко могу это показать. Вот, смотрите. Это, условно говоря, ваши сигналы. Смотрите, я помещаю картинки одну под другой, чтобы это было яснее… вот видите, вертикальная красная линия отсекает левую и правую части. Это видно?

- Видно. И что?

- Это идентичные куски. В каждом из пяти сигналов начало и конец идентичны. А вот серединки у них немного разные. Причем смотрите… в сигналах номер один и номер пять эти серединки идентичны, о чем нам говорит вот этот значок «match». Далее, сигналы два и четыре тоже образуют пары, а вот третья серединка уникальна, таких больше тут нет.

- Конрад… от кого в какой последовательности ты получил сигналы? – прервал я Торкела.

- Реми, затем информатор.

- Коос, а у тебя было… Конрад, потом информатор, и потом Реми, так?

- Верно.

Я перевел взгляд на информатора и увидел на его лице легкую улыбку.

- Похоже… - задумчиво произнес он, - мы невольно вынудили их разговориться?

- Предполагаешь, что это имена?

- Ну… имена или не имена, но видимо, это то, как они сами нас называют. Остальная, повторяющаяся часть сообщения, видимо, говорит о том, что этот человек находится в смертельной опасности.

- Торкел, - снова позвал я его. – Ты говорил, что можно отличить…

- Погоди, Макс, я тут кое-что запустил… что касается твоего вопроса, то да, безусловно, эта информация несет в себе смысл. Это не помеха, ведь ты это хотел узнать?

- Именно. А что ты там запустил?

- Программку… сейчас я попробую узнать, сколько смысловых блоков несет сообщение.

- То есть?

- Ну есть, как минимум, такой очевидный вариант, что смысловых блока тут три. О чем-то говорится в начале, потом имя адресата, и потом еще о чем-то говорится в конце, логично?

- Логично.

- Да. Но ведь могут быть и другие варианты. Например, завершающая часть может быть просто выражением вежливости…

- Вежливости??

Торкел поднял на меня взгляд и улыбнулся.

- Насколько я понимаю, от источника этих сообщений ожидать вежливости… маловероятно?

- Крайне маловероятно, Торкел.

- Ну тогда… все упрощается. Немножко упрощается, конечно, ведь… хотя… нет, сейчас, погоди.

-  Я жду, жду.

- Кстати, исходя из ситуации, начало и конец скорее всего несут разный смысл, - заметил информатор. – Представим себе, что Реми, например, видит бегемота. Бегемот в беде. Рядом ползают другие бегемоты, но они не в курсе проблемы. Тогда Реми захочет их оповестить, используя средство связи, которое, как она знает, они между собой используют, но пользоваться которым она не умеет. Ну не знает она их языка и в кнопочках их не разбирается. Но хоть что-то сделать же надо? И вот она хватает их «рацию», условно говоря, и говорит что? Что вот этот толстый бегемот с вкраплениями блестящих чешуек  в опасности – на него сейчас упадет скала.

- Я понял. То есть разумно было бы сообщить о самом факте опасности, затем о том - кто именно в опасности, и затем – какого рода эта опасность. Ну или наоборот, это неважно, но важны вот эти все три смысловых блока. Сумеют этот сигнал расшифровать или нет - это большой вопрос, но уж если ты решаешь попробовать, то целесообразно сообщить именно это… так что, Торкел, блоков три. Минимум три.

- Это хорошо, Макс… хорошо, но… мало.

- Все, что у нас есть.

- И больше никак не получить ничего? Ну тогда ведь и взламывать шифр нет смысла, если вы ничего больше от этого источника так и так не получите:)

- Почему не получим? – Встрепенулась Реми, снова переползая вперед. – Мы ведь теперь знаем, как они называют каждого из нас. Что, если я, например, подойду к одному из них и проиграю запись именно этого кусочка? Он ведь поймет, что я называю себя. Может, он назовет свое имя?

- И мы примерно понимаем, что один смысловой блок говорит об опасности для жизни, а второй… что бы случилось с вами, если бы Коос вас не вывез?

- Видимо, задохнулись бы, если бы воздух в баллонах кончился, а мы бы так и не пришли в сознание.

- Торкел, одна часть…

- Я все прекрасно слышу, Макс. Но пока не вижу, как понять, в какой части о чем говорится. Если бы это была речь человека, существа сумбурного и избыточного в своей активности, то он бы сначала сказал об опасности вообще, а потом конкретизировал бы – в чем эта опасность состоит, и таким образом морфема «опасности» встретилась бы нам в обоих частях, что и позволило бы нам ее вычленить. Но раз речь идет о бегемотах, как я, извините, не будучи дураком понял… то ваши бегемоты, это существа, которые если уж и размышляют, то делают это, видимо, последовательно и без лишнего мусора, и их речь скорее всего четко структурирована. В общем, ребята, если хотите разобраться в их языке, нам нужны точно поставленные опыты… и надо подумать на эту тему.

Воцарилось молчание.

- Так мне…подумать, Макс?

- Подумай, подумай, - ответил за меня информатор и отключил связь в своей манере.

Реми довольно хрюкнула, очевидно, предвкушая чертовски интересные эксперименты и возможность начать общаться с бегемотами.

- Да… это все здорово, конечно, - решил я ее немного остудить, - но не забывайте, что контакты с бегемотами все еще остаются для нас крайне опасными.

- Это как раз повод научиться общаться, - заметил Конрад, и мне показалось, что чувствует он себя не очень хорошо.

- Все в порядке, Конрад? Не забывай, что каждый из нас после внедрения магнетара провалялся без сознания… Эй… лови его!

Но Коос уже и сам все увидел и подхватил падающего Конрада.

- Ну вот теперь все как надо, - рассмеялся я, - теперь и он проваляется как овощ несколько дней.

- Торопиться некуда, - подвел итог информатор, вставая. – Торкел поработает еще над записями, продумает схемы экспериментов, а там и Конрад придет в себя.

- Слушай… стой, стой. А зачем вообще вы с Реми поперлись к бегемотам?

- А… ну это простой ход мысли. Бегемоты дали нам магнетары, так? Значит, они неплохо представляют себе, что это такое, что именно они нам дали. Но затем Реми совершенно случайно получила некий пинок от прямого воздействия Солнца, что привело к тому, что функционирование магнетара изменилось. А потом еще и динозавр приложил к этому свою… руку? :)

- Хуй. – Коротко произнесла Реми.

- Что??

- Хуй он свой приложил, а не руку. Ну впрочем, если он своим хуем умеет еще орудовать, и как рукой… слоны же умеют носом владеть как рукой…

- А причем тут хуй?

- Ну притом, что когда он со мной что-то делал, то он вставил в меня хуй. Два хуя. В письку и попку.

- Фигасе… ты не говорила об этом.

- А я только сейчас вспомнила! Информатор вот сказал, что динозавр приложил ко мне руку, а я тут же и вспомнила. Удивительно, как я могла забыть это?

- И… как это было? – Осторожно поинтересовался я.

- Вообще было охуенно. Сейчас мне кажется, что у меня был непрерывный оргазм!

- Мне пора ревновать? :)

- … и вот я и подумал, - продолжил информатор, перебивая нас, - что бегемоты могут почувствовать, что с магнетаром Реми произошли существенные изменения и…

- И?

- И поскольку и раньше они давали нам нечто очень интересное и важное, расширяющее наши возможности, то может, они и теперь смогли бы дать Реми что-нибудь еще?

- Мда… - я скептически покачал головой. – И они дали, судя по всему?

- Судя по чему? – насторожился он.

- Судя по тому, что вы там снова валялись без сознания и чуть не откинули копыта?

- Макс, судя по чему? – снова перепросил он, и мне стало ясно, что он заподозрил, что есть и другие основания предполагать, что бегемоты что-то дали Реми, так что я рассказал о своих новых восприятиях в тот момент, когда она прижалась ко мне сзади.

- Слушайте! – Реми подпрыгнула с оживленным видом. – Но ведь это очень просто, научиться их языку. Например, я беру яблоко и показываю его бегемоту…

Я не выдержал, и заржал. Вслед за мной рассмеялся и информатор.

- «Показываешь»? В каком смысле?

- А, черт, ну да… :) У него же нет глаз. Но ведь они как-то воспринимают нас, как-то различают и даже дали нам имена?

- Вот в этом «как-то» и проблема, Реми. Мы не знаем, как они это делают, и если узнаем, то проблема и будет решена. Вопрос еще в том, нельзя ли наладить с ними какие-то коммуникации, используя расшифрованные записи того, что говорят они сами? Но для этого надо, чтобы они поговорили с нами еще. Пока что, как видно, они довольно молчаливы, и только угроза вашей жизни…

- А что, если сымитировать?

- Что сымитировать?

- Ну угрозу жизни. Я сделаю вид, что умираю, и они снова что-нибудь сообщат.

- Как-то не очень мне нравится эта идея…

- Почему?

- Пока не знаю. Что-то навеяло типа рассказа про мальчика, который забавлялся тем, что кричал «волки!». Когда волки в самом деле появились, ему на помощь уже никто не пришел.

- Не нравится идея их обманывать?

- И это само по себе тоже. И игры со смертью тоже не нравятся, ведь в этот раз они все-таки спасли вам жизнь, и я не хочу, чтобы каким-нибудь способом они могли понять, что ты их обманываешь, имитируя смерть.

- А вообще-то это довольно странно… ну… насчет секса с динозавром, - пробормотал Конрад.

- Странно про два хуя?

- Нет, это как раз не странно. У каких-то земных змей или ящериц такое есть, я читал. Странно то, что это ведь уникальный, незабываемый опыт, не так ли?

- Вообще-то да :) – Расцвела Реми. – Не то, чтобы хуй и в письке, и в попке были для меня чем-то новым, я имею в виду одновременно, но вот этот очень яркий и длинный оргазм… это было незабываемо, да.

- Незабываемо, но ты забыла.

- Но я... забыла, да.

- Что еще ты могла забыть?

- Ты о чем?

- Не знаю. Поэтому и спрашиваю.

- Не знаю, что я еще могла забыть... А ты думаешь, что-то было еще?

- Я вот именно об этом. Ну ладно, может в будущем вспомнится.

- И будет таким же приятным :)

- Надеюсь...

- Интересно, как ему это удалось... - задумчиво проговорил информатор.

- Вырастить два хуя?

- Нет. Создать что-то такое, что девочка в себе может ощущать как хуи и испытывать оргазм.

- То-есть ты думаешь, это были не хуи? Но это точно были они, уж я-то знаю, как это ощущается! – Возбудилась Реми.

- И он вставил их прямо через дайвсьют? :) И они оказались именно нужного размера?

- Вот блин... про дайвсьют я не подумала... наверное, это были какие-нибудь электромагнитные хуи.

- Магнитные хуи... магнитные магнетары... в моем детстве всё было проще :)

- В твоем детстве вообще секса почти не было ни у кого, ни магнитного, никакого вообще, я помню, ты рассказывал, - рассмеялась Реми.

- Ну не то чтобы вообще секса не было... тот кто хотел, тот изворачивался как мог, чтобы уловить хотя бы миг чего-то сексуального, но в целом да, с этим пиздец был полный. И каждый такой момент запоминался на всю жизнь. На вес золота, так сказать.

- Расскажи о чем-нибудь таком?

- Я уже не помню, что я кому из вас рассказывал. Ну про учительницу физики рассказывал?

- Нет! Давай.

- Пошли, сходим к новому реактору, по пути расскажу. Хидэки просил меня посмотреть там кое-что.


Дорога к новому реактору была довольно длинной. Сначала надо было минут десять идти по территории Пандоры, затем по проходу еще пять минут до лифта, затем наверх на лифте на плато и еще пятнадцать минут на вездеходе. Так как этот реактор у нас будет теперь основным и именно он будет питать Большое Кольцо сверхпроводящей ленты, если мы вообще будем его строить, то решили ставить его уже там, наверху - так, чтобы не надо было его в будущем переносить, когда на дне Долин Маринера начнет образовываться море, постепенно поднимаясь все выше и выше.

- Ну давай про секс с физичкой, - Реми прыгала вокруг меня, заглядывая в глаза.

- Ну это не то, чтобы секс...

- Рассказывай!

- Мне было одиннадцать лет, и у нас сменился учитель физики. Вместо странного уродливого мужика физику теперь стала вести женщина лет двадцати пяти, или может двадцати восьми — ее возраст я так никогда и не узнал, потому что в свои одиннадцать лет я просто не видел разницы между двадцатью и тридцатью — и то и другое было «взрослая женщина», а все, что после тридцати или сорока, было «старая женщина». Ее звали Татьяна... ну отчество говорить бессмысленно, так как на русском языке отчества звучат так, что ты хрен произнесешь. Татьяна была красивой, и я, конечно, мгновенно влюбился в эту улыбчивую, немного застенчивую девушку, которая перед нами, детьми, старалась казаться серьезней, чем она была. Ситуация усугублялась тем, что в школе среди учителей были мужчины, в том числе и ее возраста (плюс минус десять лет в районе тридцати - для меня было все равно), и она, будучи к тому же незамужней, старалась выглядеть привлекательно и всегда ходила в открытых босоножках на довольно высоком каблуке, что для тех времен было довольно необычным для учителей. Для меня это было все равно, что валерьянка для кошки, и нелюбимые ранее уроки физики стали теперь долгожданными. Сначала, в первое время, я мало вникал в суть уроков, и все сорок пять минут старался улучить любой момент, чтобы попялиться на ее ножки. Спустя несколько дней я настолько этим увлекся, что она заметила. Сначала мне стало смертельно стыдно, когда она, поймав мой взгляд, посмотрела на свои лапки, потом опять на меня и покраснела, но преодолеть себя я не мог все равно и продолжал высматривать ее лапки, уже не скрываясь, а после урока убегал в туалет, запирался в кабинке и дрочил. Что такое «дрочить» я уже знал больше года, и воспоминание ее лапок и осознание того, что она все понимает, очень быстро доводили меня до оргазма. Сначала я стыдился своей спермы и старался кончить, сидя на унитазе и направляя струйку спермы вниз, но потом я перестал так делать, и наоборот — вставал и подходил к двери, чтобы кончить прямо на нее. Я представлял себе, что другой мальчик может зайти в кабинку и увидеть капли стекающей спермы. Меня это возбуждало и немного пугало своей наглостью одновременно.

- В одиннадцать тебя уже тянуло к мальчикам?

- Иногда. Думаю, что если бы не гомофобская и асексуальная в целом атмосфера, то тянуло бы больше.

- Меньше бы подавлял?

- И меньше бы подавлял, и больше было бы возможностей получать опыт секса с мальчиками. В общем, просто уроков физики мне стало мало и до меня дошло, что если я стану хорошо знать физику, то может быть смогу чаще ее видеть, например на занятиях, где школьники готовились к олимпиадам. Впервые я открыл учебник физики с предвкушением и неожиданно для себя обнаружил, что это и просто, и интересно.

- Секс-двигатель прогресса :), - пошутила Реми.

- Еще какой двигатель. Убивать в детях сексуальность, значит убивать в них все. В общем, дела наладились, её ножки я теперь видел чаще и тут выяснилось, что в новой четверти у нас будет много лабораторных работ. На последнем уроке уходящей четверти Татьяна пожаловалась, что в то время, как мы будем отдыхать, ей придется приходить в школу и заниматься настройкой оборудования, подготовкой к лабораторным. И мне в голову пришла великолепная мысль. Я предложил, чтобы несколько ребят, включая меня, смогли бы приходить и помогать ей. Я думаю, что в тот момент она еще не поняла сути, а суть-то была в том, что я знал точно, что никто из тех, кто сейчас вяло согласился, ни за что не придет, и я буду с ней наедине!

- Уже тогда ты был хитрым, особенно когда речь идет о сексе :)

- Да... ну так и случилось. На третий день каникул я пришел в совершенно пустую школу, поднялся на второй этаж, зашел в кабинет физики, прошел по нему до двери, ведущей во внутреннее помещение, где был целый склад всякой лабораторной всячины, открыл ее... и там уже была она. Почти час мы с ней возились с приборами, часто даже прикасаясь друг к другу локтями, и все это время я мог сколько угодно рассматривать ее потрясающие ножки. Уже стало ясно, что кроме меня никто не придет, и я думал о том, не сломать ли мне тайком что-нибудь, чтобы мы стали это ремонтировать, чтобы сегодняшняя встреча была бы долгой. Но я не учел того, что обычно урок длится сорок пять минут, и то я уже еле терпел, чтобы поскорее добежать до туалета и подрочить, а тут уже более часа, и ее ножки я вижу не урывками, а постоянно и очень близко, и чувствую запах ее тела, и прикасаюсь к ней иногда как бы случайно. Тут я понял, что терпеть больше не могу, и с как можно более безразличным видом сказал, что мне нужно сходить в туалет. Татьяна оторвалась от своих таблиц, взглянула на часы, устало плюхнулась на стул и предложила продолжить завтра. «Ну ты пока иди в туалет, а я тут отдохну и решим, позанимаемся еще или на сегодня хватит», - с этими словами она вытянула свои ножки, напрягая их и вытягивая пальчики, и тут меня замкнуло. Я встал на коленки, схватил ее ножку и прижался губами к пальчикам. Она была в чулках или колготках, и слабый запах ее ножек буквально ударил мне в мозг. Я просто содрал босоножку с ее лапки, вцепился в нее как голодный зверь и стал ее все целовать, вылизывать, сосать. Татьяна от неожиданности чуть не свалилась со стула, попытавшись выдрать у меня свою ногу, но это было уже невозможно. В полной растерянности она наклонилась, положив руки мне на плечи и повторяя мое имя. Применять какую-то значимую силу к одиннадцатилетнему пацану она, видимо, не решалась. Я продолжал вдыхать ее запах, целовать ножку и тереться о нее лицом, и в конце концов Татьяна сдалась. Она снова выпрямилась и облокотилась на спину стула, так что когда я подтянул к себе ее вторую ножку, стащил дрожащими руками с нее босоножку, она уже совсем не сопротивлялась. Обе ее лапки были в полном моем распоряжении. Это даже было не «моей мечтой» - о таком я и не мечтал, что это могло бы по-настоящему случиться. Конечно, когда я дрочил в туалете, я представлял себе и не такое, но при этом я всегда знал, что это возможно только в фантазиях. А тут... такое... Взяв в очередной раз в рот ее пальчики, я понял, что мои коленки устали стоять на полу. Я завалился на бедро, чтобы было удобнее полулежать на полу, и в этот момент мой взгляд встретился с ее. Она выглядела встревоженной, ошеломленной, но для меня это оказалось слишком — держать во рту пальчики ее лапки и смотреть ей в глаза. И я неожиданно начал кончать. Предоргазменные ощущения еще только начинались, но я уже понимал, что остановиться уже не смогу, да и не захочу даже пытаться. Но еще с самых первых поллюций, когда я ночью кончал в трусики, у меня сформировался автоматизм вытаскивания хуя, чтобы кончить хотя бы на пол, но не в трусы, и я, как сомнамбула, стал расстегивать ширинку, но это было страшно неудобно делать одной рукой полулежа, и когда я, наконец, ее расстегнул, было уже поздно. Кроме того, до меня дошло, что я тут пытаюсь сделать — достать хуй и кончить прямо на глазах у учительницы! Поэтому я просто судорожно вцепился в хуй через трусы и начал сладострастно кончать. Спермы было очень много, и трусы промокли насквозь, так что когда я отнял руку, вся ладонь была в сперме.

- Блин... я сейчас сама кончу от твоего рассказа, - Реми запустила руку мне под футболку и стала тискать мне спину. Затем она зашла спереди, опустилась на коленки, достала мой хуй и взяла его в ротик, запустив правую руку себе в трусики.

- Ты дафай, фто там дальфе-то было? - Не вынимая хуя изо рта, произнесла она.

В это время лифт вез нас наверх, и в кабине вместе с нами был парень лет двадцати, которого я видел тут впервые. Видимо, он прилетел с одной из последних партий переселенцев, и вид пупсовой фиолетовой девочки, к тому же еще стоящей на коленках и сосущей хуй, был для него поразителен. Судя по всему, он и был сильно возбужден, и стеснялся этого возбуждения, так что, видимо, он не вырос в Пингвинии, а переселился туда не так давно, в противном случае наблюдение за сексом не вызывало бы у него стыда.

Реми скосила на него глаза, потом подняла взгляд на меня и рассмеялась, настолько это возможно с хуем во рту.

- Мофеф подрофить, - выдала она парню. Тот немного испуганно посмотрел на меня, и я ободряюще кивнул. Неуверенно он приспустил шорты, снова взглянул на меня, я снова ободряюще кивнул, и тогда он наконец достал свой хуй, стоящий уже почти полностью, и стал его поддрачивать.

В этот момент лифт доехал до верха и остановился. Паренек слегка вздрогнул, но глядя на продолжающую стоять на коленках и сосать Реми, не стал прятать свой хуй.

Наконец Реми оторвалась от меня, подошла к парню, так и стоящему с напряженным хуем в руке, вытащила у него из нагрудного кармана карточку гражданина и записала себе в коммуникатор его номер.

- Еще увидимся, да? - Спросила она, кладя руки ему на плечи.

- Ага... увидимся, - прохрипел он, не зная, что делать дальше.

Нежно обняв его за шею и привстав на цыпочки, Реми поцеловала его в губы, затем развернулась и мы вышли из лифта, в который уже входило несколько человек. Обернувшись, я увидел, что один из вошедших подошел к застывшему от неловкости пареньку, приобнял его за плечи и погладил его все еще торчащий хуй.

- Уведут! - Сказал я Реми, но она лишь улыбнулась.

- От меня? Ни за что, Макс. Ты лучше дальше рассказывай.

- А... ну я убрал руку с трусов...

- И она вся была в сперме, это я слышала, и дальше?

- А дальше я почувствовал резкий всплеск стыда и мне хотелось провалиться сквозь землю. Татьяна, видимо, поняла мое состояние. Забрав у меня ножки, она встала, подошла и подняла меня на ноги. Затем, неожиданно для меня, она спустила с меня штаны. Я покорно переступил ногами, позволив ей снять с меня их. Затем она точно так же спустила с меня и сняла трусы. Отошла к шкафу, вынула оттуда полотенце и сама тщательно протерла от спермы мой хуй, яйца, ляжки, потом усадила на стул, накрыла полотенцем и, взяв трусики, пошла к раковине. Прополоскав их и выжав, она снова подошла ко мне и задумалась. «Слушай», - наконец сказала она, - «они быстро не высохнут, а в таком виде тебе тут нельзя долго быть. Одевай штаны и иди домой без трусов. Дома оденешь другие, хорошо?»

Я кивнул, стащил с себя полотенце, встал перед ней и начал нарочито медленно одевать штаны. Она стояла передо мной, с легкой улыбкой рассматривая мое тело, а затем пошла одевать босоножки.

«Твои трусики я высушу, заберешь их завтра, хорошо?»

Я кивнул.

«Только обещай, что так ты больше не будешь делать, ладно?» - спросила она, и я с готовностью, изображая покорность, закивал. Конечно, она должна была сказать что-то подобное, но мне было совершенно ясно, что если бы она хотела, чтобы этого больше не повторялось, она бы попросту не позволила мне приходить еще. А она позвала меня на завтра! И я знал совершенно точно, что завтра я сделаю то же самое, сколько бы ни клялся никогда так больше не поступать. И самое главное - мне было очевидно, что и она тоже понимает это. Блин, ну конечно, кто же еще так страстно будет ласкать ее ножки? Только я решил, что в следующий раз кончу уже не в трусики, а так, как мечтал множество раз, дроча в туалете — прямо на ее лапки.

- И второй раз был? А ножки у нее в самом деле были очень красивые, или так тебе казалось, потому что ты впервые дорвался до них?

- Не, они точно были очень красивые, я ведь столько времени разглядывал их... ну трудно описывать лапки... во-первых, они были пухлыми немного, это мне всегда нравится в отличие от высушенных, худощавых. Потом очень красивая линия пальчиков — кончик второго пальчика немного выдается вперед первого, совсем чуть-чуть, и остальные пальчики дальше образуют плавно нисходящую линию. Пухлая пяточка, это тоже очень клево. И еще нравилось, что лапка была не маленькая, а среднего размера, может даже чуть больше среднего. Пухлые подушечки пальцев... и нежная и в то же время упругая кожа на ладошке... и охуенно возбуждающий запах.

- Мои ножки не совсем такие... у меня второй палец не выходит дальше первого. Они ведь все равно тебе нравятся?

- Все равно очень нравятся. Для того, чтобы какая-то часть тела сильно нравилась и сильно возбуждала, нет необходимости, чтобы она идеально соответствовала твоим предпочтениям.

- У меня тоже так, - кивнула Реми и куда-то свалила, а я попал в лапы Хидэки, который стал убеждать меня в том, что к этому реактору целесообразно докупить еще один контроллер, так как установить его можно было бы только до запуска, а в случае, если Кольцо будет построено, это серьезно что-то там сэкономит. Лишний миллион сейчас ничего не изменит, а в этих вопросах он разбирался уж получше меня, так что я, в общем, не видел предмета для обсуждения, слушал его в пол-уха и больше думал о предстоящих опытах в бегемотами и, почему-то, о хуе того мальчика в лифте.


Глава 37.


- Ага, теперь вы к нам в гости! – раздался чей-то голос позади меня.

Обернувшись, я увидел того русского, с которым несколько дней назад состоялся в парке малоприятный разговор, закончившийся его выдворением.

- Я бы так не сказал, - холодно возразил я. – В этой рабочей зоне, которая принадлежит Марсу точно в той же степени…

- Ладно, ладно. Ну это я в переносном смысле. Конечно, это все ваше, - перебил он меня. – Вы как-то очень ревниво относитесь к этим вопросам, Макс. Кстати, меня зовут Виктор.

- Да, Виктор, я в самом деле очень ревниво отношусь к этим вопросам, ведь я с самого детства провел столько лет в СССР, потом в России, и знаю не понаслышке, с какой энергичностью и последовательностью там выжигалось любое инакомыслие и с каким сладострастием там люди ненавидят все то, что не закладывается в каноны Домостроя. Это дикий мир, Виктор, и я прекрасно об этом помню. Еще с тех пор, как продажная шкура Александр Невский привел на Русь орды татаро-монгол и установил диктатуру православного фундаментализма, Русь так и осталась территорией, на которой проживают одни из самых невежественных и мракобесных племен. Конечно, исключения есть везде, но наш с тобой последний разговор не дал мне оснований предположить, что ты относишься к этим исключениям.

Виктор усмехнулся и покачал головой. Хидэки стоял рядом, слушая наш разговор, и был явно удивлен той взаимной холодностью, которую мы с Виктором испытывали друг к другу. Конечно, ему это было понять трудно, ведь он не был русским.

- Но результаты нашей работы тебя, думаю, радуют больше чем наше присутствие?

- Да, - согласился я. – Мне было очень приятно услышать сегодня, что установка и последующая эксплуатация Кольца обойдется нам на порядок дешевле самых оптимистических прогнозов, и конечно Siemens получит этот контракт, но вот для его исполнения тут будут выбраны люди, которые пройдут соответствующие тесты с нашей стороны.

- Полагаю, что я эти тесты не пройду, - с вежливой улыбкой констатировал он.

- Да, я тоже так думаю, - с ответной вежливостью согласился я.

- Честно говоря, мне тут и не нравится. Жить в стеклянной клетке, пусть и за большие деньги, это не по мне. Мы, сибиряки, привыкли к просторам.

- И когда в последний раз ты выбирался на эти просторы? – Уточнил я.

- О… давно, уже очень давно, - мечтательно протянул он, не заметив подвоха. – Все как-то не складывается… то полно работы, то жена приболеет, то надо помогать родителям дачу поправить…

- Так зачем тогда эти высокопарные фразы про любовь к просторам, если в реальности твоя жизнь проходит в четырех стенах панельной многоэтажки, в серых замызганных институтских корпусах и на разваливающейся даче?

- Это трудно объяснить, - замялся он и глаза его потускнели.

- Ты же инженер, Виктор, - продолжал добивать его я. – Если что-то трудно объяснить, что не требует специальных знаний, выходящих за пределы компетенции собеседника, то значит докладчик просто сам не понимает, о чем говорит. Ты это ведь понимаешь.

- Нет, это не то… тут такая тема… тут надо чувствовать…

- Ну ясно, да, - подвел я итог и собрался уже уйти, но он меня удержал.

- Макс, а вот я так понимаю, что у вас тут педофилия процветает?

- А ты что, был свидетелем чего-то такого?

- Это не ответ:) Но нет, вот лично я свидетелем не был, но как я мог бы? За пределы отведенной мне территории меня и не выпускали, за исключением того случая… но ты же не будешь отрицать, что у вас тут процветает педофилия?

- Нет, отрицать не буду. Соглашаться тоже не буду, потому что пока не ясно, что ты называешь «педофилией». Что-то из серии, как раньше было в России и наверное и сейчас есть, типа «борьба с серийными убийцами и педофилами»? Для меня педофилия означает то, что это слово семантически и значит: «любовь к детям». У меня лично нет «любви к детям», но я испытываю те или иные озаренные восприятия, входящие в собирательное понятие «любовь», к тем или иным людям, и мне глубоко по хуй, сколько им лет.

- Ну то есть растление малолетних, это нормально для тебя, я так понял? – Настаивал Виктор.

Я усмехнулся и махнул рукой.

- Нет, я в эти дискуссии ввязываться не хочу.

- Правда глаза колет? – с неизменно вежливой улыбкой парировал он.

- Нет, не поэтому. Просто ты для меня никто. Мы с тобой сейчас стоим тут и разговариваем не потому, что ты мне интересен, а просто в результате случайного стечения обстоятельств. Ты хорошо делаешь свою работу, и тебя наняли, чтобы ты сделал тут то, что умеешь. Поскольку твой контракт минимальный по срокам, необходимости проходить наши тесты на совместимость культурных установок ты избежал. И вот ты прилетел, сделал свою работу, получил свой гонорар и завтра улетишь отсюда навсегда, так?

- Послезавтра.

- Ну вот. И мы больше никогда не пересечемся. И для чего мне ввязываться с тобой в эту бредятину? Если для тренировки аргументации, то я уже натренировался до посинения еще тогда, когда жил в России, сидел на форумах и отвечал на самые наитупейшие высказывания, обвинения и оскорбления. С меня хватит…

- Постой, Макс, - неожиданно вмешался Хидэки, - а давай я потренируюсь. У меня такого опыта почти нет. Виктор, а что такое «растление» и чем оно плохо?

- Ну понятно… - скептически протянул тот, - давайте начнем доказывать, чем плохо убийство, например, так что ли?

- Ага, - протянул Хидэки. – Я отсюда делаю два вывода. Первое – доказать вред растления ты считаешь невозможным в принципе. А это уже и означает, что с твоей же точки зрения каждый может занять любую позицию в этом вопросе, и любая позиция при этом будет по определению ничуть не хуже другой, поскольку не может быть доказана ее ущербность по отношению к другим. И второе, это то, что ты не можешь доказать, обосновать, что убийство человека – это что-то негативное. Вот это уже тревожно. Но интересно, а что я мог бы сказать против убийств. Ну первое – убитый человек больше не может жить:). Не может чувствовать, думать, общаться, получать удовольствие, развиваться, и если этот человек не мой смертельный враг… то для меня лично это плохо, нежелательно, потому что в отношении совершенно даже безразличного… нет, даже в отношении не смертельно ненавистного человека у меня есть некое желание, чтобы он образовывался, развивался… я не ударю и пальцем для этого, наверно, но хотел бы, все же, чтобы он жил, чувствовал, получал опыт. Так Виктор, а что такое «растление» и чем оно плохо? Когда я вижу, что мальчик или девочка лет пяти или десяти получает удовольствие от секса с тем, с кем им нравится, в той форме, в какой нравится, то я вижу, что им хорошо, приятно, они испытывают какие-то чувства… развивающие чувства! Как это может быть нежелательным для меня? Ты уверен, что тебя возмущает именно детский секс? Может быть тебя возмущает воображаемое сексуальное насилие над ребенком? Ведь не случайно секс с несовершеннолетним ребенком в земном суде автоматически приравнивается к изнасилованию. И неслучайно очень многие считают, что до шестнадцати лет ребенок просто «не может» захотеть секса, не может осознанно выразить такое желание.

- Ну да… я в общем так и считаю, что секс с ребенком, это всегда изнасилование.

- Ты можешь это доказать?

- Доказать нет, но это кажется очевидным.

- Виктор, в Каталонии возраст согласия равен тринадцати годам. Там, значит, все педофилы? И у нас, в Японии, так же.

- Да, я знаю, но просто люди по-разному проводят грань…

- Вот именно. Опираясь на что?

- Опираясь на экспертные оценки, а они могут немного расходиться, это нормально.

- Значит, Виктор, любой секс с ребенком до… пусть до четырнадцати, это изнасилование?

Хидэки улыбнулся, и я понял, о чем он подумал, и мне тоже стало смешно. Пока Виктор собирался с ответом, я достал коммуникатор. Заметив это, Хидэки беззвучно рассмеялся.

- Да, - наконец выдавил Виктор.

- Очень, оччень хорошо, - бурно одобрил Хидэки и вопросительно посмотрел на меня.

Я заглянул в коммуникатор и кивнул ему.

- Сейчас, Виктор, одну минуточку… ага…

Несущуюся ко мне Сучку было видно издалека. Примчавшись, она прыгнула на меня, и я поймал ее в полете.

- Че хотел? – Выпалила она, стискивая меня руками и ногами, но затем вспомнила, что у нас тут что-то типа деловой встречи на нейтральной территории, где проявлять слишком откровенно свои чувства нежелательно, отцепилась и сползла.

- Сейчас Виктор попробует тебя изнасиловать, - произнес я, кивая в его сторону.

- Изнасиловать? – Изумилась Сучка и рассмеялась. – Этот вялый мужчина? Ну, Макс, я же возьму его на болевой через пять секунд!

- Виктор, - обратился я к нему, - есть ли у тебя сомнение в том, что эта восьмилетняя девочка сделает из тебя беспомощный тюфяк, если захочет?

- Наверное, если бы я напал на нее неожиданно и сильно ударил…

- Ну это понятно. Если так рассуждать, то и чемпиона мира по боксу можно сзади долбануть дубиной… а вот если бы она сама захотела бы заняться с тобой сексом, то это было бы изнасилованием?

- Физически… нет.

- Э…, постой, - заорал Хидэки, - это что еще за «нефизическое изнасилование»? Есть такой юридический термин? Тех, кто дал пососать малолетке, судят за «нефизическое изнасилование»?

- Нет, но…

- Никаких «но». Это было бы изнасилование, если бы она сама сейчас предложила тебе секс?

- Ммм… да, было бы, - заявил Виктор, и его глаза слегка выпучились.

Теперь они выпучились и у Хидэки.

- Хорошо…, - произнес он. – Видимо, ты имеешь в виду, что в таком возрасте это решение не может быть сознательным, так?

- Да, верно.

- Вот как… а каков критерий сознательного решения? Информированность о сексе? О венерических заболеваниях, предохранении, беременности, разных позах и видах сексуального удовольствия?

При этих словах Сучка с таким чувством превосходства взглянула на Виктора, что тот, будучи в общем внимательным человеком, понял, что во всех этих вопросах эта девчонка заткнет его за пояс.

- Э… не совсем, нет. Информированность еще не означает способности соотнести свои желания…

- То есть я не знаю, чего хочу что ли? – Вызывающе глядя прямо ему в глаза спросила Сучка.

- Нет… я не это имел в виду, - промямлил он.

- Виктор, мы тут люди не чуждые интеллекту, так сказать, - назидательно произнес Хидэки. – Ты наконец можешь сказать что-то осмысленное?

- Далеко не все дети такие же, как эта… девочка, - произнес он с такой характерной паузой перед словом «девочка», словно хотел произнести слово «блядь».

- Вот с этим я соглашусь абсолютно и безоговорочно. Далеко не все такие. Так любой секс с малолеткой – это изнасилование, или нет?

- Я понимаю, к чему ты ведешь, Хидэки, - неожиданно возмутился Виктор. – Если сейчас я скажу «не любой», то ты тогда и скажешь, что в случае такого секса надо тогда сначала и выяснить, а было ли изнасилование, а не сажать автоматически за изнасилование, но разве ты не понимаешь, что доказать это очень сложно, почти невозможно, если даже насилие имело место?

- Нет, не понимаю. – Хидэки снова выглядел изумленным. – Во-первых, неспособность доказать преступление не является причиной считать человека виновным, тем более в таком ужасном преступлении, как изнасилование беспомощного человека. Если ты с этим не согласен, Виктор, и если презумпция невиновности для тебя ничего не значит, тогда мы и в самом деле зря теряем тут время. И во-вторых, я не понимаю, почему ребенок не может сказать, что делал что-то против своей воли.

- Потому что его легко запугать!

- Да, ребенка легко запугать, особенно в том случае, если он уже запуган, если он не знает своих прав, так Виктор, может надо все-таки бороться именно с этим? С запугиванием, с насилием? Может, еще в возрасте двух, трех лет уже рассказывать детям о том, что у них есть права, что они тоже люди, что насилие в их отношении незаконно, преступно?

- Хидэки, ты странные вещи говоришь…, - начал было Виктор, но заткнулся и замолчал.

- До него дошло, - подсказал я, - что если объяснять детям противозаконность насилия над ними, то родителям станет невозможно их насиловать, а именно это считается ужасным кошмаром. Больше не изнасиловать собственного ребенка! Это же страшный сон для любого родителя. Теперь не заставишь его мыть руки, говорить «спасибо» после еды, учить ненавистные уроки, ходить в музыкальную школу. Не запретишь ему есть, лежа на полу, трогать свою пипиську и пиписьки других детей, поздно ложиться спать… ты представляешь, какой начнется кошмар? Это ведь надо будет обо всем с ребенком договариваться! Надо как-то начать его обманывать, убеждая в том, что не любить бабушку, это плохо. А как его в этом убедишь, не пристыживая и не наказывая? А ведь вокруг мир, полный информации и других детей, и обман быстро проявит себя, и, будучи лжецом в глазах ребенка, как ты сможешь обмануть его еще раз? Нет… весь мир насилия рухнет, так что земляне никогда не пойдут на это. Они будут до последнего поддерживать своих детей в состоянии рабства, отупения, незнания своих прав, страха перед взрослыми – даже ценой полного и абсолютного подавления их сексуальности и личности в целом. Даже ценой того, что свое детство дети проводят в непрерывном страхе, озабоченности, стыде, чувстве вины, невежестве, вырастая потом оболваненными, обдолбанными тупицами, рабами, ханжами с выжженной душонкой, не способной ни думать, ни любить, ни радоваться жизни, ни созидать.

- Хуйня какая-то там у вас на Земле, - заявила Виктору Сучка. – Может мне слетать на Землю и рассказать им об этом? Ну сказать детям – взрослым, что то, как они живут, это жуткая хуйня?

- Слетать-то можно, - усмехнулся я. – А что, был бы полезный опыт, а то, как я вижу, у тебя есть иллюзии на тот счет, что тебя хоть кто-то послушает. Ну можно и на Землю, а можно и на Луну, чтобы не привыкать к земной силе тяжести.

Виктор как-то незаметно оттерся в сторону и слинял, пока мы разговаривали с Сучкой. Хидэки оглянулся в поисках так неожиданно ретировавшегося оппонента и развел руками.

- Может и тебе слетать на Землю, - предложил я, - потренироваться в ведении дискуссий…

- Нет, Макс! Нет, спасибо:) Я уже оттуда выбрался, обратно не хочу. Да и о чем тут дискутировать…

- Мне жаль, что дети на Земле живут в таком… в таком… - она замолчала, подбирая слово, и так и затихла.

- Вот такая жизнь, Сучка. Вот поэтому мы и держим землян на расстоянии. Дай им власть, они и здесь построят свою тюрьму.

- Этого быть не должно, - с решимостью произнесла она. – Я за свою судьбу буду драться, я не отдам свою свободу. Хидэки, расскажи, как там устроена лазерная пушка для сбивания астероидов? Что такое лазер?

Хидэки заржал и похлопал ее по плечу.

- Заинтересовала физика? Ну, это довольно просто. Я дам тебе книжки, тут есть у кого поспрашивать, если что-то непонятно, и можно ходить и на занятия по физике, на наши семинары… было бы желание, Сучка. Давай… у меня сейчас есть минут десять, давай пока расскажу тебе, что такое свет, что такое лазер…

Я оставил их и направился к себе в кабинет, где меня ждали мои дела.


- Макс, я открыла свой бизнес! – Торжественно выпалила Реми, вваливаясь ко мне в кабинет. За ней вошел какой-то парень, таща в руках что-то вроде картины, и я узнал в нем того парня в лифте.

- Думаешь, твой бизнес принесет тебе больше денег, чем экспорт полезных ископаемых?:) Или это просто для удовольствия?

- Для удовольствия, для опыта… давай сюда, - скомандовала она, и паренек положил на мой стол лист бумаги, который и в самом деле оказался похожим на какую-то абстрактную картину.

- Это я уже продала, круто?:)

- И кто же это купил? И главное – зачем? – Удивился я, разглядывая странное нагромождение подкрашенных выпуклых пятен, капель. – Что это за хрень?:)

- Продала одному инженеру, который завтра улетает на Землю.

- Русскому??

- Почему русскому? Немцу…

- И он купил вот это? Но в чем смысл?

- Смыслов несколько. Во-первых, это картина с Марса. Во-вторых, сделанная фиолетовой марсианкой. И в-третьих, я сейчас тебе расскажу о том, как я их делаю. Сначала я беру лист бумаги и покрываю его лаком из распылителя – это чтобы бумага не промокала. Потом я покрываю этот лист тонким слоем воды, ну, просто смачиваю его, и сверху хаотично посыпаю несколькими видами порошков. Даю высохнуть. Потом самое интересное… иди сюда… - она взяла парня за руку и подвела ко мне.

- Доставай, - скомандовала она и, покраснев, он спустил с себя шорты и трусики.

Его хуй сразу же стал набухать, и я снова убедился, что он был красивым – не случайно я уже несколько раз вспоминал о нем, испытывая приятное желание подержать его в руках, потискать, поцеловать.

- Дальше я беру его хуй в руки… вот так… и начинаю его дрочить… вот… ну и ставлю его вот так перед листом бумаги, и когда он начинает кончать, я управляю струйками спермы, двигая  хуем. В итоге сперма как-то более или менее хаотично ложится на бумагу, и кислота, содержащаяся в ней, реагирует с этими веществами, при этом разное вещество окрашивается в разный цвет, отсюда вот такая расплывчатая окраска. Потом я снова покрываю все это лаком из распылителя, и все эти выпуклые капли спермы фиксируются. Потом я беру свежие и высохшие травинки и мелкие камушки, блестящие слюдяные пылинки с Марса, складываю их в какой-то комбинации и покрываю лаком еще раз. И все, картина готова.

- Сперма, значит… - пробормотал я, вглядываясь в капли на картине. – Твоя?

Парень кивнул, снова немного покраснев.

- Когда я рассказала немцам, из чего состоит эта картина, у них был шок! И сразу двое захотели себе купить такую, так что мне к завтрашнему дню надо сделать еще одну… эй, Макс, аккуратней, он очень легко кончает, и мне надо, чтобы он кончил именно на мою картину… второй лист сейчас сохнет… так что если хочешь, можешь стать соавтором моей второй работы – поуправлять кончающим хуем. Кстати, вторая картина отличается от первой! Клиент дал мне фотку своей жены, я приклеила ее к бумаге, так что его жена будет обкончана спермой Криса, а его фотка будет приклеена на оборотной стороне картины, так что друзья семьи по разрешению владельцев смогут перевернуть картину и увидеть, какой симпатичный мальчик обкончал эту женщину:)

- Прогрессивный немец… - удивился я.

- Ага. Так что я теперь в поисках симпатичных мальчиков, готовых кончать на мои картины, и уже разместила объявление на своей страничке:), ну и отлавливаю их лично.

- Увы, симпатичным мальчиком я уже не являюсь…

- Не грусти, Макс. Я уверена, что множество девушек и даже парней захотят иметь картину с их фоткой, на которую кончишь именно ты!

- Теперь я спокоен, Реми, - с облегчением выдохнул я. – Хоть на что-то сгожусь, стану твоей моделью!

Мне пришлось перестать поглаживать хуй Криса, так как он в самом деле стал уже как-то слишком напряженным, и если бы он сейчас кончил, я поставил бы Реми в крайне неудобное положение.

- Ты так сильно стесняешься, потому что тебе непривычно, что можно вот так открыто ласкать друг друга, заниматься сексом?

- А, об этом я тебе еще не рассказывала… ну пусть сам расскажет… так, у меня там бумага уже наверно высохла… я ща сбегаю, притащу, ладно?

Реми выскочила из комнаты, а я притянул Криса поближе к себе и взял в руку его яички.

- Я стесняюсь только взрослых мужчин, - пробормотал он, - так почему-то получилось.

- Может мне тогда тебя не трогать?

- Нет, нет! Трогай… просто меня это и очень сильно возбуждает, и почему-то сильно стесняюсь, а от этого еще сильнее возбуждаюсь…

- Это связано с какой-то историей? – Догадался я. – Наверное, когда ты был еще ребенком, ты где-нибудь в раздевалке увидел голого мужика, стал пялиться на его большой хуй, испытал сексуальное влечение, а мужик заметил и обругал тебя, пристыдил?

- История в раздевалке была, да! Здорово ты угадал… правда, там все было по-другому… и началось это раньше.

- Угадал историю, которая была другой? – Рассмеялся я. – А с какой истории тогда это началось?

Крис сбросил со своих ног болтающиеся шорты и трусики и уселся на диван рядом со мной. Я гладил его обнаженные ляжки, иногда прикасаясь к яичкам, полустоячему хую, от чего он сразу начинал вставать еще сильнее.

- Все началось, когда я лежал в больнице. Мне было двенадцать лет, и меня положили в палату к взрослым мужчинам. Мне было одиноко и неуютно, сильно хотелось домой, и я завидовал тем, кого выписывали. Сначала нас было четверо…

- Ты жил в какой стране?

- Я из Уругвая… ну а потом нас в палате осталось двое. Тому мужчине было около сорока лет, и он стал чаще со мной разговаривать, рассказывать мне что-то, наверное ему просто стало скучно одному в палате с мальчиком. Днем к нему приходила жена, но ему, кажется, совсем с ней было неинтересно. Он почти все время молчал и даже не смотрел на нее, а когда она уходила, он выглядел расслабленным и мы сразу же начинали о чем-то говорить. Он много рассказывал о животных, а больше всего – о микробах, и он говорил такие странные вещи, что я сначала даже не верил и думал, что он все это придумывает, чтоб меня развлекать, но потом врач мне сказал, что этот мужчина -  известный ученый-микробиолог, и я понял, что все это правда – всё то, что он рассказывал про микробов. Мне стало очень интересно, и теперь с утра до вечера он рисовал, объяснял и никогда не раздражался, если мне что-то было непонятно. Это было так непохоже на всех других взрослых, и я просто влюбился в него за то, что он общался со мной как с равным, словно я был не глупым ребенком, а тоже ученым, который просто меньше знает.

- Когда взрослые сюсюкаются с детьми, это всегда отвратительно, - заметил я. Здесь, на Марсе, никто никогда так не делает. Здесь к детям относятся с таким же уважением, как и к взрослым.

- Да, я был просто счастлив, когда увидел, как у вас тут общаются с детьми! Меня это уже не касается, конечно, я-то уже не ребенок, но я очень рад за ваших детей. Это очень здорово…

Он задумался на минуту, и я вспомнил удивленные большие глазки Жюстьен, которая молча рассматривала меня. Сучка привела ее ко мне, и та забралась с ножками ко мне на диван и просто молча пялилась на меня. Сначала я не понимал, как целесообразно себя вести с такой замкнутой и молчаливой девочкой. На прямые вопросы она отвечала, и ее голос звучал как-то по-особенному мелодично, нежно, но было видно, что она каждый раз делает усилие, отвечая, и я решил перестать ее дергать. Я просто занимался своими делами, время от времени обращаясь к ней и говоря ей что-то так, словно просто думаю вслух, и она словно впитывала своими живыми глазками все, что видела и слышала.

Теперь она приходит ко мне сама, каждый день. Приоткрывает дверь и смотрит на меня, я ей киваю, и она забирается ко мне на диван. Сейчас она уже почти все время ходит с разными книжками, и, сидя у меня, то погружается с головой в чтение, то поднимает на меня свой взгляд и, как и раньше, открыто-удивленно рассматривает. Мне нравится ее присутствие. Вчера я посмотрел, что она читает, и это неожиданно оказался Ремарк «На Западном фронте без перемен». Для девятилетней девочки довольно необычный выбор. В последнее время она приходит ко мне ночью. В час, иногда в два – раздевается догола и залезает под одеяло, тесно прижимаясь ко мне, обнимая или упираясь в меня голой попочкой. Я иногда тоже обнимаю ее или поглаживаю, и от нее у меня всегда возникает возбуждение, но я просто ее глажу. Когда и если у нее проснется ко мне сексуальный интерес, она сама сможет дать мне это понять. Рано утром она просыпается и, стараясь меня не будить, выскальзывает из постели и либо садится с книгой, либо куда-то уходит.

- А потом как-то поздно вечером он сел, как обычно, рядом со мной на мою кровать, - продолжил Крис, - и я почувствовал, как он просунул руку под одеяло и положил свою ладонь мне на попку. Рассказывая что-то, он поглаживал меня по попке, сначала по трусикам, а потом стянув их. И хотя я сразу испытал сильное возбуждение, я очень боялся, что он заметит это. Мне казалось, что если он заметит мою эрекцию, то это его оскорбит. Я думал, что это было бы предательством нашей дружбы, но лежать на животе со вставшим хуем было очень неудобно, так что я немного повернулся на бок, и он, конечно, понял, что со мной происходит, и вот тогда мне стало дико стыдно, и от стыда возбуждение усилилось, и я успел лишь подложить руки под себя и прямо в них и кончил, сгорая со стыда. Он взял полотенце, снял с меня одеяло, вытер мои руки и уложил обратно, а потом еще сидел со мной и рассказывал, что стесняться тут нечего. Он рассказал про предстательную железу, которая есть у каждого мальчика и мужчины, и про то, что если ее через попку массировать, то каждому станет приятно и многие могут от этого кончить, и это не значит, что такой парень гей, это просто не имеет отношения к сексуальной ориентации, это приятно любому. И он рассказывал это так просто и спокойно, что я как-то сразу поверил ему в том, что все это нормально, не стыдно, естественно…

- Но стыдиться не перестал?

- Да, стыд остался в таких ситуациях, но он сейчас какой-то неболезненный, не тяжелый. Это просто как дополнительно возбуждающий фактор.

- То-есть такой стыд тебе нравится?

- Да…

- Ну тогда и отлично, стыдись дальше:) А что с раздевалкой?

- А… это было уже много позже. Я зашел в раздевалку на море, такая небольшая кабинка на двух-трех человек, и там в это время переодевал плавки большой мужчина, тоже лет сорока, атлетического телосложения. Его хуй показался мне просто огромным, и я стал его рассматривать. Заметив это, мужчина как-то весь перевозбудился, повернулся ко мне, якобы случайно, и поняв, что я продолжаю рассматривать его, схватился за свой хуй и стал дрочить. Хуй встал и оказался в самом деле большим. Мужчина тяжело и возбужденно дышал, так что мне даже показалось, что ему сейчас станет плохо, и приближался ко мне все ближе, пока его хуй не уткнулся мне в живот, тогда он стал дрочить еще яростней, а мне вдруг стало опять очень стыдно и еще смешно от того, как испуганно и неестественно он выглядит – с выпученными от тревожности глазами, с дрожащими от возбуждения коленями, и наконец он весь выгнулся, захрипел и кончил прямо на меня. Струи  спермы ударили мне в грудь, в живот, а одна даже попала в щеку. Додрачивая, мужчина расслаблялся, обмякал и, наконец, замер с опавшим хуем в руке. Потом снова напрягся, быстро одел штаны и буквально выбежал из кабинки, а я остался там стоять. По щеке, груди, животу, ляжкам стекала его сперма, и я провел по телу рукой, вымазав ее в его сперме, затем взялся ею за свой хуй и стал тоже дрочить, и быстро и сильно кончил. Меня очень возбудило именно то, что меня вот так просто использовали. Оргазм был сильный и я с удивлением обнаружил, что нити оргазмического наслаждения тянутся далеко от хуя в обе стороны, достигая бедренных косточек. Я раньше не замечал, что оргазм может расходиться так широко…

- А микробиология? – Поинтересовался я.

- А микробиология что? Это очень интересно:) Я экстерном закончил университет в Сантьяго, потом поехал стажироваться в Пингвинию по приглашению, а потом понял, что мне там очень нравится, и что я больше не хочу возвращаться в мир сумасшедших людей, в их психопатическую жизнь. Представляешь, вчера один из этих инженеров спросил меня, как мы тут боремся со скукой!

Я рассмеялся.

- Я тоже сначала рассмеялся, как ты, но он ведь всерьез спрашивал! У них же скука – это неотъемлемая часть жизни, и есть целые индустрии «борьбы со скукой». И это жизнь? И они такие важные, такие самодовольные…

Реми снова ворвалась в кабинет и взяла Криса за плечо.

- Пошли, все готово. Идешь?

- Нет, Реми. – Крис покачал головой и улыбнулся. – Ну то есть я иду… - он слез с дивана, подобрал шорты с трусиками и стал их натягивать, - но кончать сегодня не хочу.

- У твоего бизнеса свои сложности, - рассмеялся я. – Придется поискать другого мальчика, который захочет сегодня так кончить.

- Да… - протянула она. – Ну ладно… кажется, у меня тут есть кое-кто на примере, но надо еще чтобы он устроил моего клиента. Понимаешь, я хочу, чтобы обе картины завтра отправились на Землю – больше шансов, что кто-то еще заинтересуется. Главное стать модной.

- Думаю, ты верно понимаешь принцип успеха,  - согласился я. – Главное стать модной, а там уже любая мазня будет стоить кучу денег. И у тебя есть, чем выделиться. И эпатажная технология изготовления картин, и удивительное происхождение автора.

- Ну вот, я тоже так думаю, - кивнула она и растворилась в дебрях Пандоры.


- О… дежавю, - пробормотала Лисье, сталкиваясь в дверях с выходящим Крисом. – Ведь совершенно точно, что такого быть раньше не могло, я вообще его впервые в жизни вижу… Макс, почему так получается, что я уверена, что все это уже было пару лет назад? Меня тогда и близко к Марсу не было… и почему он так старательно упихивал свой хуй в шорты, а? Я, кажется, пропустила что-то интересное…

- Да, тело у мальчика красивое… а насчет дежавю, я читал такое объяснение, что информация поступает в мозг от обоих глаз и ушей, причем правые ухо и глаз посылают информацию в левое полушарие, а левые – в правое. И если в каком-то месте возникает микроскопическое торможение, то информация по этому каналу приходит в соответствующее полушарие с задержкой и накладывается на только что полученную другим полушарием идентичную картинку, от чего и возникает, соответственно, уверенность, что все это уже было.

- Прикольно… я ведь прямо уверена в том, что пару лет назад это все было…

- Я думаю, что каждый блок информации, каждый блок впечатлений, запечатлеваемый памятью, помечается сразу несколькими маркерами-тэгами. Они выполняют служебную роль при каталогизации воспоминаний. И среди этих маркеров есть и маркер-уверенность, определяющий время этого события, так что когда тебе кто-то об этом событии напоминает, у тебя тут же проявляется и этот маркер-уверенность насчет времени этого события.

- Почему тогда мне кажется, что я видела все это пару лет назад?

- Информация получена нестандартным путем, в результате сбоя. В этих условиях, видимо, присобачивается маркер, соответствующий именно периоду в два-три года. Ну вот так работает этот механизм во время сбоев. А чего ты вообще хотела?

- В смысле, че приперлась и спугнула мальчика? :)

- Мальчик этот до меня еще доберется… да, чего приперлась?

- Я тут игрушку нашла, выставление статусов.

- А… это клево, кстати. Это важная игрушка. На Марс прибывает много новых людей, и пока они не получат статуса, они не могут принимать участия в голосованиях.

- Пингвиний статус не считается?

- Считается, если у них есть второе гражданство Марса, но не в том, что касается жизни тут. Со статусом, полученным вне Марса, гражданин может голосовать по вопросам общего порядка, типа статей конституции, прав детей и так далее, но в вопросах, касающихся жизни на Марсе, он принимать активного участия не может просто в силу того, что он тут еще не жил, еще не в курсе местных особенностей. Вот, скажем, сейчас стоит вопрос о постройке бактериального парка. Я понимаю, зачем это надо, ты понимаешь, а как это понять землянину, прибывшему с планеты, где бактериями и так кишит весь мир, и человек непрерывно с ними соприкасается и его иммунная система получает должную тренировку? Как отреагирует человек, когда он попадет в мир, где принципы, с которыми он теоретически согласен, действуют в непосредственной реальности? Не возникнет ли у него вдруг несогласия или отторжения?

- Ну понятно. То есть статусы должны быть пересмотрены.

- Да. После того, как человек заканчивает ознакомление с основами существующего тут порядка вещей, после того, как он месяц потусовался здесь, пообщался тесно с разными людьми, он может подать заявку на пересмотр статуса, и должны найтись не менее десяти человек, готовых этот статус ему выставить.

- И фактически, статус – это отношение к этому человеку, так?

- Да. Ну допустим, человек прекрасный математик, но неприятный в общении. Нахрен он такой тут нужен? Но с другой стороны если есть два приятных человека, но при прочих равных условиях один из них отличный математик, то это должно сказаться на его статусе.

- Но оценить его математические познания мы не в силах.

- Да, и в этом нет необходимости по двум причинам. Во-первых, существуют другие математики, которые способны дать адекватную оценку его профессиональным качествам, но к статусу это прямого отношение не имеет. Во-вторых, нас ведь что интересует? Как именно его развитие в этом направлении делает его более приятным членом общества. Поэтому мы имеем набор шкал, по которым оцениваем человека, и одна из них – это то, насколько интересно, приятно тебе было бы с этим человеком говорить на те или иные темы, связанные с науками, разного рода интеллектуальными вопросами, связанными с познанием. Так что этот человек по этой шкале получит более высокий балл скорее всего, но не обязательно кстати.

- То есть фактически вместо оценки качеств этого человека, что сделать непросто, мы переходим к оценке своего отношения к нему в разных плоскостях, к оценке своего удовольствия от взаимодействия с ним в этих плоскостях, что сделать уже очень легко.

- Да, именно так. Это тем более удобно, что и сама оценка качеств этого человека нам нужна не для того, чтобы ранжировать по какому-то абсолютному табелю о рангах, а чтобы понять, насколько он подходит нам всем. Поэтому этот элемент абстрактной оценки его личности мы можем просто опустить, переходя напрямую к оценке своего отношения к нему.

- Это ясно, да. – Лисье улеглась на диван, выпятив вверх попку и поигрывая ножками. – Значит, я даю оценку по десятку шкал и беру среднее.

- Да, для простоты так, то есть мы не пытаемся определить, какая шкала более значима, а просто берем среднее арифметическое, ведь для кого-то важнее эмоциональная составляющая общения, а для кого-то – интеллектуальная, а завтра все может измениться…

- Теперь, нас, скажем, десять оценщиков. С разным статусом.

- Да, и разный статус дает разный вес нашим голосам. Допустим, голосуют лишь двое. Мой статус равен десяти, а твой, скажем, пяти.

- Постой. Такая ситуация невозможна…

- А, ну да. Разброс статусов не может быть больше трех баллов согласно правилу формирования оценочных групп. С одной стороны, это ограничивает участие низкостатусных граждан в работе по выставлению статусов, а с другой стороны обеспечивает меньший разброс оценок.

- Значит, пусть у тебя статус десять, а у меня восемь.

- Хорошо. И допустим, что я ставлю итоговую оценку «восемь», а ты «десять». Если бы наши статусы были бы равны, он получил бы «девять», но мой статус выше, то есть фактически лишь один голос подан за «десять», и десять восьмых голоса – за «восемь». Ясно, что итоговый статус будет ниже девяти.

- Ясненько… и выставленный статус не может быть выше, чем максимальный статус участников оценивающей группы.

- Да. Если он получил максимум, возможный в этой группе, то имеет право получить уточнение статуса в группе с бОльшим лимитом.

- Все ясно. И всего критериев семь. Желание рассказывать о себе и желание слушать его рассказы о его восприятиях, впечатлениях. Желание обсуждать с ним какие-то интеллектуальные вопросы, вопросы по наукам, ну то есть вопросы, требующие работы интеллекта, в общем. Так… а вот с сексом непонятно.

- С сексом вот что. У меня могут быть такие фетиши, в которые ты не подпадаешь, и мне может не хотеться заниматься с тобой сексом, но это совсем не значит, что я оцениваю тебя как сексуально неприятного или импотента. Поэтому здесь шкала выглядит иначе: желание, чтобы этот человек получал сексуальное и эротическое удовольствие с тем, с кем ему взаимно приятно.

- Согласна. Дальше все ясно. Желание тусоваться вместе. Например, если я хочу прямо жить и спать с ним, то это десятка, видимо?

- Ну видимо да.

- Желание вести совместные дела, будь то бизнес или научный проект или вместе писать книгу. Так. Желание содействовать этому человеку и получать от него содействие, даже если у вас нет пересекающихся интересов, правильно?

- Да, так.

- И последний пункт – степень бытовой адекватности человека. Ну это тоже ясно. Если у человека постоянная рассеянность, бытовые маразмы, если он все ломает, то удовольствие от общения с ним снижается, ясно. Все, я пошла. Сегодня уже поучаствую в выставлении статуса четырем людям, клево:)

Соскочив с дивана, она не торопясь вышла из кабинета, не глядя по сторонам и уткнувшись в свой блокнот. Кажется, Лисье тут интересно жить. Интересно, есть ли вообще хотя бы один марсианин или марсианка, которые хотя бы одну минуту своей жизни тут потратили на то, чтобы целенаправленно убивать время? Очень сомневаюсь. Вообще я иногда забываю, насколько огромная пропасть разделяет марсиан от обычных землян. И судя по всему, опыт пересечений может быть довольно интересен, так что есть и такая польза от временных корпоративных сотрудников, прилетающих сюда ненадолго. Надо бы почаще пересекаться… как бы это устроить. Можно придумать какой-то вид совместной деятельности. Надо подумать над этим.

Я сделал у себя запись, выключил коммуникатор и откинулся на спинку стула. До сих пор ничего нет от информатора. «Ничего» в данных обстоятельствах – это совсем неплохо, учитывая предыдущий опыт с бегемотами…

Я вызвал Кооса. На мониторе появилась его физиономия, и она явно не выражала энтузиазма.

- Ничего, Макс, - помотал он головой.

- Вообще?

- Вообще.

- Полное молчание?

- Абсолютное. Чего мы там только ни делали... Так что либо Торкелу надо придумать что-то еще…

- Либо они по какой-то причине вовсе не хотят общаться, - подытожил я.

- Ну либо так, да.

- А может их просто не интересует общение ради общения, и требуется серьезный повод.

- А это идея, Макс! – Откуда-то сзади просунулся информатор. – Это идея…

- Вы уже возвращаетесь?

- Да, подъезжаем к лифту. Серьезный повод… что может быть для бегемотов серьезным поводом? Это вопрос.

- Изменения в вулканической активности Марса? Возможность пересечься с псинами или драконом? Повышение уровня океана? Возможность познакомиться поближе с нашим ядерным реактором? :)

Лицо информатора выразило некоторое сомнение в адекватности моих идей, и он снова засунулся обратно за спину Кооса.

- А записи вы делали?

- Делали, конечно. А толку-то? На них ничего нет.

- А можешь меня сейчас подключить к ретранслятору, ведь вы оставили его рядом с бегемотами?

- Оставили, но там такое же молчание.

- Включи.

Пожав плечами, Коос наклонился и щелкнул тумблером.

- Теперь ты подключен, слушай:) – усмехнулся Коос.

Он был прав. Просто тишина.

- Оставляю тебя на связи, наедине с бегемотами объясняться молча в любви. Это очень романтично, ведь в их загадочном молчании можно дорисовать все, что тебе угодно, полный простор для твоей бурной фантазии, - рассмеялся Коос и отключился.

Жаль, конечно, что не удалось «разговорить» бегемотов. Но может они еще произнесут что-то позже? Теперь, когда постоянно включенная рация будет находиться рядом с ними, мы запишем, если они вдруг что-то нам скажут.

Было немного необычно думать о том, что вот это молчание – это не просто отсутствие звуков, а именно «молчание бегемотов»:), и что в метре от рации сейчас находится таинственное марсианское древнее существо.

И тут мои мысли двинулись в совершенно другом направлении. В очень, я бы сказал, странном направлении. Я еще успел удивиться тому, какая странная идея возникла у меня в голове, а потом все стало как-то расплываться, вибрировать, на языке появился металлический привкус и воздух в кабинете окрасился золотистым искорками, словно солнце каким-то образом пробилось сквозь все препятствия и широкой, яркой, даже слишком яркой для Марса полосой проникло прямо сюда ко мне.


Глава 38.


Мягкие искорки света плавно опускаются вниз. Плавно и как-то неохотно, иногда даже подскакивая вверх, но в конце концов все же падая, и на смену им сверху приходят другие. Это ведь пылинки. Точно. Пылинки в луче солнца, широком и жарком, просто пылинки. Как странно увлеклись, утекли и  расплылись мысли, опали. Это ведь случилось сразу после разговора с Коосом и информатором. У них ничего не вышло. Хитроумная тактика взаимного опознания ничего не принесла. Попытка определить основные параметры языка также не встретила ответа. Ему придется придумать что-то еще. Этому… норвежцу, как его… какое-то неудобное имя, тил… трил… или вообще как-то иначе. Лошадиное имя. Приятно и лениво одновременно. Жаркий и широкий солнечный луч. Это даже не луч, это взлетно-посадочная полоса. Я чувствую себя как-то странно, но приятно. «Чувствую себя соответственно своему состоянию»… откуда это? Из какой-то книги, которую прочел недавно. А какое у меня состояние? Не сообщается. Откуда же это? Кем не сообщается? Еще вчера я это где-то прочел и было смешно. Умная книга, неожиданные фразы, парадоксальные и смешные в своей язвительной остроте слова. Мне стали нравится такие книги. Жюль Верна или Гюго читать уже почти не хочется. Или Цвейга, или даже Джека Лондона. Слишком много эмоций, и если раньше это привлекало и захватывало само по себе, то теперь сразу возникает вопрос – по поводу чего все эти переживания и страсти, и каждый раз оказывается, что вся эта пена – на пустом месте, и я никак не могу им сочувствовать в такой ерунде. Острая мысль, четким движением взрезающая, вскрывающая, ясно обнажающая глупость или бессмысленность, ханжество или скудоумное обличительство – вот что интересно. И даже нарочитая эмоциональная скупость привлекает сама по себе в этих книгах.

Полоса солнечного света чуть сдвинулась. Солнце плывет так медленно и день тянется так долго, что за день я успеваю все. И все же, если вот так поваляться с пол-часика, то можно заметить это движение солнца, пробивающегося из-за щели в занавесках. Я не люблю, когда занавески задергивают плотно, не оставляя даже щели для света, но разве ей это объяснишь? Ей ничего нельзя объяснить, ничего и никогда. Это просто машина, тупая и самодовольная, поэтому я стараюсь как можно больше быть в саду, или парке, или на море.

Занавески…? Море? Откуда тут занавески? Какой сад? На Марсе ничего этого нет. Какое-то странное головокружение…

Я приподнялся на локтях. Да, занавески, шкаф. Моя раскладушка. Рядом – широкая кровать, на ней спит бабка, но днем тут никого, кроме меня, нет. Днем тут сплю я, потому что они считают, что мне это полезно, и спорить бесполезно, потому что это сделает отца несчастным, а потом они устроят мне травлю, и проще сдаться и поваляться тут с часик. Иногда я и в самом деле засыпаю, и тогда мне трудно заснуть вечером, но все становится проще, если утром я встаю сразу же, как только впервые проснусь. Утром никому до меня нет дела, все спят мертвым сном, и еще затемно я выскальзываю из квартиры и иду на море. В такую рань, еще до рассвета, там абсолютно никого нет в течение двух или даже трех часов. Даже центральные ворота на Хрусталку закрыты, и на пляж можно попасть с другой стороны, сверху, спускаясь по отвесной скале, цепляясь за металлическую решетку и специально вбитые крюки с клочками веревок. Волна возбуждения прокатилась по телу, дыхание стало быстрым. Если завтра я приду туда на рассвете, то может быть снова застану там его. Он выбирает место недалеко от спуска, чуть выше береговой линии, между двумя большими камнями, так что если проходить мимо, то можно его и не заметить.

Два дня назад я пришел почти затемно с книжкой, чтобы поваляться и почитать под звуки едва-едва плещущихся волн, и когда проходил мимо этого места, он окликнул меня и спросил время. На его руке были часы, но может они были сломаны? Зачем тогда он их носит? Я не знал точного времени, он улыбнулся и предложил сделать мне массаж. Зачем четырнадцатилетнему мальчику массаж? Его тело и так упругое и подвижное. Но отказывать взрослым неловко. К этому приучали меня всю жизнь, и всех моих знакомых детей тоже. Родители, родственники, друзья родителей, их коллеги или даже случайные знакомые… любой взрослый принадлежит к касте, отказывать которой неловко, спорить с ними – невежливо на грани грубости, не выполнять их просьбы – уже настоящее оскорбление. Поэтому… ну не нужен мне никакой массаж, но он же взрослый, и он улыбается, и он не столько спрашивает, сколько настаивает… от меня не убудет, и я киваю, и прохожу туда, на галечную полянку два на три метра между камнями. Там расстелено большое полотенце, на котором он лежит, видимо. «Тут я занимаюсь йогой и встречаю рассвет», произносит он, обводя рукой полянку. «Раздевайся, ложись, я сделаю тебе отличный массаж». Я раздеваюсь до трусов. Переодевать плавки при нем я стесняюсь. Пока я раздеваюсь, он достает второе полотенце и закрепляет его камнями на выступах больших камней, как занавеску. Теперь если кто-то и пройдет снизу, он ничего не увидит тут за занавеской. «Тут еще час минимум никого не будет», поясняет он, «но лучше занавеситься все равно, так спокойней».

Мне не мешают проходящие люди даже днем, когда их много, но я киваю ему. Если ему так спокойней, то и ладно.

Я встаю на полотенце, затем опускаюсь на коленки, и он подходит и кладет ладонь мне на спину, легко нажимая. Я ложусь. Массаж. Прикольно. Он начинает с моих плеч, разминает их, гладит спину, захватывает пальцами мышцы и немного выкручивает их и отпускает. Это в самом деле приятно. Проводит руками по бокам, нажимает пальцами вдоль позвоночника, и вдруг быстрым, легким движением спускает с меня трусики. От неожиданности я вздрогнул, но он уже массирует мою попку уверенными, сильными движениями. На попке ведь тоже есть мышцы, я об этом раньше как-то не думал.

Равномерные, плавные движения его рук усыпляют, умиротворяют, и я, подняв руки вверх, словно сдаваясь, поудобнее притер голову к полотенцу, сделав небольшую ямку в гальке под ним, и погрузился в какое-то полудремотное состояние. Сквозь эту дрему я чувствовал, как он полностью снял с меня трусики и аккуратно раздвинул мне ноги, чтобы удобней было массировать ляжки. Приятно, когда он берет ляжку сильной хваткой своих широких ладоней и сжимает ее, медленно отпуская. Приятно, когда он кладет обе ладони на мои ягодицы и сжимает их, то раздвигая, то снова сжимая, снова раздвигая… Его рука скользнула под живот, захватила мои яйца и хуй. Это приятно. И да, так намного удобней, когда теперь хуй лежит не под животом, а прямо между ног. Массируя мои ягодицы и ляжки, он теперь часто прикасается к яйцам и хую. Интересно, понимает ли он, что это мне приятно?

Я то погружаюсь глубже в дремоту, то выныриваю. Вынырнул… его руки сжимают мои ляжки, нырнул… вынырнул… - его руки гладят спину и попку… нырнул… вынырнул – его руки… странно, я их не чувствую, но есть странные ощущения… а… так вот где его руки… пальцами одной руки он делает с моим хуем то, что я и сам делаю, когда мечтаю о девочках. Мягкие, скользящие движения вверх и вниз, и мой хуй уже сильно стоит. И его вторая рука что-то странное делает с моей попкой. Мои ягодицы раздвинуты, и приятно-напряженное ощущение прямо в дырочке. Еще десять секунд, и я понимаю, что хотя его ладонь и лежит на попке, один его палец проник прямо в дырочку. Волна неловкости поднимается, но мне неловко не только из-за того, что происходит, но и неловко дать понять, что происходит что-то стыдное.

Его палец проникает еще глубже и вдруг прямо внутри попки возникает острое, яркое наслаждение. Его палец двигается мягко, плавно массируя какое-то местечко внутри, от чего становится невыносимо приятно, и мой хуй становится абсолютно твердым. Он продолжает ласкать пальцами мой хуй, легко скользя ими по шкурке, по оголенной головке, и наслаждения в попке и хуе сливаются воедино, и я понимаю, что сейчас случится что-то такое, от чего мне будет уже совсем стыдно. Я невольно напрягаюсь, пытаясь остановить это, и моя попка лишь сильнее обхватывает его палец, и, словно поняв смысл этого, он берет мой хуй целиком в свою ладонь, и я сдаюсь, потому что ничего другого я уже сделать и не могу, и мой пульсирующий хуй начинает выбрасывать одну горячую струйку за другой прямо в его ладонь, и моя попка уже без всякого моего сознательного контроля двигается вперед и назад, быстро, спазматично, совершенно бесстыдно и откровенно, и его палец массирует меня изнутри, и от этого оргазм становится очень и очень долгим, совсем не так, как бывает, когда я дрочу сам себе.

Сперма уже давно не выплескивается, и мой хуй уже не такой твердый, но я продолжаю двигать попой, насаживаясь на его палец, вокруг которого продолжают растекаться волны наслаждения, и я не хочу, чтобы это прекращалось, и он это понимает и не останавливается, и вдруг снова накатил оргазм, хотя хуй по-прежнему мягкий и не выплескивает сперму. И этот второй оргазм даже сильнее первого. Он сильнее меня самого, и я выгибаюсь всем телом, напрягаюсь до звона в мышцах и не могу удерживать громкий протяжный стон, и это тянется долго, очень долго, невыносимо долго, так долго, как никогда не бывает при обычном оргазме, и наконец я уже не могу это выносить, тело начинает расслабляться и он отпускает попку, накрывает мое тело краем широкого полотенца. Он садится у моего лица и гладит мне голову. Тепло, уютно и спокойно. Я открываю глаза и наши взгляды встречаются. Он успокоительно кивает и продолжает гладить левой рукой меня по волосам. Мой взгляд скользит вниз и я вижу большой, крепко стоящий хуй, по которому двигается кулак его правой руки.

Он раздвигает ноги и придвигается вплотную к моему лицу. Его хуй кажется огромным и красивым. Иногда он перестает дрочить и наклоняет его прямо к моему лицу, легко прикасаясь глянцево блестящей влажной головкой к щеке, губам, носу, затем он снова обхватывает его и дрочит.

Внизу раздается шорох шагов. Какой-то еще один любитель утреннего моря проходит внизу, и мне весело от того, что никто не догадывается о том, что тут происходит. Я приоткрываю рот, чтобы сказать ему шепотом об этом, и в этот момент он прислоняет головку прямо к моим губам. Я открываю рот пошире и беру головку в рот. Значит, это вот так ощущается – головка большого хуя во рту. Он закрывает глаза и я понимаю, что ему очень приятно, и мне хочется сделать ему еще приятней, и я облизываю головку широким языком, а потом подтягиваю тело повыше и беру его хуй так глубоко в рот, как это позволяет мне горло. Я никогда этого не делал и даже не видел, но мое тело словно само знает, как делать приятно. Я представляю, что сосу свой собственный хуй и от этого начинаю понимать, как мне бы хотелось, чтобы сосали мне, и наслаждаюсь тем, что могу делать так приятно.

Мышцы на его ляжках ощутимо напряглись и кубики мышц на животе проступили четче. Он открыл глаза и положил руку мне на лоб, отстраняя меня, но я покачал головой, крепче охватил его попу левой рукой, и яйца правой, и стал сосать резче, сильнее. Я знал, что сейчас будет, и хотел этого, и испытал необычное чувство восторга и даже благоговения, когда мощные струи ударили мне в небо. Я продолжал сосать, чувствуя, как его пальцы вцепились в мои плечи. Я не думал, что рот наполнится спермой… так быстро, но ведь он весь занят толстым хуем, так что это не удивительно.

С некоторой опаской я сделал глоток, второй, а его хуй продолжал выбрасывать струйку за струйкой, и мой рот наполнился снова, и я снова сделал пару глотков. Описать вкус его спермы было сложно. Что-то совершенно новое, не похожее ни на что другое… сильно возбуждающее, и если завтра я встану рано утром, я снова пойду на пляж, и все это снова сможет повториться.

В коридоре раздались шаги, и я с сожалением убрал руку от стоящего хуя. Интересно, что в рассказе… этого… как же его имя… симпатичный страстный мальчик… на «к» его имя… мальчик? Но ему двадцать лет! Десятилетку, ну двенадцати-четырнадцатилетку я назвал бы мальчиком, но двадцатилетнего парня? Почему я воспринимаю его как мальчика? Почему я забыл его имя? Почему я вообще знаю его? Откуда? В его рассказе он тоже кончил мужчине в руку, и мне сразу же вспомнилась история моего детства… какого еще детства? Эта история на пляже была только позавчера…

Голова немного закружилась, и окружающая меня обстановка комнаты словно съехала куда-то набок, детали смазались, словно на картинах импрессионистов, и поверх нее стали появляться в резких чертах картины какого-то другого мира. Красные пустыни, голубые глазки девочки, смотрящей на меня влюбленно и открыто, блестящий на солнце фасеточный хрустальный купол…

Шаги приблизились и я автоматически вытащил обе руки из-под одеяла. Было омерзительно, с каким выражением на харе они стали бы протокольным голосом напоминать, что руки надо держать поверх одеяла. Я усмехнулся, представив себе их реакцию, если бы они видели, чем занималось позавчера на рассвете их чадо, которого они так фанатично ограждали от непотребных развлечений, и в этот момент еще острее захотелось, чтобы все это случилось еще раз. Он явно не местный, курортник, приезжающий погреться на крымском солнце, загореть тут дочерна и потом производить впечатление на остальных своими перекатывающимися мышцами и замысловатыми йогическими позами. Ну и чтобы поохотиться тут за местными мальчишками, приходящими стайками и поодиночке понырять за крабами и мидиями, и не отказывающимися от такого редкого впечатления, как массаж от мужика-йога. Кто знает, сколько местных мальчиков уже почувствовали что-то кроме массажа? Но улов в виде одиночного туриста-мальчика в любом случае был для него неожиданным.

Дверь в комнату приоткрылась и показалось лицо тетки. Пару секунд она с застывшим выражением смотрела на меня, затем вдруг ее лицо приобрело вид полного сумасшествия, глаза округлились, челюсть отвалилась, и она истошным голосом завопила.

- Ольга! Володя! Быстрее сюда, быстрее! Он очнулся!

Продолжая орать, чуть не захлебываясь, она ворвалась в комнату и нависла надо мной.

- Севочка, ты очнулся! Как ты себя чувствуешь? Позвоните Алексей Михалычу. Саша, ну что же ты, звони скорее, скажи, что Севочка очнулся!

Тряся телесами, в комнату протиснулась бабка, и за ней – мой отец. Из коридора доносился голос дяди, кому-то орущего в трубку телефона.

Вся эта свора сгрудилась вокруг меня, нависнув, выкрикивая какие-то вопросы, переругиваясь друг с другом. Все они чего-то от меня хотели, и более всего все это напоминало сумасшедший дом. Вся моя родня, и так уже прилично ебанутая, внезапно окончательно сошла с ума, и мне стало вдруг легко и весело, когда я представил, что всех их сейчас увезут в психушку и я стану совершенно свободным. Вся эта какофония длилась минуты две, после чего отец вдруг всмотрелся в меня, посерьезнел и выгнал остальных из комнаты. Постояв молча, он удалился и сам, дверь за ним закрылась и вновь наступила тишина.

Я потряс головой. Это что, это сон был такой? Они точно тут все были и визжали? Ну и бред… что происходит? Почему я не могу воспринимать окружающее нормально? Почему постоянно наслаиваются странные образы? Нет, странно другое. Почему я тут? Блять!

Я вылетел из раскладушки, так что она затряслась и чуть не сложилась пополам. Голова закружилась от неожиданного приступа слабости, колени задрожали и я чуть не потерял равновесие. Схватив занавеску, я помял ее в руке, подергал. Занавеска. Рывком отодвинув ее, я помедлил секунду и вышел на балкон. Двор. Сараи. Лестница вниз. Ошеломленный, я вернулся в комнату и сел на раскладушку. Медленно, со страхом осмотрел свои руки, ноги, живот. Тело мальчика лет тринадцати-четырнадцати. На большое зеркало в трюмо я посмотрел уже в состоянии, близком к панике. Лишь метр, и я смогу заглянуть в него, и показалось, что если я это сделаю, если осмелюсь заглянуть в него, то пути назад уже не будет. Закрыв от волнения глаза, я все-таки заставил себя встать, сделать два шага. Открыл глаза. Передо мной был я. Ребенок, пацан. Что-то глухо оборвалось в груди и упало. В глазах потемнело и я снова сел на раскладушку, чтобы не потерять сознание от слабости. Или от ужаса.

Дверь снова отворилась, и в этом глухом скрипе старых петель мне почудились торжественные звуки органа, словно сама вечность заглянула ко мне сюда, в старый дом почти в самом центре старого Севастополя. Заглянула, чтобы расхохотаться в лицо, одним дуновением стерев с лица земли все то, что я почитал надежным и прочным, в созидание чего готов был вложить свою душу и саму свою жизнь.

Я обернулся.

- Алексей Михайлович, - представился тщедушный и немного суетливый мужчина с портфелем, одетый в костюм, который казался неуместным и даже нелепым в этом летнем курортном городе. - Ты, Сева, меня не знаешь, но это неважно, - скороговоркой продолжил он, успокаивающе улыбаясь.

Он чувствовал себя неуверенно, и мне пришло в голову, что этот врач никогда не лечил детей. То, что он был врачом, как-то было ясно и без слов.

Он взял свой портфель так, словно собирался его открыть, затем передумал и поставил его на пол. Присев на край бабкиной кровати, он оказался боком ко мне и, неловко поворачивая голову, бросал в мою сторону короткое взгляды. Затем он повернулся так, чтобы видеть меня без этих выворотов шеи, положил руки на колени, словно примерный ученик, и улыбнулся той улыбкой, что без сомнения предвещала малоприятные новости. В этот миг мне как-то особенно очевидно стало то глубокое отличие, которое, словно пропасть, пролегало между этим тщедушным, правильным человечком и тем накачанным, подтянутым мужчиной, который так смело взял меня на пляже и породил тем самым во мне нечто совершенно новое и могучее. Словно тень, аромат того состояния, когда я валялся голым на пляже в руках взрослого мужчины, возник вновь, и я смог уловить суть его, смог выразить это в своих мыслях – тогда я был андрогином. Я был и мальчиком и девочкой одновременно, каким-то чудом не теряя, но совмещая эти две ипостаси. В его умелых руках я был отдающейся девочкой, которая словно выглядывала, вырастала из мальчиковой души. Ни тот, ни этот человек не были мне близки, я отчетливо это понимал, но все же первый подарил мне важную часть самого себя, а что может этот? Этот не может ничего. Он умер или вовсе не рождался.

- Сева, тебе наверное будет нелегко это понять… хотя в самом этом нет ничего ужасного. Дело в том, что примерно год назад с тобой случилась одна…  неприятность. Может ты перегрелся на солнце, а может тому причиной нехватка витаминов… ну откровенно говоря, я не знаю, почему, - он неловко улыбнулся и его руки пришли в движение, но затем снова успокоились на коленях, - но что-то такое случилось и ты потерял сознание. Оказалось, что это нечто особенное, мы называем это «летаргический сон». Наука не знает, почему некоторые люди вдруг могут впасть в летаргический сон и почему они иногда выходят из него. Но тебе сильно повезло, потому что у тебя это длилось лишь год. Знаешь, иногда люди проводят в этом состоянии и двадцать, и тридцать лет, а иногда…

Он замолчал и вздохнул.

- Вы врач? – Спросил я.

- Да, я психи… я психолог, так скажем. Я просто хочу убедиться, что с тобой все в порядке. Ты, наверное, испытываешь слабость, кружится голова?

- То есть, - медленно выбирая слова, произнес я в ответ, - Вы хотите сказать, что мне сейчас четырнадцать лет…

- Уже пятнадцать, Сева. Теперь пятнадцать.

- … и что я пролежал тут год, и теперь вот проснулся, и все пойдет дальше как было? То есть я пойду в школу, и скоро закончу ее, буду жить со своими родителями в своем городе в Подмосковье… и сейчас ведь коммунистическая партия, Брежнев… да?

Эмоции на его лице сменялись от заботливости до удивления, и, похоже, он был несколько дезориентирован.

- Конечно, Сева, но ты не беспокойся, все будет в полном порядке. Ты снова пойдешь в школу, в следующий класс, для тебя по сути ничего не изменится… тебе надо будет просто поработать, подтянуться, экстерном сдать пропущенный год, но ты ведь очень способный мальчик, и я уверен, что все тебе помогут, так что ты даже останешься в своем классе…

Я словно стоял на краю пропасти и размахивал мыслями, чтобы удержаться на краю и не упасть, поэтому я для начала позволил себе испытать грусть от того, что уже не смогу пойти завтра ранним утром на пляж и получить те захватывающие впечатления… но кто знает, может и в этом году он приехал сюда же?

Но слишком долго удерживать свои мысли от главного все равно было невозможно.

- Значит, все то, что со мной случилось… это лишь сон?

- Тебе что-то снилось? – Оживился он. – Это интересно. Ты мог бы описать это?

- Описать?? Это??

Видимо, мой вид показался ему не совсем здоровым, так что он напрягся и облизнул губы.

- Описать?? Описать то, как я закончил школу, поступил в институт, женился, развелся, работал, занимался бизнесом в стране, оставшейся на обломках СССР? Как я все бросил и уехал путешествовать за границу, встретил там… людей, работал в службе поиска инопланетян, участвовал в группах… в Чили… Улетел на Марс и построил там государство… рассказать все это?

Глаза его раскрывались все шире и шире по мере того, как я продолжал. Он покачал головой в изумлении и, казалось, не знал, что сказать.

- И Вы хотите сказать, что все это мне приснилось? Что ничего этого нет? Не было? И не будет? И нет всех тех людей, с которыми я жил, кого любил, вместе с кем все вот это…

Я замолчал, и до меня только теперь стало доходить. Я лег на раскладушку и взялся за голову. Психиатр что-то попытался сказать, но я, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать на него, выдавил из себя просьбу, чтобы он шел на хуй. Резко встав, он растерянно потоптался, взял свой портфель, открыл рот, закрыл его и боком вышел.

Я лежал и сквозь балконную дверь смотрел на улицу, на миниатюрный дворик, в котором играл еще маленьким ребенком.

Нет, это не было кошмарным. Это не было чудовищным. Это было гораздо хуже.

Я лежал и чувствовал, что воспоминания из сна медленно, но неотвратимо растворяются, исчезают.

- Маша, - прошептал я и что-то горькое наполнило мое тело.

Ее нет. Ее никогда и не было. Ее вообще, совсем никогда не было, и никогда не будет. Клэр. Прощай, Клэр. Ты всегда будешь со мной, хотя тебя никогда не было. Жюстьен, малышка. Мы так и не успели с тобой почти ничего, мы только стали узнавать друг друга, и только-только стали испытывать такую сильную близость. Прощай, Жюстьен, тебя никогда не будет. Реми, Сучка, Васка… Сага… Крис, вот как тебя зовут… прощайте, я никогда больше не увижу вас.

Я перебирал одно имя за другим, вспоминая его или ее лицо, вспоминая нашу дружбу или любовь. Я не мог, да и не пытался сдерживать слезы. Я прощался с каждым из них, и это прощание было каким-то абсолютно окончательным, невыносимым, ведь они не просто умерли. Они и не существовали. Их никогда не было и никогда не будет. Я потерял их всех. Разом. Безвозвратно. Я потерял жизнь и вернулся в клетку с ублюдочными родственниками, ублюдочными учителями и тупыми детьми. Я вернулся в мир СССР и руководящей роли КПСС, который еще будет тянуться и гнить десятилетиями. Я вернулся в мир без Селекции и информатора, без Фрица и Эмили, без надежд и близких людей.

Слезы перестали уже течь, и я, ошеломленный и опустошенный, лежал, вытянувшись как труп, и не было сил даже пошевелиться.

Наконец я встал, пошарил глазами вокруг, открыл шкаф. Мои вещи лежали на своем месте. Одев уродливые шорты и уродливую рубашку, я вышел из комнаты. Под трюмо лежали мои уродливые сандалии. Все было мне немного мало, но приемлемо. Даже не взглянув в сторону отца, молча стоявшего в дверях, ведущих в гостиную, и наблюдавшего за мною, я открыл входную дверь и, мягко щелкнув замком, закрыл ее за собой. Прохладный лестничный коридор вел на жаркую улицу. Раскидистые кусты с темно-синими ягодами. Причудливым образом сочетались чувства, словно я видел все это еще вчера и в то же время не видел уже очень давно. По каменной лестнице я спустился во двор, зажатый между домами, и от этого еще более жаркий под полуденным солнцем. Вышел на улицу. Ничего не изменилось, словно я в самом деле лишь вчера тут был.

Дойдя до Комсомольского парка, я не стал входить внутрь, чтобы не пересекаться с гуляющими тут людьми, а обошел его справа по тихой тенистой улочке.

Пересек дорогу, прошел мимо городского рынка и свернул направо, на аллею, выложенную плитами и ведущую прямо к причалу Артиллерийской бухты. Отходил паром на Учкуевку, и толпы курортников осаждали его. Дальше, у пристани, стоял длинный теплоход. Мне всегда хотелось забраться на такую громадину и полазать по ней.

Ворота городского пляжа были, как и положено, широко распахнуты, и отсюда было видно, что почти все лежаки, вытянувшиеся в несколько рядов вдоль моря, плещущегося о бетонный парапет, заняты лежащими и загорающими людьми. Я никогда не любил этого места и всегда быстро проходил мимо, туда, за угол бетонного пляжа, потом еще метров двести бетона, и уже затем начиналась дикая Хрусталка. Сначала мелкогалечный пляж, где мамаши выгуливали детишек, а потом уже и совсем дикий пляж с большими камнями.

В ворота я не пошел, ведь купаться я не собирался, а пошел левее, тем же путем, каким ходил рано утром. Не доходя до спуска, я свернул вправо и подошел прямо к самому краю пропасти. Отсюда открывается великолепный вид на открытое море, на Северную сторону и равелин, поэтому тут всегда располагались художники – и местные, и приезжие, и рисовали с поразительным упорством один и тот же пейзаж.

Трава тут сухая и выжженная солнцем.

Сев на самый край, я взглянул вниз, и мой взгляд легко нашел ту укромную полянку, на которой и случилась та захватывающая история. Легкое возбуждение снова пробежало по телу, и я решил, что завтра точно приду еще раз, ведь многие курортники имеют стабильную привычку отдыхать на одном и том же месте, так что шанс был.

Солнце стояло высоко и я пожалел, что не взял свою бейсболку, но если посидеть тут не больше часа, то и пофиг.

Значит, жизнь начинается заново. С нуля. Конечно, я могу избежать многих глупостей, но в любом случае я буду жить в тюрьме. В моем сне СССР развалился, но в реальности этот монстр просуществует еще лет сто, как и Северная Корея и Куба.

Я встал и подошел к сидящему метрах в десяти от меня семейству, разложившемуся тут на пикник. Попросил у них газету и женщина, покопавшись в сумке, дала мне вчерашнюю «Правду». Отойдя обратно, я полистал ее. Антиквариат… и вот в этом мне придется прожить всю жизнь. Или, напрягая все силы, попробовать вырваться, но это удавалось лишь единицам. Тут уж как повезет. И даже если случится чудо и я смогу поступить в подходящий институт и окончить его, если я смогу попасть на работу, где возможны зарубежные командировки, съездить несколько раз в социалистическую страну и заслужить право поехать к капиталистам, и если удастся, сбежав из-под надзора, попросить политического убежища, и получить его… сколько лет мне тогда будет? Сорок? И кем я буду? Нищим, без опыта реальной жизни… мне в любом случае не светит найти интересных людей, разделяющих ценности Селекции… да и Селекции никакой нет и не будет. Впрочем, я же могу ее написать прямо тут, живя в СССР. И что потом? Показать ее кому-нибудь и сесть в тюрьму или психушку? Найти несколько единомышленников и сесть уже вместе с ними, но по более тяжкой статье? Написать и попытаться переправить за рубеж, уже рискуя вышкой? И в моей жизни в любом случае не будет тех, кого я люблю. А может быть, сон – это то, что происходит сейчас? Может я сейчас сплю и вижу кошмар? Я Макс, которому снится, что он снова стал Севой, или я Сева, которому приснилось, что я Макс? Где тут что? Разве та жизнь была нереальной? Разве эта кажется сном? И если я сейчас сплю… а вдруг это протянется десять, двадцать лет? И я проживу тут мерзкую жизнь среди трупов и мудаков, а моя настоящая жизнь на Марсе пройдет мимо? И вдруг сейчас у моей постели стоят все мои пупсы, Маша, Жучка, Фриц? И не знают, что сделать, чтобы вернуть меня из летаргического сна? А я останусь вот тут? А вдруг..?

Новая мысль меня испугала. Я отбросил газету и встал. А вдруг, чем дольше я тут, чем больше верю в то, что это и есть реальность, и тем меньше шансов вернуться? Но что же я могу сделать?

Пропасть передо мной давала подсказку. Умереть в этой жизни, чтобы вернуться в ту? Но если вот так серьезно самого себя спросить, то ведь ясно, что то, что происходит сейчас, это и есть реальность. Ужасная, но реальность, и я уже начинаю забывать людей, которые были мне близки. Я помню, что пупсов было шестеро, но имена и лица троих уже не помню. Еще час назад я попрощался с каждым из них, а сейчас уже не помню. Я уже не смогу сказать, как устроен город на Марсе. Я сейчас даже не смогу четко сформулировать основы Селекции. Негативные эмоции убивают, догмы и тупость убивают, а что еще? Еще радостные желания. Да, если я потрачу время, если упрусь, то восстановлю Селекцию из моего сна, ну хотя бы в основном. Но вся та жизнь… она утеряна безвозвратно, и это уже не изменить.

Солнце стало понемногу опускаться и жара спала. Выжатый, иссушенный уничтожающей ясностью, я впал в какое-то анестезирующее безразличие. Я ясно видел, как образы моих любимых и близких людей становились все более и более блеклыми и расплывчатыми, и я со всей яростной несомненностью знал, что рано или поздно они исчезнут совсем. Внезапно я снова испытал резкий и отчаянный всплеск любви к ним, и снова, словно в последнем усилии искренности, их образы проступили так ясно, как будто я вижу их тут, перед собой, и снова откуда-то взялись слезы и я понял, что есть только один способ, чтобы не предать их всех забвением.

Солнце улетело стремительно вверх, а облизывающее прибрежные камни море бросилось мне в объятья, когда я сделал шаг вперед. То ли багровые, то ли багряные искры взметнулись перед моими глазами, застлав все собою, а затем медленно, словно кружа в неторопливом осеннем листопаде, растворились в набежавшей тьме.